Коготь и цепь [litres]

– Жилы не тяни, – подтолкнула Бану.

– Иттая скорее умная, чем сильная. Она знает, что не обладает талантами бойца, поэтому ее действия напоминают постоянную попытку избежать атаки. Она быстро анализирует происходящее, складывает одно к другому и, – Гистасп с несколько торжествующим видом развел руками, – успевает уклониться. Не всегда, само собой, но она старается.

– Да ей и не надо быть генералом, – махнула рукой танша. – Биться в авангарде ее тоже никто не пошлет. Просто я не могу наплевать на традиции: все мужчины и женщины танских семей должны уметь обращаться с оружием. Так что пока повозись с ними сам, а там видно будет.

– Как прикажете.

– И еще найди Ниима, скажи – пусть займется их обучением в сражении верхом. Хотя бы основы.

Гистасп нахмурился – уж больно Ниим незначителен в своем положении, чтобы тренировать танин Пурпурного дома:

– Может, с этим лучше обратиться к Руссе? Или опасаетесь, что они могут не принять бастарда…

– Не в этом дело. Просто из тех, кого я видела в деле верхом на коне, – Ниим лучший. А брата я верхом не видела. К тому же Руссе предстоит натаскивать Адара, для него это и так окажется ой как нелегко, не стоит усложнять брату жизнь. – Бансабира натужно выдохнула. – Если я не собью с Адара спесь, этот сопляк к моим годам станет совершенно невыносимым задирой с неугасимой манией превосходства.

Гистасп нахмурился еще сильнее, явно недоумевая:

– В таком случае почему вы не возьметесь тренировать брата и кузин лично? Просто распределите часть обязанностей между подчиненными, и у вас освободится достаточно для этого времени.

Бансабира терпеливо дождалась, когда Гистасп закончит, а потом повернулась к нему лицом и поглядела так, что командующий поперхнулся воздухом, в самом деле ощутив себя пустым местом. Что-то в духе: «Что тут сидит? Что это мне предлагает? Быть нянькой?»

Гистасп мотнул головой, приходя в себя.

– Да, кстати, – произнес он неуверенно, – если говорить о хороших конниках. Я тут вспомнил о вашем поединке с таном Маатхасом на берегу Бенры. Он ведь тоже очень опытен в бою верхом.

Бансабира уставилась на мужчину с нескрываемым изумлением. Поскольку Гистасп молчал, тану произнесла вслух:

– И какое это имеет значение?

– Ну, – растерявшись, Гистасп попытался объяснить, – просто он приехал.

– Кто? – не поняла Бану.

– Тан Маатхас. Вот сейчас уже, должно быть, въезжает в ворота города. Мне дозорный сообщил с четверть часа назад о путниках под лазурным знаменем. Я сказал, что сам вас найду.

К концу его монолога Бансабира глядела на умника совершенно круглыми глазами: надо же быть таким нахалом!

– Гистасп, – позвала танша тихо, но мужчина непроизвольно съежился, безошибочно учуяв нотки смертельной угрозы, – и ты все время молчал?

Мужчина понял, что это не последний вопрос и лучше пока подождать с ответами.

– Не боишься заиграться?

Гистасп, сидя, распрямился туловищем, со всей готовностью заглянул танше прямо в глаза и произнес все тем же немного легкомысленным тоном:

– Признаться, очень боюсь, тану. Знаете, когда-то я сам пришел к Сабиру Свирепому и набился к вам в сопроводители. Приключения ради. Да и покойный тан полагался на мой расчет… – Голос командующего внезапно потух. – В первый же год я сильно об этом пожалел. Знаете, почему? В отличие от вашего от…

Бану вскочила с места:

– Заткнись!

Сотники Серта и сам тысячник обернулись мгновенно. Танша молчала, бойцы замерли в ожидании, обнажив на ладонь мечи. Гистасп немного отодвинулся от госпожи: ему хорошо было видно, что взгляд у нее не только гневный, но частично даже умоляющий. Да, конечно, само собой, он идиот. Ясно же, что сегодня она надеялась избежать необходимости принимать решения и даже размышлять о чем-то важном. А тут мало того что Маатхас приперся не ко времени, так еще и он, Гистасп, со своими драматичными признаниями. Он просто жалок.

