Избранная луной

– Мама, это лишь наполовину мой народ, а по ночам они и вправду чудовища. Мужчины уж точно. Что бы с ними стало, если бы ты каждую третью ночь не смывала с них ночную лихорадку? Известно, чем бы все кончилось. Вот почему никто, даже сородичи по Клану, не должен знать дороги к норе Жрицы.

Тревога и страх придали резкости словам девушки, и она тут же пожалела о сказанном, заметив, как омрачилось лицо матери.

– Мари, имей в виду, ночью даже во мне дремлет чудовище.

– В ком угодно, только не в тебе! Про тебя я бы ни за что так не сказала! Ни за что!

– Но если бы не луна, я тоже превратилась бы в землерылиху. К несчастью, наши сородичи не умеют сами, как я, призывать луну, вот мне и приходится помогать им через две ночи на третью. Сегодня третья ночь, да еще и первое весеннее полнолуние. Наш Клан соберется, и я всех омою, чтобы открылись они любви и радости, не погрязли в тоске и гневе. Ты же все это знаешь, Мари. Что тебя тревожит?

Мари покачала головой. Разве скажешь маме, милой, доброй, умнейшей маме, которая одна знает о дочери правду и любит ее вопреки всему, что с недавних пор их мирок сделался ей тесен?

Ни за что не созналась бы девушка в подобных мыслях, как Леда никогда не раскрыла бы правду о дочери.

– Да так, пустяки. Наверно, полнолуние виновато. Я чувствую луну даже здесь, в норе, даже до ее восхода.

В появившейся улыбке Леды сквозила гордость.

– У тебя мой дар, а то и больший. Пойдем сегодня вместе, Мари. Надень свой лунный венец и раздели праздник с Кланом. Силу луны легче всего притягивать в полнолуние, а сегодня луна будет огромной и яркой, как солнце.

– Нет, мама, только не сегодня. Я устала терпеть неудачу за неудачей перед тобой, не хватало еще осрамиться перед Кланом.

Леда продолжала улыбаться.

– Верь матери. У тебя мой дар, а то и больший. Вот из-за этого «больше» и учить тебя тяжело.

– Тяжело? – Мари снова вздохнула. – Хочешь сказать, бесполезно?

– Полно преувеличивать! Ты жива, здорова телом и духом. Ни днем ни ночью, ни при луне ни без нее ты не впадаешь в тоску или безумие. Это главное, а остальное придет с опытом, только наберись терпения.

– Другого способа научиться нет, ты уверена?

– Уверена. Это так же, как с твоими рисунками: сколько ты трудилась над ними, пока они не стали оживать под твоей рукой!

– Рисовать куда проще!

Леда тихонько засмеялась:

– Кому как. – Но улыбка тотчас сбежала с лица матери. – Ты же знаешь, Мари, скоро я должна буду выбрать себе преемницу. Дальше тянуть некуда, женщины Клана заждались.

– Я пока не готова, мама.

– Тем более надо идти со мной. Встанем рядом перед Кланом, и ты попробуешь призвать луну. Пусть женщины Клана успокоятся. Пусть увидят, что я начала тебя учить, хотя пока и не объявила во всеуслышание своей преемницей.

Мари вздернула уголки губ:

– Начала учить? Леда, ты меня учишь с рождения!

– Ученица из тебя способная. И перестань называть меня Ледой.

– Тугодумка я, а не способная ученица, матушка!

– Ты не тугодумка, Мари. Ты многогранна: твой ум, задатки, достоинства – все многогранно. Со временем из тебя выйдет прекрасная Жрица.

В серых внимательных глазах Леды светилась мудрость.

– Но только если ты захочешь ею стать.

– Не хочу тебя разочаровывать, мама.

– Я никогда в тебе не разочаруюсь, какой бы путь ты ни избрала.

Леда вновь поморщилась от боли: по ее телу опять пробежала дрожь, а серебристый отлив кожи перешел с изящных кистей рук выше, на предплечья.

– Хорошо, пойдем, – решилась девушка.

Мать просияла:

– Ах, Мари, порадовала ты меня!

