Помоги проекту - поделись книгой:
- Завтра вечером,- перебил его толстяк,- приходи в мой дом по ту сторону стены. Я пришлю за тобой раба.
Горгий поспешил за Миликоном, соображая на ходу, хватит ли для поэта двух амфор жира, или придется пожертвовать три. Видно, этот пузатый - влиятельный человек при дворе, ничего не поделаешь, надо быть с ним в хороших отношениях.
Они вышли из дворца и остановились у массивных, обитых серебром колонн, подпиравших портал. Подскочили рабы с носилками, Миликон неторопливо взгромоздился, задернул полог. Рабы понесли его через широкую площадь, залитую солнцем. Горгий пошел следом. Раскаленные плиты жгли ноги сквозь подошвы сандалий.
Посредине площади перед храмом стояла четырехугольная башня старинной кладки. Сверкал, слепил глаза серебряный купол храма. Его литые бронзовые двери были затворены, по бокам дверей, как стражи, вытягивались черные головы неведомого божества. И опять подивился Горгий расточительству тартесских правителей. Все сплошь - серебро и бронза, как еще не додумались вымостить ими площадь…
Пересекши площадь, вошли в тень оливковых деревьев. Здесь, окруженные садами, стояли дворцы - были они гораздо меньше и ниже царского, но тоже крепкостенные и затейливые. Очевидно, в этой части города жили знатные тартесситы, царские придворные.
Распахнулись ворота Миликонова дворца, Горгий вслед за носилками вошел в тенистый двор с бассейном. Миликон сбросил одежды на руки рабов, полез, кряхтя от наслаждения, в бассейн. Поплескавись сделал знак Горгию. Тот проворно скинул гиматий и сандалии, спустился в прохладную воду. Миликон с усмешкой сказал:
- Когда высокорожденный зовет низшего в бассейн, он не должен ждать, пока низший разденется.
Горгий рассыпался в извинениях, Миликон властно его прервал:
- Помолчи, грек, И не вздумай на меня брызгать.- Он уселся на ступень, по пояс в веде, Горгию велел стать ступенью ниже.
Во дворе не было ни души, только бродили две-три диковинные птицы, обличьем похожие на цапель, но с пышными невиданно-прекрасными хвостами. Из глубины дворца доносились невнятные женские голоса
- Дошло до моего слуха,- начал Миликон,- что карфагеняне сожгли у Кирны фокейский флот. Верно ли это?
- Нет, господин…
- Называй меня - светозарный, И подумай, прежде чем говорить «нет». Будет лучше, если ты скажешь правду
- Это правда, светозарный. Сожжено в битве много кораблей, но потери карфагенян не уступают фокейским.
- Тем не менее,- жестко сказал Миликон,- уцелевшие фокейские корабли навсегда покинули западную часть Моря.
- Этого я не знаю, Когда я плыл сюда, наш флот стоял в Кумах.
- А в Столбах стоял карфагенский флот, не так ли?
Миликон пристально посмотрел на грека, в его черных и влажных, как маслины, глазах была усмешечка.
- Не знаю, светозарный.- Горгий обдумывал каждое слово.- Я прошел Столбы ночью и никого не видел.
- Никого не видел,- насмешливо передразнил Миликон - И никто тебе ничего не передавал?
- Нет,-твердо сказал Горгий,
Миликон огладил ладонями лицо и бороду,
- Нахальных лжецов мы отправляем на рудники,- медленно сказал он.- Но я буду к тебе снисходителен. Через пять дней ты поплывешь обратно с грузом, которого желаешь.
- Спасибо, светозарный. Боги тебе воздадут за доброту. Но… не знаю, удастся ли мне снова без помехи пройти Столбы. Ты сам сказал, что карфагеняне…
- Ты сам сказал царю, что Карфаген - ощипанная цапля. Чего же ты боишься?
Куда он клонит? - беспокойно подумал Горгий, призывая на помощь всю свою изворотливость.
- Конечно, это так,- сказал он.- Но груз, который я повезу, заслуживает особой заботы, а мой корабль почти не вооружен. Я бы предпочел, светозарный, сухой путь до Майнаки
Миликон провел указательным пальцем под носом Горгия.