Гистасп опустил голову так низко, как позволял позвоночник, и пробурчал куда-то в землю:

– Прошу прощения, тану.

– Госпожа! – запыхавшись, окликнул подоспевший солдат из «меднотелых». Подбежав напрямик через двор, он склонился в поясном поклоне, а потом, не удержавшись, в этой позе схватился за бок. – Извините, – выпалил, с трудом распрямляясь. – В город въехала делегация Лазурного дома. Похоже, сам тан прибыл. Они двигаются к донжону.

Бансабира коротко взглянула на него. А, этот. Бану не знала его имени, но давно приметила парня среди солдат – чернобровый, белокожий, отлично сложен, словом, слишком красивый на фоне остальных. Бросается в глаза.

– Твое имя, – ледяным тоном скомандовала тану.

– М-мард, – заикаясь, представился «меднотелый».

Танша сделала едва заметный жест, будто движением брови веля посыльному убраться, пока не попал под горячую руку. Тот поспешил отойти в сторону шагов на пять.

– За удобство Маатхаса отвечать будешь лично, – вновь глянула Бансабира на Гистаспа. Тот поднял на таншу взгляд, откликаясь на голос, но встать с колена не посмел. – И помоги тебе Мать Сумерек, Гистасп, если тан хоть раз на тебя пожалуется.

Она мгновенно подобралась, развернулась и упруго взлетела по лестнице, скрывшись в донжоне. Хотя бы намека на ту, предыдущую Бану, которая ленилась даже вникнуть в смысл собрания, происходящего в полусотне метров, не осталось.

Гистасп спохватился, подскочил и быстрым шагом помчался в замок с другой лестницы, чтобы ненароком не наткнуться на госпожу. Мимоходом он вскользь прошелся взглядом по физиономии Марда. Кажись, парень только что спас его от позорной прилюдной оплеухи. Отвлек внимание тану, и этого хватило.

Гистасп торопился, размышляя над ситуацией. Конечно, сам виноват. Знал, что рискует безбожно, когда решил отложить главное сообщение. Но отказать себе в удовольствии посидеть рядом с Бану, как это бывало в походном шатре, и поговорить о чем-то не особенно принципиальном, даже о ерунде – не мог. Ладно, если Маатхас будет доволен, танша, может, не вспомнит, что грозилась всыпать ему, Гистаспу, по первое число. Обойдется как-нибудь.

Управляющий чертога давно получил распоряжение готовиться к приему гостей-союзников: Каамала и Маатхаса. Поэтому первым делом Гистасп кинулся к нему. Несмотря на все таланты, в организации бытовых дел Гистасп силен не был, так что сейчас зря торопился: как подступиться к порученному таншей, представлял слабо.

Бансабира между тем слегка похлопала себя по щекам, чтобы собраться с мыслями. Однако мысли никак не желали собираться – напротив, разбегались в панике с еще большей скоростью.

Весь этот месяц Бану неспроста нагружала себя работой так, что в самом деле если и поднимала голову от стола, то лишь для того, чтобы наведаться в какое-нибудь очередное здание с указаниями, проверками, чертежами. Если не можешь терпеть собственные чувства, если не хватает сил и опыта, чтобы разобраться в них, – усердно тренируйся, приумножай золото, распределяй время и людей, занимайся делами ежечасно, до того состояния, когда даже дышать станет утомительно. Бансабира отдавала себе отчет в происходящем очень явственно: науки Храма Даг и правда так просто не забыть.

Боль потери, растерянность, гнев и страх – от навалившейся ответственности за огромный танаар, за многие десятки тысяч людей и, в конце концов, за собственную жизнь. Бану замерла посреди каменного коридора: она ведь так давно мечтала именно об этом! Семь лет под твердой и безжалостной дланью Гора, почти три года впереди армии, под беспрекословной волей отца – все это время она мечтала именно о том, чтобы наконец самой распоряжаться своей жизнью. И вот Праматерь преподнесла Бансабире чаемое на золотом блюде: богата, знатна, в расцвете лет, сама себе хозяйка!

Бансабира затряслась мелкой дрожью, все еще стоя в пустом коридоре. Да какая из нее хозяйка – обычная напуганная девчонка! Как оказалось, было здорово, когда за твоим плечом стоял кто-то еще, кто-то старше, мудрее, опытнее, да попросту важнее! Кто-то, кто мог решить все проблемы одним приказом, кто в любой ситуации, сколь бы скверной она ни была, мог, не спрашивая, сказать, что делать. Бану считала, что уже давно поняла, что подчиняться куда легче, чем управлять, но вся глубина пропасти между первым и вторым разверзлась перед ней только сейчас.

Приезд Маатхаса – слишком внезапный, ведь до сорокоднева еще пять дней! – всколыхнул то, что Бану предпочла бы наглухо утопить в себе. Ее чувства к союзному тану, как бы трудно молодой женщине ни давалось их определение, напоминали туго переплетенный клубок редкой дорогостоящей пряжи – распутывать не возьмешься, отдать кому-то пожадничаешь, хотя и понимаешь, что на целое платье все равно не хватит.

Сделав глубокий, прерывистый вдох, Бансабира закусила губу: теперь и с Сагромахом придется что-то решать самой. За спину отца больше не спрячешься. Хотя… Пожалуй, последний его приказ все еще дает танше возможность оттянуть нежелательный разговор, разобраться в себе, а если уж совсем не выйдет – обратиться за советом хоть к кому-нибудь.

Может, поговорить с дядей? Он ахтанат дома, он давно знает Маатхаса, и ему всяко больше восемнадцати лет!

Опомнилась тану, только когда раздались шаги стражников в конце коридора. Наскоро взяв себя в руки, Бансабира вздернула подбородок и решительным шагом направилась навстречу солдатам. Холодно осведомилась о том, где сейчас находится тан Маатхас с сопровождающими, и, выслушав, что «гости вскоре будут здесь», сделала жест ребятам идти куда шли.

Намотав еще несколько неспешных «кругов» по замковым коридорам, Бану наконец двинулась к парадному входу в донжон. Все равно дождаться Маатхаса спокойно ей не удалось бы, а минувшего получаса, как танше казалось, с лихвой хватило бы, чтобы, терзаясь волнением от предстоящей встречи, попросту свихнуться.

Когда тану Яввуз вышла на крыльцо, Маатхас с двумя сопровождающими (остальные остались перед парадной лестницей) уже поднимался. Едва заметив Бансабиру, он быстро опустил глаза и избегал встречаться с таншей взглядом до тех пор, пока не поравнялся с ней. Они давно не виделись, и сейчас тан слышал шум собственной крови в ушах.

– Благослови Иллана и Акаб, тану Яввуз, – сказал тан, поклонившись. Когда он распрямился, Бансабира наткнулась на такое знакомое и уже почти родное смешливое выражение чернючих глаз. Свита тана поклонилась Бансабире вслед за Маатхасом.

– Да пребудет с вами Мать Сумерек, – столь же вежливо отозвалась Бану, приветствуя сразу всех и радуясь в душе, что голос звучит ровно. – Я получила ваше письмо с соболезнованиями, благодарю за сочувствие.

– Ну что вы, госпожа, не благодарите в таких обстоятельствах. Это тяжелая утрата для всех нас. Я… – набрав в грудь побольше воздуха, Маатхас взял деловой тон. – Я бы хотел сразу прояснить один момент, тану. Мы приехали очень рано, полагаю, вы ждали нас в лучшем случае дня через три. Поэтому, если это причиняет неудобства, я со своими людьми могу расположиться в городе.

– Не говорите глупостей, тан, – ответила Бану, и Маатхас уловил нервные нотки в ее голосе. Раздражение, волнение, печаль, усталость, может, что-то еще, прикинул он в уме. – Мы с радостью примем вас и ваших людей.

Сагромах обезоруживающе улыбнулся:

– Хорошо. Тогда основную часть охраны я все-таки расквартирую в городе, а сам с этими двумя воспользуюсь вашим гостеприимством.

Бансабира не изменилась в лице, мысленно подивившись: оставляет подле себя всего двоих? Что он пытается сказать таким демонстративным проявлением доверия?

– Вы ведь помните Хабура? – продолжал Сагромах. Коренастый Хабур, знакомый Бансабире с начала похода, но особенно – по снятию осады, в которой танша едва не отдала душу Праматери, с глухим рыком улыбнулся, чем вызвал у Бану легкое недоумение.

– Конечно, – с непроницаемым лицом отозвалась танша.

Маатхас представил второго сопровождающего его бойца – Аргата, командующего «воителями неба», личной гвардией лазурных танов. Бану пригласила гостей в дом. Наскоро отдав несколько распоряжений, Сагромах отрядил своих вояк за стены чертога и поспешил в фамильный донжон Яввузов.

Бансабира шла немного впереди. Тан, с улыбкой и теплом в сердце окинув знакомую фигурку взглядом, поспешил догнать молодую женщину. Двое сопровождающих намеренно отстали: седоусый Хабур давно был в курсе происходящего и инструктировал товарища, который и сам уже представлял ситуацию.

Они двигались молча, пока наконец их не нашел управляющий. Бансабира передала гостей с рук на руки, попросила проследовать в отведенные покои, отдохнуть и вскоре прийти к ужину.

За столом собрались все Яввузы, Маатхас с сопроводителями, Гистасп с Гобрием, поэтому все прошло самым чинным образом. Бану старалась лишний раз не глядеть на гостя и вообще была удивительно молчалива. Только когда в конце трапезы Маатхас целенаправленно поймал ее взгляд, Бансабире пришлось, смирившись с неизбежным, отослать остальных восвояси. Все равно ведь рано или поздно придется остаться с ним вдвоем.

Когда закрылась дверь, Бансабира, толкнувшись ладонями от края стола, отодвинулась вместе со стулом и откинулась на спинку. Взгляд Маатхаса сам собой скользнул к треугольнику в основании ног, где характерной складочкой смялось танское платье. Он поспешил отвести взгляд, делая вид, что не имеет отношения к этому непроизвольному рефлексу и всерьез заинтересован отделкой стен и потолка в трапезной. Все-таки слишком непривычно видеть Бансабиру в по-настоящему женском одеянии, которое, когда танша сидит, подчеркивает плавные линии. Так непривычно, что даже легкие в ее присутствии невыносимо горят огнем.

– Мне показалось, – сказала Бану, изредка покусывая обсохшие губы, – вы хотели о чем-то поговорить, тан?

Сагромах сглотнул:

– Комплимент неуместный в такой ситуации, но вам невероятно идет черный.

Бану улыбнулась почти неуловимо, уголком губ.

– Мне показалось или вы хотели о чем-то поговорить, тан? – с небольшим нажимом повторила танша. Ну не говорить же ему, что подобный комплимент и впрямь звучит как издевка!

Маатхас оценил беззлобность упрека и по-честному постарался сосредоточиться на главном.

– Да, тану. Признаюсь, я прибыл раньше срока не без умысла. Я бы хотел попросить вас об одолжении.

– Все, что в моих силах. – Бану величественно качнула головой.

– Я хочу проститься с Сабиром Свирепым лично, до официального обряда. – Он посмотрел в глаза женщины с самой неподдельной надеждой. – Пока не поздно.

Пока не поздно, мысленно протянула Бану. Да, это вполне искренно. Душа умершего сорок дней преодолевает заснеженную северную пустыню с ее свирепствующими ветрами в сопровождении рубиноглазой собаки. И когда срок истекает, за умершим захлопываются врата Залы Нанданы, для этого мира он становится недостижим до тех самых пор, пока не вернется в него в теле младенца. Поэтому, если есть что сказать почившему напоследок, надо успеть раньше.

– Завтра утром, – не колеблясь, согласилась Бану. Такая просьба со стороны Маатхаса значила немало. – Я провожу вас.

Бану и самой хотелось бы наведаться в склеп, к отцу, на прощанье. Но так, чтобы рядом не было вездесущих родственников.

– Большое спасибо. – Было видно, как тан погрустнел.

– В остальном… – заговорила Бансабира через паузу. Голос ее звучал теперь уверенней. – Я надеюсь на ваше понимание: мне придется поручить вас заботам Гистаспа. Дел слишком много. Думаю, вы столкнулись с подобным, вернувшись на родину спустя такой-то срок.

Тан подтвердил. Никаких обид, отозвался Маатхас, он будет рад любой минуте, которую тану сумеет ему уделить.

В склепе было тихо и темно, пламени двух факелов едва хватало, чтобы осветить небольшую часть пространства рядом с надгробием Сабира. По традиции, через несколько дней после похорон или поминок кто-то из смотрителей вынимает погасший факел и устанавливает в кольце над могилой новый, чтобы пришедшие почтить память могли его зажечь. Так случилось и в этот раз. Тот светоч, что она принесла с собой, Бану закрепила в кольце над соседним, пока пустующим местом в склепе. Кто знает, возможно, оно уготовано именно ей?

Маатхас прочитал молитву, потом несколько минут стоял недвижно, обращаясь к покойному с чем-то, известным только ему. Закончив, Сагромах сел прямо на пол, облокотившись на гробницу, и Бансабира примостилась рядышком. Они сидели молча, не имея представления, сколько прошло времени.

– Он очень вас любил. – Раздавшийся в глухой тишине склепа голос Маатхаса одним своим звучанием внушил Бану тревогу.

– И я его, – отозвалась она не задумываясь, слушая, как их голоса отдаются эхом от толстых стен. Сделала до треска в ребрах глубокий вдох и тихонечко призналась: – Все, что я делала, я делала только для того, чтобы он гордился мной.

– Он и гордился, – без промедления заверил тан. – Вы даже не представляете как. Мы ведь часто с ним говорили, в… – Маатхас осекся, задумавшись, уместно ли сейчас говорить дальше. – В том числе о вас.

Бану не стала возмущаться, понадеявшись, что тан сам не задержится на остром углу. Сагромах не подвел.

– Сабир Свирепый был замечательным человеком, достойнейшим таном и отличным другом. Я знал его в пору, когда сам был еще мальчишкой. – Маатхас наконец вздохнул по-настоящему тяжело. – Видел, как он постигал мастерство боя, как он дружит с моим отцом, видел, как давит на него семья за безбрачие. Видел, как он любил, видел, – мужчина коротко посмотрел на женщину по соседству, – как родились вы и как он радовался. Он никогда и ни в чем не отказывал тем, кого считал друзьями. Кроме, – чуть бодрее, с легкой смешинкой поправил тан сам себя, – пожалуй, одного случая.

Маатхас вновь посмотрел на Бансабиру, и та, кожей почуяв, перевела на тана ответный взгляд.

– Впрочем, – Сагромах спокойно скользил взором по всему облику Бану, – я бы тоже пожадничал.

Он отвернулся, помолчал, а потом закрыл лицо рукой:

– Не вам мне это говорить, тану, но я потерял такого друга.

Бансабира молча прикрыла глаза.

В склепе больше не раздавалось ни звука. Такая удивительная тишина… Бану казалось, что после подземелий Багрового храма она не услышит ее больше нигде. Сейчас в ней было что-то особенно сакральное: будто молчанием Бансабира могла в последний раз прикоснуться к умершему отцу.

Когда Бану шевельнулась, чтобы встать, Маатхас вздрогнул от неожиданности.

– Мне нужно возвращаться, тан, – произнесла Бану скорее учтиво, чем как-то еще. – Поскольку факел у нас один, придется идти вдвоем, но вы можете вернуться сюда в любое время. Гистасп или дядя вас проводят. Я распоряжусь.

– Тану, подождите. – Сагромах удержался от того, чтобы поймать ее за руку, когда Бану вставала. Он поднялся следом, возвысившись над госпожой. Кожа мужчины в отсветах факела отливала бронзой, и танша не могла оторвать взгляда. – Я хочу сказать вам кое-что.

Приказав себе держаться бесстрастно, Бану изобразила во взгляде готовность слушать.