На время позабыв о боли, Леда поспешила в свою комнату. Было слышно, как она стучит горшками, роется в корзинах, как звякают хрупкие стеклянные пузырьки с целебными травами, настоями и мазями.

– Нашла! – Мать вернулась со знакомой деревянной чашей. – Давай-ка пройдемся по твоему лицу. Волосы тоже пора покрасить, но не сегодня.

Мари, сдержав вздох, подставила лицо, и мать нанесла на него грязноватую смесь, помогавшую хранить их тайну.

Леда работала молча: густо смазала дочери лоб, замаскировала выступающие скулы, нос, нанесла липкую серую глину на шею и руки. Завершив работу, она внимательно осмотрела Мари и легонько коснулась ее щеки:

– Ступай к окошку, проверь.

Девушка хмуро кивнула. В сопровождении матери она прошла в глубь помещения, поднялась по каменным ступеням в аккуратную нишу, вырубленную в скале, и отодвинула продолговатый прямоугольный валун. Теплый ветерок ворвался в комнату, лаская лицо Мари, словно материнская рука. Она глянула в образовавшийся проем – краски дня уже поблекли, небо на востоке потускнело. Мари подставила руку под льющиеся белесые лучи, затем поймала взгляд матери.

Глаза у Леды, как и у Мари, были серые, глубокие, отливали серебром. «До чего же это красиво!» – подумала девушка.

При свете полной луны из глаз дочери, точь-в-точь как у матери, струились серебряные лучи.

Кожа у обеих поблескивала. Девушка нежилась в лунном свете, пока ее тело наполнялось силой и покоем.

Томясь тоской по луне и таившейся в ночном светиле силе, Мари высунула в оконце руку с сомкнутыми пальцами. Она хотела зачерпнуть пригоршню лунных лучей, но вместо тонкого серебристого света на пальцах проступил желтый огонек закатного солнца. Рука дрогнула. Девушка отдернула ее, раскрыла ладонь и залюбовалась филигранным узором. Достаточно совсем немного солнца, чтобы он, изящный, яркий, появился на коже. Мари прижала руку к груди, и золотистый узор исчез, как исчезают сны после пробуждения.

У мамы ничего подобного не бывает. Мари во многом на нее не похожа.

Оконце закрыли.

– Ничего, девочка моя, возьмем-ка твой летний плащ. Он совсем легонький, не запаришься, зато…

– Зато рукава прикроют руки, ведь солнце еще не зашло, – закончила Мари.

Она осторожно спустилась с лестницы и подошла к корзине, где хранились плащи.

– Жаль, что тебе нужно таиться. Ах, если бы все было иначе! – Мамин голос звучал тихо и печально.

– Я бы тоже так хотела, мама, – отозвалась девушка.

– Мне очень жаль, Мари. Ты ведь знаешь, я…

– Ничего, мама. Честное слово, я уже привыкла. – Девушка, старательно придав лицу беззаботное выражение, повернулась к матери. – Может быть, когда-нибудь перерасту…

– Нет, девочка моя, не перерастешь. Отцовская кровь в тебе течет пополам с моей, и я ни о чем не жалею. Ни о чем, несмотря на все трудности.

А я жалею, мама. Жалею. Но вслух Мари ничего не сказала, а лишь основательно закуталась в плащ и вслед за Ледой покинула уютную норку.

2

Держась вместе, Мари и Леда вскарабкались на каменистый уступ, откуда виднелась Поляна собраний – на первый взгляд ничем не примечательный просвет среди болотистого южного леса. Меж ив и боярышника, остролиста и папоротника вился ручей. Он и плакучие ветви деревьев особенно притягивали взгляд. И не сразу, а со второго, а то и с третьего раза можно было сверху, с уступа, разглядеть, что скрывалось в гуще зелени. Там, на опрятных грядках под присмотром женщин Клана, росли ранняя капуста, кружевной салатный цикорий, пышный латук, посаженный к весне чеснок.

Леда притихла, потом радостно вздохнула всей грудью.

– Спасибо тебе, Мать-Земля, – заговорила Жрица, будто не дочь ее, а сама Богиня стояла рядом. – Спасибо, что даровала нам, Землеступам, умение получать плоды из твоего щедрого лона.

Мари тоже глубоко вздохнула, привычная к задушевной интонации, с которой мать обращалась к своей Богине.

– Пахнет лавандовым маслом, даже отсюда чувствую, – заметила Мари.

– Женщины Клана постарались на совесть, подготовили Поляну. Нынче ночью ни одна стая волкопауков сюда не сунется. – Помолчав, она указала на кострища, расположение которых было тщательно продумано. Лишь одно из них находилось посреди Поляны. Остальные были по ее краям, в ключевых местах, и рядом с каждым из них воткнули в землю факел – на случай, если большое скопление народа привлечет опасных насекомых.

– Понимаю, что костры для защиты, но как же они при этом радуют глаз, – заметила Мари.

– Еще бы, – согласилась мать.

– Скорей бы краснокочанная капуста поспела, – сказала Мари при спуске с горы к Поляне. – Как представлю ее с нашими маринованными каперсами, аж слюнки текут!

– Весна в этом году дружная, – одобрила Леда. – Может, на обратном пути прихватим кочан.

– Это единственное, ради чего стоило сюда прийти, – отозвалась дочь.

Леда глянула на нее строго.

– Мари, я тебя силой сюда не тянула.

– Да, мама, прости.

Леда сжала ее руку:

– Не волнуйся. Поверь в себя.

Мари закивала, но тут на нее налетело нечто вроде маленького смерча. Юное существо едва не сбило ее с ног, закружило в объятиях.

– Мари! Мари! Я так рада, так рада тебя видеть! Значит, ты здорова!

Мари улыбнулась бойкой девчушке:

– Да, здорова, Дженна. Я и сама рада, что пришла. – Она дотронулась до лунного венца на темных волосах Дженны. – Красота какая! Это тебе папа сплел?

Дженна прыснула совсем по-детски, будто ей шесть, а не шестнадцать лет.

– Папа? Куда ему! У него руки-крюки, и пальцы, говорит, не из того места растут! Я сама сплела.

– Молодец, Дженна, – тепло похвалила Леда и улыбнулась подруге дочери: – Ты на славу потрудилась: лаванда посередине здесь очень к месту. У тебя настоящий дар!

Дженна раскраснелась.

– Благодарю тебя, Жрица Луны. – Просияв, она отвесила Леде поклон по всей форме, с опущенными руками и раскрытыми ладонями – в знак того, что безоружна и не замышляет дурного.

– Да что ты, Дженна! К чему церемонии? Ведь это же мама! – удивилась Мари.

– Кому мама, а для меня Жрица Луны! – заявила Дженна.

– И друг, – добавила Леда. – Какое ремесло тебе больше по душе – ткачество или что другое?

Дженна начала робко, переминаясь с ноги на ногу:

– Я… я хочу ткать гобелены, такие как, например, в родильной норе.

– Значит, ткачество, – заключила Леда. – Сегодня же поговорю с Рахилью, чтобы взяла тебя в ученицы.

– Спасибо, Жрица Луны, – выпалила Дженна, и в глазах ее блеснули слезинки.

Леда взяла лицо девочки в ладони и поцеловала ее в лоб:

– Твоя мама сделала бы то же самое для моей Мари, если бы я прежде времени отправилась к Матери-Земле.

Мари придвинулась к подруге, взяв ее под руку.

– Да только ткачиха из меня не лучше твоего папы – твоя мама огорчилась бы.

– Зато ты что угодно можешь нарисовать! – сказала Дженна с придыханием.

– Жрица! Наша Жрица здесь! – донесся с Поляны зычный мужской голос.

Леда улыбнулась и весело замахала рукой.

– Твой папа, как всегда, первым из мужчин спешит ко мне.

– Папа всегда будет первым встречать тебя – и всегда будет первым в очереди на омовение. А все потому, что он души во мне не чает! – с гордостью откликнулась Дженна.

– Да, он тебя очень любит, – кивнула Леда.

– Ксандр – замечательный отец. – Мари улыбнулась подруге, а про себя подумала: к счастью для Дженны, Ксандр каждую третью ночь исправно торопится к маме. Иначе Дженне пришлось бы плохо, хуже, чем сироте. Ее растил бы нелюдь.