Часы в холле пробили полночь, когда я поднялась по лестнице и вошла в свою спальню, чувствуя себя измотанной до предела.

Моя спальня, которая служила спальней и всем моим предкам-женщинам, занимала почти половину второго этажа. Она располагалась в средней части дома. Это было очаровательное помещение с выступающими балками на потолке, множеством окон и величественным камином. По обе стороны от камина французские окна вели на широкий балкон, выходящий в сад. Лучшего места для завтрака весенним или летним утром просто не сыскать.

Риджхилл стоит на холме, куда ведет дорога Тинкер Хилл. Расположенный посреди рощи вековых кленов, он смотрит на озеро Варамауг. Когда знаменитая Генриетта Бейли, мой предок, строила этот дом, она тщательно все продумала и выбрала наилучшее место для хозяйской спальни. Из множества открываются замечательные виды, чудесные перспективы.

Подойдя к одному из окон и слегка раздвинув занавески, я стояла и смотрела на широкую водную гладь, видневшуюся в отдалении, за вершинами деревьев. Озеро – плоское, неподвижное, как горный хрусталь, а над ним яркие звезды усыпали все небо. Осенняя луна, серебристая, круглая, скользила в темных облаках; озерная вода светилась, и кроны деревьев были залиты сиянием.

Какая прекрасная ночь, подумала я, задернув занавески. Я разделась, натянула ночную рубашку и забралась в огромную старую кровать под балдахином. Выключив лампу, я натянула на себя одеяло, устроилась поудобней, надеясь, что скоро усну. Этот день, полный переживаний, измотал меня. День потрясения. День скорби.

Комнату заливал лунный свет. Целительная тишина. Я лежала, перебирая свои мысли: на первом месте был Себастьян. Так много всякого у нас было связано с этой комнатой. Так много наслаждений. Так много горестей. Я уверена, что здесь я зачала своего ребенка, его ребенка, которого я потеряла в результате выкидыша. И снова я стала размышлять – может быть, если бы этот ребенок родился, мы не расстались бы с Себастьяном. Кто знает.

В этой кровати он баюкал меня в своих объятиях, а я рыдала у него на плече о нашем ребенке, и он утешал меня. Как же может Джек называть его чудовищем? Ничего более далекого от истины и придумать нельзя. Себастьян всегда успокаивал меня, он был для меня добрым советчиком. И, кстати, для других тоже. Джек ужасно ошибается; в его суждениях о Себастьяне полно изъянов, так же как полно изъянов в его собственной личной жизни. Джек вечно шумит, вечно обвиняет других, особенно отца. Я люблю Джека как брата, но это не мешает мне видеть его в истинном свете.

Себастьян всегда был со мной, сколько я себя помню, – был с детства. Я не забуду тот день, когда он пришел ко мне. Это было после того, как мою мать нашли мертвой на нижней площадке лестницы, ведущей в погреб. Это случилось на его ферме. Я только что приехала из Манхэттена; Джесс, экономка моей матери, позвонила ему, как только я вошла в парадную дверь, и он тут же бросился в Риджхилл, полный участия ко мне.

Это был жаркий июльский день, необыкновенно жаркий даже для этого времени года, и я сидела на балконе этой спальни, обезумев от горя, рыдая, сердце у меня разрывалось; там он и нашел меня.

Восемнадцать лет тому назад.

Мне было восемнадцать, когда моя мать умерла. Кажется, что это было так давно. Половина моей жизни прошла с тех пор. И все же я все помню так живо, как будто это было вчера.

Я опять устремила взгляд в прошлое и вернулась в этот июльский день одна тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

* * *

– Вивьен… дорогая моя… я здесь! Я здесь, я с тобой, – говорил Себастьян, ворвавшись на балкон, подобно порыву ветра.

Я подняла голову и прищурилась, глядя на него глазами ослепшими от слез и яркого солнца, бившего ему в спину. Через мгновение он уже сидел рядом со мной на длинной скамье. Он с тревогой посмотрел мне в лицо; сам он был бледен и напряжен. Жилка пульсировала у него на виске, и удивительно синие глаза были полны грусти.

Вытерев кончиками пальцев слезы на моем лице, он обнял меня, привлек к себе, гладил, как гладят поранившегося ребенка.

– Ужасная трагедия, – бормотал он, дыша в мои волосы. – Я тоже любил ее, Вивьен, поэтому я знаю, как тебе больно. Я сам в горе. – Говоря это, он все крепче обнимал меня.