- Сухой путь закрыт.
- Как Же так? растерянно спросил Горгий.- Мне говорили в Майнаке…
- Ты слишком разговорчив, грек. Я тебе втолковываю, что горная дорога закрыта гадирскими отрядами. Твой корабль будет набит оружием. Через пять дней ты отплывешь.- Миликон, крупно шагая по ступеням, вышел из бассейна, лег на сплетенное из камыша лож^. Закрыл глаза. Добавил, зевая:- дам тебе знать, когда нужно. С Амбоном торговли не задевай. Не разрешай своим людям бродить по городу. И помалкивай о нашем разговоре. А теперь ступай,
Горгий накинул на мокрое теле гиматий. Завязывая сандалии, сказал:
- У меня пропал матрос…
Миликон открыл глаза, приподнялся на локте.
- Когда? Как зовут?
Выслушав рассказ об исчезновении Диомеда, сморщился, поковырял пальцем в ухе. Звякнули кольца серебряных серег
- Я узнаю, где твой матрос. Ступай.
Пир у поэта Сапрения
Широкая проезжая дорога, рассекая Тартесс на две половины, тянулась с севера на юг, к базарной площади, к верфям и причалам порта, В восточной части города, пыльной и жаркой, изрезанной грязными протоками, ютился ремесленный люд - медники, гончары, оружейники. С утра до ночи здесь полыхали горны, тяжко стучали молоты, над плоскими кровлями стелился рыжий дым, смешиваясь с чадом очагов, с могучими запахами лука и жареной рыбы. Домишки тесно жались один к другому, были они высотой в человеческий рост - строить выше ремесленникам не дозволял особый царский указ.
В юго-западной части города, обнесенной крепостными стенами, жила знать. Дворцы здесь были обращены не и заболоченным, поросшим камышом берегам Бетиса, а к синей океанской равнине. К северу от крепости остров полого повышался, взгорье густо поросло буком и орешником, и тут, з лесу, на зеленых полянах, стояли загородные дома тартесских вельмож.
Сюда-то,
Пробираясь вслед за гонцом по темным лесным тропинкам, Горгий беспокойно думал о том, что принесет ему нынешний вечер. Все складывалось не так, как он полагал. Вместо привычной честной торговли - с криком, божбой, обильной выпивкой,- пугающе-непонятные разговоры с недомолвками. Запреты какие-то: с одним не торгуй, с другим не торгуй, сиди и жди… А чего ждать? Пока карфагеняне не заграбастают Майнаку? Тогда и вовсе не выберешься с этого нелюбимого богами конца Ойкумены… А дни идут, наксосский наждак как лежал, так и лежит мертвым балластом в трюме, и люди ропщут от здешнего пекла и запрета сходить на берег, и Диомед куда-то запропастился, и растут расходы (не похвалит за это Критий, ох, не похвалит!) Вот и сейчас он. Горгий, тащит, прижимая к груди, две амфоры с дорогим благовонным жиром, а ведь и обрезанного ногтя за них не получит, придется отдать задаром тому толстяку.
Не любил Горгий пустых расходов.
Но еще больше тяготило его мрачное предчувствие. В знойном небе Тартесса не появлялось ни облачка, но всем нутром, всей кожей ощущал Горгий приближение грозовой тучи. Пугал запрет Миликона идти сухим путем. Почему он велит обязательно плыть морем? Он-то не выжил из ума, знает, что у карфагенян целы перья в хвосте. Поди-ка ощипай такую цапельку - как бы самому не угодить ей в длинный клюв… И как понимать странный его намек:- «Никто тебе ничего не передавал?..»
Плюнуть бы на все, тайно продать корабль с грузом, разжиться быками и повозками и пуститься поскорее в Майнаку, подальше от хитросплетений здешних властителей. Но тогда - прощай, обещанная доля в Критиевой торговле, прощай, собственное дело…
Принести бы жертвы богам, умилостивить их, да вот беда: нет в Тартессе греческого храма. Здесь, как подметил он, знатные почитают бога Нетона и простолюдинам велят его почитать, но те чаще клянутся Черным Быком. Странное это дело: будто не одного они племени, властители и народ.
Под ногами у Горгия потрескивали сухие ветки, шуршала трава. Мелькнули впервые, за стволами деревьев, освещенные окна. Гонец и Горгий прошли в ворота и направились к дому. Доносилась музыка, за окнами метались тени. Горгий споткнулся о носилки, стоявшие у двери. Плохая примета, подумал он. Гонец, так и не промолвив ни слова, ввел Горгия в длинную залу. Шибануло в нос душным запахом благовоний, меда, распаренных тел. На низеньких мягких скамейках вокруг стола сидели пестро одетые люди. Пили, ели. Иные, отвалясь от стола, подхватывали за развевающиеся легкие одежды танцовщиц, что проносились мимо, притягивали к себе. Танцовщицы гибко, без улыбки, изворачивались, неслись дальше, кружась и быстро перебирая босыми ногами.
Ближе всех к двери сидел Литеннон, мелкозавитый щеголь. Он оглянулся на Горгия, поманил пальцем, подвел его к Сапронию, Поэт, навалившись брюхом на стол, держал обеими руками большого серого кота и громко спорил с соседом- одутловатым стариком с багровым лицом, тыкал пальцем коту в усатую морду. Кот озлился, зашипел, куснул Сапрония. Толстяк вскрикнул, сунул укушенный палец в рот, тем временем кот спрыгнул со стола.
Сапроний поднял на Горгия тяжелый взгляд.
- Господин,- начал Горгий,-дозволь мне…
- Сверкающий! - завопил Сапроний.- Как смеешь ты умалчивать мое…- Тут он увидал амфоры у Горгия под мышками. - А, ты, грек, который… Давай сюда!
Он вытащил затычки из горлышек, шумно понюхал одну амфору, другую. Было видно: понравилось.
- Как известно,- провозгласил он,- не люблю я чужеземцев, но тебе, грек, говорю: садись за мой стол, будь моим гостем. Эй, налейте греку вина!
Горгия усадили между одутловатым стариком и плотным плешивым человеком, который мало ел и все поигрывал зеленым стеклышком. Этого человека Горгий видел на царском обеде.
- Как тебе нравится Тартесс? - спросил плешивый, благодушно улыбаясь.
- Очень нравится… сверкающий.- На всякий случай Горгий решил наградить соседа титулом, как он уразумел, более высоким, чем «блистательный».
- Светозарный,- мягко поправил сосед.- В Тартессе есть на что посмотреть. Видел ты башню Пришествия?
- Тут много башен, все они Очень хороши.
- Я говорю о башне Пришествия. Она стоит на храмовой площади. Видишь ли, грек, в далекие времена в Океане погибло великое царство. Уцелело немного сынов Океана, они доплыли до этого берега. Сыны Океана покорили здешних варваров и основали Тартесс, и позднее в их честь была поставлена башня Пришествия. В нее нет хода.
- Очень интересно, светозарный,- сказал Горгий, А сам подумал: верно, значит, что властители здесь - иного племени. И еще подумал: пусть она провалится, твоя башня. Выбраться бы поскорее отсюда…
Вдруг он поймал себя на том, что пялит глаза на юную танцовщицу. Она плавно неслась вдоль стола, ее распущенные волосы черным потоком лились на узкие обнаженные плечи, руки извивались, а лицо было неподвижно, и глаза полуприкрыты веками.
Горгий придвинул к себе блюдо с жареным кроликом, обложенным пахучими травами: лишний раз поесть никогда не мешает.
- От сынов Океана и пошло тысячелетнее царство Тартесса,- продолжал между тем плешивый лайковым наставительным тоном.
- Оно и вправду стоит тысячу лет? - спросил Горгий.
- Нет, меньше. Но в заветах сказано, что царство простоит тысячу лет. Вам, грекам, не понять величия Тартесса: вы поглощены грубыми заботами о торговле, и история ваша бедна. Вы приносите богам в жертву несъедобные части животных, и ваши боги за это лишили вас высшей радости - понимания Сущности Сущности. Разве не так?
Горгий быстро прожевал кусок, почтительно ответил:
- Ты прав, светозарный. Я всего лишь торговец и не задумываюсь ни о чем таком… Размышления в нашем деле приносят одни убытки…
- Нет! - рявкнул тут одутловатый старик на всю палату.-Не стану я покупать старого лежебоку!
- Ему всего пять лет,- возразил Сапроний, сердито тряся подбородками,- и он обучен охоте.
- А что проку? Он даже хвост не может держать палкой. Мне нужен молодой, сильный кот, а не дряхлая развалина!
- Если бы это сказал не ты…- недобрым голосом начал Сапроний.
Но старик был пьян и не обратил внимания на угрозу. Он трахнул серебряной чашей по столу, расплескав вино, и закричал:
- Это не кот, а ходячее блюдо для блох! Клянусь Нетоном, я не потерплю, чтобы мне пытались всучить…
Он не докончил. Сапроний, взревев, вцепился в его бороду, Старик заверещал, замахал руками, попал Сапронию в глаз.
Танцовщицы завизжали, сгрудились в углу.
Плешивый сосед Горгия взглянул на дерущихся сквозь зеленое стеклышко, бросил негромко:
- Литеннон!
И тут же мелкозавитый щеголь кинулся разнимать. Он обхватил старика сзади. Старик размахивал руками, как мельница, брыкался ногами и угодил Сапронию в живот. Еще несколько пирующих ввязались в драку, и тут- видят боги! - началась настоящая свалка, и кто-то ударил Литеннона тяжелой серебряной чашей по голове. Тот мешком рухнул на пол. Вид хлещущей крови отрезвил дерущихся.
На Сапронии лица не было. Пот лился с него ручьями.
- Светозарный Павлидий,- пролепетал он, обращаясь к плешивому.- Это не я… я не виноват…
Горгий с ужасом взглянул на своего соседа: так это и есть тот самый Павлидий, о котором на днях рассказывал посланец Амбона, вольноотпущенник?..
Павлидий не отвечал. Поджав тонкие губы, он смотрел сквозь стеклышко на мертвого Литеннона. Драчливый старик на четвереньках заползал под стол. Горгию стало не по себе от зловещей тишины. Он осторожно огляделся - близко ли До двери - и встретился взглядом с Миликоном. Верховный казначей сидел в небрежной позе напротив, в его прищуренных темных глазах была знакомая Горгию усмешечка.
- Светозарный Миликон,- бормотал Сапроний,-это не я… Светозарный Павлидий…
Лицо Павлидия было непроницаемо. Он опустил стеклышко, спокойно сказал:
- Унесите,
И сразу все пришло в движение. Молчаливые рабы вынесли из палаты тело Литеннона. Снова грянула музыка, снова понеслись вокруг стола танцовщицы в развевающихся легких одеждах. Сапроний тяжело опустился на скамью, залпом выпил чашу вина.
- Бедный Литеннон,- вздохнул Миликон.- Он верно тебе служил, Павлидий. Тяжкая потеря.
Павлидий даже не взглянул на него. Тихим голосом он сказал, обращаясь к Сапронию:
- Ослепительный велел тебе сдать лишних котов, ты же, пьяная морда, затеял распродажу.
- Светозарный!-завопил толстяк.- Ты глубоко прав, называя меня пьяной мордой. Я… я заглажу провинность. Я напишу новую поэму о величии обожаемого царя Аргантония…
Он икнул. Раздался тонкий голос ученого Кострулия:
- Не следует сопровождать упоминание великого имени столь низкими звуками.
- Ну, он же не намеренно,- великодушно отвел удар Миликон.
Он притянул к себе ту черноволосую танцовщицу, на которую все посматривал Горгий, усадил на колени. Она попыталась высвободиться, но Миликон держал ее цепко.
- Послушай, Павлидий,- сказал он,- надо бы издать особый указ, запрещающий высокорожденным драться друг с другом. От блистательного и выше.
- До светозарных? - осведомился Павлидий.
Миликон усмехнулся в душистую бороду:
- Светозарных в царстве всего двое: ты и я. А я, как известно, не драчлив.
- Да, это всем известно,- благодушно согласился Павлидий.- Сам ты не дерешься.
Поделиться книгой: