Дива

— Тогда впрягайтесь, мои кони! Покатаете меня по бо­лоту — получите.

Они оба почуяли её безмерную власть, неожидан­но для себя повиновались и впряглись — каждый взял по оглобле. Дива же поставила бидон в телегу, сама кнут шила, коим и взмахнула над спинами:

Н-но, вороные!

Академики потащили телегу по болоту, а колеса вяз­нут, не разгонишься. А эта кикимора ещё кнутом щёлка­ет, понукает, покрикивает, словно кучер:

— Рысью марш! Ишь, застоялись! Шевелите копытами!

Кое-как они разбежались, перешли на рысь, Дива же Никитична всё равно стоит в телеге, машет кнутом и уже до спин достаёт, норовит по ушам попасть.

— Вскачь пошли! С ветерком прокатиться хочу!

Тучный столичный целитель выдыхаться начал, но Борута, напротив, силу почуял и понёс — ветер впрямь за­свистел в ушах. Кикимора развеселилась от скорости, бе­лое одеяние на ней трепещет, всхлопывается, а сама она лишь кнутом пощёлкивает то слева, то справа, указы­вая, куда телегу тянуть. Бидончик в телеге трясётся, под­прыгивает, того и гляди опрокинется. Один круг нареза­ли по топкому болоту, второй, на третьем Шлопак начал падать. Вышел из-под воли Дивы, то есть пересилил её энергетическое поле и шепчет:

— Давай её свяжем. Пока нас не заездила. А сосуд за­хватим? Ведь насмерть загонит, ведьма!

Борута бы никогда не посмел так бесцеремонно обой­тись с Дивой, но оглянулся, а в телеге вроде бы и в са­мом деле кикимора! Хохочет над академиками, щёлкает кнутом, потешается:

— Вы не кони вороные — мерины толстозадые!

К тому же Данила уже привык слушаться столичного целителя, в общем, сговорились, одновременно бросили оглобли. Они уткнулись в трясину, и Дива Никитична ку­барем полетела с телеги. И по инерции прямо мужикам под ноги! Тут они её схватили, да сразу и бросили: с рук кровь потекла! Все ладони изрезали в лохмотья! А кики­мора встала, отряхнулась и говорит:

— Экие вы глупцы! Привыкли Диву Никитичну ла­пать! А я не Драконина жена — я дева-недотрога!

Незадачливые лекари стоят, понурившись, пытаются кровь остановить — тщетно. Она же опять кнутом щёл­кает, сердится:

— Берите оглобли! Да не шалите более. Накатаюсь, по­лучите свой сосуд! Всякие знания заработать надо!

До самого рассвета катали они Диву Никитичну или кикимору, а может, ту и другую в одном лице: на Пижме иен нечистая сила на неё походила, потому как счита­лось, нельзя без вмешательства бесовщины так сохра­нить красоту и привлекательность. Академики уж го- тиы были взмолиться, попросить пощады, отказаться от всякой науки, ибо доведены были до полного изне­можения, но тут на острове, где Дор стоял, петухи зао­рали. Первый раз лекари оглянулись: вроде бы нет ки­киморы на телеге, один только бидончик стоит, однако в глазах всё плыло, туман густой, не разберёшь. Ког­да же во второй раз посмотрели, а и самой телеги нет! Академики просто бредут по болоту и руки так держат, словно оглобли тянут. Но позади, там, где след тележный кончился, бидончик стоит! Всё в тумане растаяло, толь­ко он, заветный, и уцелел!

Академики назад побежали, Шлопак схватил сосуд, открыл — полон парного молока, ещё тёплый на ощупь.

Первым он и приложился, да чуть не весь выпил! Боруте пришлось стучать ему и по плечам, и по голове, чтобы оставил немного.

Целитель наконец-то оторвался от бидончика, где было всего-то несколько глотков. Данила попробовал — в это тёплые, не успевшие загустеть после сепаратора сливки! Ещё коровой пахнут и по его гурманскому вку­су не самые добрые, от увядающего осеннего травостоя.

— Это не молоко, — рассеянно произнёс Борута. — это же сливки!

— Потрясающе! — воскликнул целитель. — Нам пре­поднесли сливки с Млечного Пути. Вкуси же их, Данила!

Он всегда говорил так выспренно и поэтично, если даже речь шла о чем-либо земном и обыденном. Шлопак был романтической и возвышенной натурой, чего как раз не хватало Боруте.

— Как бы вреда не было, — усомнился он. — С не­привычки...

Предупредить товарища хотел, однако вдохновлён­ный целитель заговорил уже афоризмами:

— Знания приносят печаль, но не вред!

Данила выпил остатки, всего-то со стакан, и тут почу­ял зуд во лбу чуть выше переносицы — такой же стойкий, навязчивый, как на копчике, прежде чем хвосту отра­сти. Руки теперь были свободны, он почесал, испытывая удовольствие, но через несколько минут ощутил в этом месте напряжение, будто чем-то тупым давят изнутри черепной коробки. И когда петухи на соседнем острове наорались и смолкли, у Боруты на лбу выросла крупная, розовая шишка...

4

 И вот королю с принцессой была обещана охота в этот сезон на самом высоком уровне, а на Пижме леший ходит! Это же международный скандал, если вместо медведя к Его Величеству выпрет див или дива! Мало ли что лешачьему отродью в голову взбредёт, оно же не понимает ни чинов, ни титулов. Лад­но Эдика приласкать: литовского иностранца все бабы целуют, а если принцессу чмокнет? Ещё хуже — короля так же, взасос?!

В общем, губернатор озадачил Недоеденного вытра­вить эту тварь из пижменского края и сам озадачился, подключил свои столичные связи, и вот теперь из Мо­сквы должна приехать целая бригада специалистов по ра­боте со снежным человеком. То есть учёных людей, кото­рые будто бы умеют с ними обращаться. Но это вряд ли поможет, потому как в местных лесах бродит самый на­стоящий див, а не обезьяна, дикарь какой-нибудь или снежный человек. Туземцы, кто договаривался и при­манил сюда лешего, кто знает его повадки и нрав, по­могать не станут, а самим учёным не сладить, будь они хоть академиками. Костыль в этом убедился: неугомон­ный, он на следующий день после охоты с губернатором велел егерям поправить лабаз, вечером на него засел, и в сумерках леший опять явился. Только на корточках по овсу не ползал и горох уже не жрал; подошёл в откры­тую с опушки леса и снёс крышу с засидки. Охотовед пы­тался взять его на мушку и выстрелить, но вдруг оторопь взяла и тяжесть разлилась по всему телу, будто в мышцы воды закачали. Ладно, пожёванная левая рука, но и пра­вая стала непослушной, замедленной, сигналы от голо­вы не принимала. А див выудил из лабаза Недоеденного, обнюхал всего, фыркнул и швырнул в овёс. Добро, тот спортом занимался, сгруппироваться успел, а то бы весь переломался. И хорошо ещё вездесущий Борута оказал­ся неподалёку. Третий глаз у него ещё не открылся, од­нако он уже им подсматривал, стервец, и знал, что будет, наперёд! Дождался он, когда леший удалится, подбежал, сгрёб Костыля, даже старой обиды не помня, положил в мотоциклетную коляску и скорее в Пижму.

Всё равно охотовед сутки пластом пролежал, и когда немного поправился, вздумал с ним помириться, из врага друга сделать. Предложил ему должность инспектора, на­чальника над егерями, зарплату с губернаторскими над­бавками, казённую машину и карабин, однако гордый колхозник отказался из-за своего непреклонного норова. Тут Костыль и заподозрил, что это собачник из-за обиды ему нагадил и зазвал лешего, однако всем известно, Бо­рута здесь ни при чём. Он бы и сам рад вступить в кон­такт, да только лешему это без нужды: раз есть договор с мужиками — а Недоеденный в этом не сомневался, — то чудище будет исполнять его в точности. Без ведома ле­шего ни один человек, тем паче пришлый, в лес не вой­дёт, гриба не сорвёт — не то что медведя взять.

Зарубина подмывало спросить, кто же они, эти мужи­ки-туземцы, что со зверем договаривались и лешачиху пригласили в район, однако выдавать себя было рано­вато. Тётка же расчувствовалась, по-матерински про­никлась к нему, считала, что Зарубина бог послал, иначе пришлось бы ночевать на обочине. Поэтому проситель­но произнесла:

— Человек-от почти за тыщу километров ехал. Нехо­рошо отправлять не солоно хлебавши...

— И чего ты предлагаешь? — грубо спросил её муж и скрежетнул новопоставленными зубами.

— Дак может Драконину вдову попросить? Дракоши нынче овсы сеяли, и медведи у них все сосчитаны.

— Ага! Станут тебе Дракоши чужого на своих медве­дей водить! Они москвичей терпеть не могут. Сама же Дива Никитична не поведёт?

Сама не поведёт, но ежели попросить, даст зятя.  Скажем: знакомый, в гости приехал...

Лучше сказать, что родня он нам, потому за него хло­почем. Кум, брат, сват, что-то в этом роде. А то не поверит.

- Скажем: будущий зять! — нашлась тётка. — Ната­щи кавалер!

Ты женатый, нет? — спросил попутчик.

— Да холостой он, — уверенно заявила его жена. — сразу видно!

Откуда тебе видно? Ему ведь лет сорок! Видно, бок­сом занимался, эвон какой нос. Нынешние девки таких любят...

— Я холостых мужиков сразу вижу, — похвасталась тетка. — От них дух такой исходит, ядрёный...

— Да уж, — ревниво проворчал попутчик, — в ком­сомоле ты хвостом повертела...

Для тётки это была больная тема, и она попыталась переключить внимание мужа на Зарубина.

—- Человек он хороший, подсадил, повёз и денег не спросил. Так бы пёрлись с сумками. Цего бы ему не по­мочь?.. Скажем, Натахин ухажёр. Натаха-то должна вот-вот приехать с практики. Если уже не приехала! Пускай у Драконей и поживёт. Зачем отдавать его Недоеденному?

 — Почему тогда у Драконей? Где логика? Если Ната­щи кавалер?

Тётка смутилась и что-то прошептала мужу — тот сер- ш то отпрянул.

— Да и хрен с ним, пускай пристаёт! Скорей бы V с кто-нибудь к ней пристал!

- Она же у нас девица! — возмутилась попутчица.

Девица? А кто с Дедом Морозом в обнимку фотался?

Жена ему рот заткнула.

— Ты что мелешь-то?! Сфоталась, ну и что? С ним все девки фотаются!

— А зачем в этом выставила, как его...

— В Интернете? Так это модно сейчас!

— Ну а почто голая-то снималась?!

— Почему голая? Это стринги называются!

— Ага, стринги: здесь черта и здесь черта. Больше нету ни черта...

— Натаха хотела показать, что ни деда, ни мороза не боится!

— Телеса она свои показывала, — обидчиво провор­чал попутчик и умолк.

— Всё равно, пусть вдова у себя поселит, — упрямо повторила жена, покосившись на Зарубина. — От греха подальше.

— Она поселит! И себе парня приберёт! Любит при­езжих...

Тётка вздохнула:

— И то правда... Но и к нам его тоже опасно. Залезет ночью к Натахе...

— Вот и будем до пенсии её кормить, если никто не за­лезет.

— Будем, а что остаётся? Теперь зубы вставили...

Обсуждали это так, словно Зарубина не было!

— Мне всё равно надо к Костылю, — не вытерпел он. — Лицензии к нему выписаны...

— Костыль тебя в лес не пустит, — заявил попут­чик. — И охотиться не даст, пока приказ губернатора не исполнит, дива не изведёт.

— А эти Дракоши дадут?

— С дракошами тебя ни один леший не тронет, — вставила тётка. — Тем паче со вдовой. Ей даже губерна­тор не указ.

— Как же так? — обескураженно спросил Зарубин.

— Дак Драконя-то был председатель! И Герой!

- Председатель чего?

Как цего? Объединённого колхоза!

— Но ведь колхоз у вас развалился?

Колхоз-то развалился, — восхищённо согласилась по­путчица. — Да только Драконя каждый день отправлял м 1'отьму молоковоз на три тонны. И ещё один перерабатынил на своём маслозаводе. При вдове так ещё больше стало.

Откуда же столько?

— А этого никто не знает, — заявил её муж. — Фено­мен природы. Известно точно, они дома только двух ко­ров держат, этих самых тряпочных, французских. Чтоб детишек парным молоком поить. И ещё нетелей на про­дажу, которых волки режут.

— Колхоза нет, а надои есть?

Бывший всегда откровенным, попутчик начал тем­нить или толком ничего не знал и строил предположения.

— Колхоза-то нет. Да ведь земля осталась. Драконя, можно сказать, с детства председатель. Его отец тоже был председателем, вот и научил. Сын далеко вперёд смотрел и перед самым крахом укрупнился — соединил три кол­хоза и леспромхоз в одно аграрно-промышленное хозяй­ство. У него столько власти в руках было — ого! Всю па­хотную землю, выпасы, сенокосы — всё под себя подгрёб. Колхозные леса и гослесфонд в придачу! А ещё со всех со­брал холостых молодых специалистов и выдал за них всех грех дочерей чуть ли не в приказном порядке. Одну свадь­бу гуляли. Куда бы теперь Костыль ни сунулся, председа­тель документы и карты на стол — везде его территория. Даже губернатор вынужден считаться. Поэтому Недое­денный арендует у него угодья, а в договоре всё прописа­но. Вроде даже звери принадлежат колхозу «Пижменский Шродок». Будто у Дракони каждый медведь с биркой. Ко­стылёвы гости стрелят зверя, станут шкурать, а него в ухе написано чей. Так Борута говорит, сам видал...

— Может, у вас и речка Пижма молочная, с кисель­ными берегами?

— Вроде того, — подхватила тётка и глянула на мужа с укором. — Сказал бы уж прямо, нечего человека во­дить вокруг да около...

— Сама и скажи! Я экономическую базу обозначил.

— От нечистой силы молоко, — заявила попутчица. — Говорят, стада Драконины пасёт и кормит дивьё лесное. И от постороннего глаза прикрывает! Потому и масло по­лучается вкусное.

— Если пасёт сила нечистая, — в тон её мужу серьёз­но заметил Зарубин, — то молоко должно быть мерзко­го качества. Тем более масло!

— А ты занозистый мужик, — вдруг определил попут­чик, защищая супругу. — Вредный, всё с подковыркой... Или журналист, или из налоговой.

Зарубин вздохнул с сожалением.

— Не угадал... Хотя статьи иногда пишу... Просто лю­бопытно стало, откуда столько молока. Я же когда-то во­логодский Молочный институт закончил, зоотехническое отделение.

— Дак там наша Натаха учится! — изумилась тётка. — Ты местный, что ли? Вологодский? То-то я чую, как род­ной.

— Вырос в Грязовце, — с гордостью произнёс Зару­бин. — Есть у вас такой городок...

— Как же, знаем! — почти хором и весело восклик­нули попутчики.

Дорога из Москвы лежала как раз через этот город, и он свернул с трассы, заехал, чтобы побывать возле дома, где прожил чуть ли не половину жизни. Когда-то там жила бабушка, у которой он воспитывался с шести лет: отец служил в конвойных войсках и часто переезжал из одного лагеря в другой, поэтому Игоря оставили в Гря­зовце, чтоб ходил в одну школу. Раздолбанный, унылый и тщедушный городок ещё называли Грязенбург, одна­ко Зарубину он нравился. Можно было выйти из дома сразу в лес и собирать грибы, а в поле — землянику, что они с бабушкой и делали. Она и отдала его потом учить- сн в Молочный институт, поскольку всю жизнь прорабо­тала главным технологом на маслозаводе.

Бабушка давно умерла, поэтому он постоял возле дома, где жили уже незнакомые люди, посмотрел в окна на чужие занавески и отчалил на Пижму.

— А как в Москве-то очутился? — изумилась тётка. — 11омера-то у тебя московские! Всех наших после молоч­ного по колхозным фермам разгоняли!

— Дальше учиться поехал, — уклонился от расспро­сом он.

— Теперь ферм-то нету, куда Натаха пойдёт? К Драко­нимой вдове на ферму не возьмут. У них семейное пред­приятие... Девка умная и с виду — одно загляденье! Же­ниха бы ей доброго и взамуж отдать...

Зарубин прервал это откровенное сватовство.

— И где же всё-таки фермеры берут молоко?