Я прижалась к нему.

– Это несправедливо, – рыдала я, – она была так молода! Всего сорок два года! Не понимаю, как это могло случиться. Как, как это могло случиться? Как мама могла упасть с этой лестницы, Себастьян? И зачем она пошла в подвал?

– Я не знаю. Никто не знает. Это несчастный случай, – ответил он, потом слегка отодвинулся и посмотрел мне в лицо. – Ты же знаешь, она затеяла в Риджхилле небольшой ремонт и на это время переехала ко мне. Но меня не было в Коннектикуте вчера ночью. Я был в городе, на обеде Фонда. Я встал на рассвете и поехал на ферму, чтобы успеть позавтракать с ней. А потом покататься верхом. Когда я приехал, там был такой переполох! Элдред нашел ее и вызвал полицию, сообщил Джесс и велел связаться с тобой. Когда я позвонил ей, ты уже ехала в Нью-Престон.

Я кивнула, но прежде, чем я успела что-либо сказать, горе опять охватило меня, и опять хлынули слезы. Себастьян утешал меня; он был очень добр.

Наконец, я сказала:

– Джесс считает, что мама умерла мгновенно. Ты тоже так считаешь? Невозможно подумать, что она мучилась.

– Джесс права, я уверен. Когда человек падает с такой высоты, все, наверное, происходит сразу… со страшной быстротой. Нет, я не сомневаюсь, она умерла мгновенно. Поверь, она не успела ничего почувствовать.

Вдруг я вскрикнула от боли – мне представилась мама, устремившаяся вниз – навстречу своей гибели. Себастьян опять прижал меня к себе, стараясь успокоить.

– Я понимаю, я понимаю, – бормотал он.

– Тебе будет не хватать ее, Себастьян, – прошептала я чуть погодя, – ты ведь тоже любил ее.

– Да.

Я спрятала лицо у него на груди и припала к нему так, будто, кроме него, у меня ничего не осталось в этом мире. В каком-то смысле так оно и было, он был для меня спасительной пристанью.

Себастьян гладил меня по волосам, по руке, бормотал ласковые слова. Я прижалась к нему еще сильней и почувствовала, что впитываю какую-то силу, исходящую от него.

Так мы сидели на балконе долго-долго, и в конце концов на меня снизошло успокоение, и слезы мои высохли. Он не пытался встать, и я тоже, и мы все сидели и сидели на скамье.

Вдруг я внутренне напряглась и затаила дыхание, боясь пошевельнуться. Со мной творилось что-то странное. Сердце колотилось: в горле пересохло, и оно сжалось.

Кровь бросилась в лицо; я прекрасно поняла, что происходит, слишком хорошо поняла. Мне захотелось, чтобы он перестал целовать мои волосы и поцеловал меня. Я хотела ощутить его губа на своих. Мне захотелось, чтобы он гладил мою грудь, а не руки. Сам того не сознавая, он возбуждал меня эротически. Мне хотелось, чтобы он ласкал меня. И совсем не хотелось, чтобы это кончилось.

Я не осмеливалась пошевелиться в его объятиях. Не осмеливалась посмотреть на него. Он умел читать мои мысли: он всегда знал, о чем я думаю, еще тогда, когда я была девочкой.

И я сидела и ждала, когда эти необычные ощущения ослабнут, исчезнут. Я была смущена и растеряна. Как я могла испытывать подобное именно сегодня? Моя мертвая мать лежит в морге, и, может быть, в это самое время эксперт производит вскрытие.

Я содрогнулась в глубине души. Себастьян был ее любовником более шести лет. А теперь я хочу, чтобы он был моим. Я опять содрогнулась, ненавидя себя за эту чудовищную мысль, ненавидя свое тело, которое предало меня в такой момент.

К счастью, Себастьян, наконец, разжал руки и освободил меня. ПОдняв мое лицо, он легко коснулся губами моего лба. Он попытался улыбнуться, кажется, хотел что-то сказать, но промолчал.

Наконец, он промолвил тихо и заботливо:

– Я понимаю, дорогая Вивьен, тебе очень одиноко, но у тебя есть я. И ни о чем не беспокойся. Я буду заботиться о тебе. Знаю, что не могу заменить тебе мать, но я твой друг, и буду с тобой всегда, когда понадоблюсь.

Я кивнула головой:

– С того самого дня, как ты нашел меня в беседке, с той первой встречи, я всегда чувствую твою заботу, Себастьян. – Эти слова были истинной правдой.

Он опять попытался улыбнуться, но без особого успеха:

– Ты можешь всегда обратиться ко мне, если у тебя возникнут трудности, и я помогу тебе – это я обещаю. – Он слегка вздохнул и сказал как бы про себя: – Ты была таким милым ребенком. Ты тронула мое сердце…

* * *

И вот он умер, и больше не сможет заботиться обо мне, и моя жизнь без него станет гораздо беднее. Я уткнулась лицом в подушку, и прошло немало времени прежде, чем слезы мои высохли.

Наверное, я так и уснула: потому что когда я проснулась, солнечный свет уже лился во все окна. Ложась спать, я забыла задернуть шторы: начинался новый день. Я слышала за окнами птичий щебет, издали доносился гогот канадских гусей, плывущих по озеру.

Взглянув на часы на тумбочке, я обнаружила, что еще только около семи, и опять спряталась под одеяло, решив немного понежится в тепле и уюте. И вдруг реальность ворвалась в мое сознание, и с мучительным содроганием я вспомнила все, что случилось вчера.

Себастьян умер. Я никогда больше не увижу его.

Я лежала без движения, глубоко дыша, думала о нем, вспоминала разные разности, всякие пустяки. Восемь лет, как мы развелись, и за последние три года я не очень часть виделась с ним. Но до этого в течение двадцати одного года он был очень важной и неотъемлемой частью моей жизни. Двадцать один год! Для меня это число счастливое. Мне был двадцать один год, когда Себастьян стал моим любовником.

И вот я вижу его так ясно. Я вижу его в точности таким, каким он был тогда. В 1979 году. Мне – двадцать один год. Ему – сорок один. На двадцать лет старше меня: но он никогда не выглядел на свой возраст.

Закрыв глаза, я представила себе, как он входит в библиотеку. Это было ночью, после дня моего рождения. По этому поводу Себастьян устроил фантастический вечер у себя на ферме Лорел Крик, соорудив в саду два шатра, убранных цветами. Угощение было самое изысканное, вино превосходное, великолепный оркестр, ради такого случая выписанный из Манхэттена. Это был прекрасный праздник, пока Люциана все не испортила. К концу вечера она повела себя по отношению ко мне так отвратительно, что я была поражена, выбита из колеи и испугана мерзкими, злыми словами, которые она мне наговорила. Ошеломленная, оскорбленная, я убежала. Я вернулась в Риджхилл.

* * *

Подъехала машина, шурша шинами по гравию. Громко хлопнула дверца.

Через мгновение Себастьян ворвался в библиотеку, напряженный и бледный.

Чувствуя себя совершенно одинокой, я стояла у французской двери, ведущей в сад. У меня в руке скомканный носовой платок: слезы вот-вот снова хлынут из глаз.

Я никогда прежде не видела его таким: присмотревшись внимательней, я поняла, что он в полной ярости.

Он тоже всматривался в меня: его глаза казались кусочками синего льда на искаженном лице.

– Почему ты убежала, Вив, как испуганный жеребенок? – спросил он сурово. Потом пересек комнату несколькими большими шагами и остановился передо мной, глядя на меня сверху вниз.

Я молчала.

– Так почему же? – снова спросил он.

– Я не могу тебе сказать.

– Ты можешь сказать мне все, и ты это знаешь! Ты с самого детства всегда и все рассказывала мне. – Он был по-прежнему в ярости, но сдерживался.

– Не могу, и все тут. Об этом – не могу.

– Но почему?

Я все так же тупо смотрела на него. Потом затрясла головой.

– Не могу!

– Послушай. – голос его стал мягче. – Мы всегда были добрыми друзьями, ты и я. Настоящими друзьями-приятелями. Вивьен, прошу тебя, скажи мне что случилось, что заставило тебя убежать?

Я не ответила, и он быстро продолжил:

– Это Люциана, да? Она обидела тебя.

Я кивнула, но продолжала молчать.

– Она оскорбила тебя… она сказала что-то… что-то презрительно, да?

– Как ты догадался?

– Просто я хорошо знаю свою дочь, – воскликнул он. – Что именно она сказала?

– Себастьян, я не могу. Я не доносчица.

Он какое-то время испытующе смотрел на меня, потом кивнул сам себе.

– Честность – качество врожденное, особенно у тебя. Видишь ли, Вивьен, ты самый благородный человек из тех, кого я знаю, и хотя я понимаю твое нежелание ябедничать, я все же уверен, что ты должна рассказать мне все. В конце концов, это совершенно особенный вечер для нас обоих. Для меня было очень важно устроить тебе праздник, и я очень удивился, когда ты убежала, да еще в таком расстройстве. Ради Бога, скажи мне, что произошло.

Он был прав, конечно прав. Набрав побольше воздуху, я ринулась вперед.

– Она сказала, что усложняю тебе жизнь. Мешаю тебе. Что ты хотел бы избавиться от меня. Она сказала, что ты недоволен тем, что тебе приходится опекать меня, и тем, что тебе приходится платить за мое обучение в Веннесли.[4] Она сказала, я живу за счет благотворительности, что я – никто, всего-навсего отродье одной из твоих… – я запнулась и замолчала, не смогла продолжить и с трудом сглотнула.

– Давай дальше, – приказал он довольно грубо.

– Люциана… Она сказала, что я – всего-навсего отродье… одной из твоих шлюх, – прошептала я.

Он гневно сжал губы, и я ждала, что он вот-вот взорвется.

Но он не взорвался. Он только обескураженно покачал головой и проговорил напряженным голосом:

– Она лгунья, моя дочь. Иногда я думаю, Вивьен, что она самая умная лгунья из всех лжецов, которых я встречал. Она лжет искусней, чем Сирес, а это о чем-то да говорит. Но нередко она врет безрассудно и не слишком умно. ВОт как сегодня. Да, Люциана не слишком умна.

– Но ведь я не мешаю тебе, ведь нет? – прошептала я.

– Конечно нет! Теперь-то ты должна понять это. Разве я не доказал тебе, что я забочусь о тебе, о том, чтобы тебе жилось хорошо! А этот вечер? Я же устраивал его ради тебя, и делал это с великим удовольствием.

Я кивнула. Я не могла произнести ни слова. Не то чтобы язык меня не слушался, просто я была подавлена и злилась на себя. Как, наверное, смешно я выгляжу в его глазах! Наверное, он думает, что я не доверю ему. Он никогда не бросал меня, и я знала, что он – человек добросовестный, умеющий держать свое слово. Сколько стоит мое образование, одежда и содержание – все это не имело для него никакого значения. Деньги для него были пустяком. У него их было очень много, он их почти презирал. Или, может быть, мне так казалось. Конечно, он раздавал большую часть своих денег. Как глупо было прислушиваться к словам Люцианы. Она сделала все это, чтобы выгнать меня, потому что ревновала меня к своему отцу. И вдруг мне пришло в голову, что эта ревность существовала и тогда, когда мы были еще детьми. А сегодняшнюю сцену она разыграла сознательно, и что гораздо хуже – я поддалась на эту уловку.

Он взял меня за подбородок и посмотрел в лицо.

– Ты плачешь, Вивьен? Дорогая моя, какой прекрасный был вечер и как грустно он завершился!

– Прости меня, Себастьян, – сказала я задыхаясь, – пожалуйста, прости.

Он прошептал, отерев рукой мои горькие слезы:

– Ну, ну, милая, ты ни в чем не виновата.

– Я не должна была слушать ее.

– Конечно, – согласился он. – И запомни: не нужно обращать внимания на то, что она говорит. Или на то, что говорит Джек. Он не такой плохой человек, как она, и не лжец, но и он не всегда честен.

– Я не буду слушать ни его, ни ее, – обещала я и подалась вперед, вглядываясь в его ярко-синие глаза, которые смотрели на меня с таким участием. Лицо мое было напряжено. – Пожалуйста, скажи, что у нас все хорошо.

Он вдруг улыбнулся, в уголках глаз появились морщинки.

– Ничто никогда не будет стоять между нами, Вивьен. Мы для этого слишком близки и всегда были слишком близки. Мы друзья на всю жизнь, ты и я. Это совершенно особая связь. Ведь это так, не правда ли?

Я кивнула. Говорить я не могла. Я была переполнена им, завораживающим взглядом его глаз, его мужским обаянием: и меня поглотил взрыв моих собственных чувств. Я хотела, чтобы он принадлежал мне, я хотела принадлежать ему в самом прямом смысле этого слова. Я пыталась что-то сказать, но слова не шли.

На лице его отразилось смущение, он вопросительно глянул на меня, глаза его сузились.

– Ты как-то странно смотришь на меня, – сказал он. – О чем ты думаешь?

Я прильнула к нему и поцеловала щеку. Наконец, обретя голос, я сказала: