Анна

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Предыдущего убили в поединке. И того, что был до него – тоже. А до того ещё один погиб, когда акимовские пытались у нас табун увести. А того, что был до него, повесили во время бунта грабарей. Их проповедника как раз застрелил следующий председатель.

АННА. Не понимаю… это вы к чему всё?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. К тому, что без помощи мне не сделать что-то полезное. А ты умеешь слушать, Анна. И многое слышишь. Я ведь не прошу ничего, что тебе не по силам. Не прошу, чтобы ты со мной против стрелков на улицу вышла…

АННА. (В сторону). А может и зря, не просите-то. (К Председателю). А вы что – собираетесь? Против стрелков?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Если понадобится. Я же сказал – что-то полезное.

АННА. Хорошо.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Ты согласна?

АННА. Я же сказала. А теперь идите. Мне подумать надо. И прибраться. Муж вернётся после полуночи, как кабак закроют. Женщина должна встречать мужа порядком и накрытым столом.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Хорошо, Анна. И это…

АННА. Что ещё?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Спасибо тебе.

АННА. Да ладно.

Председатель уходит. Анна включает стереосистему, начинает убираться. Накрывает на стол. Некоторое время молчит, потом открывает заслонку у печи, и садится напротив неё. Закрывает глаза.

АННА. Некоторое время назад всё было по-другому. Настолько по-другому, что уже и никто не помнит это время. Есть такая примета: если надолго предоставить вещь саму себе, у этой вещи появляется характер. Появляется своё мнение. Сознание. И эта вещь уже не бывает больше та, что прежде. Когда это случилось с нами? Из-за чего? Вряд ли кто-то помнит. Тот-Кто-Слушает-Спящих, наверное, помнил. Но он мало с кем разговаривал. Говорил, что ему нечего сказать тем, кто убивает друг друга. Деревня всегда была сама по себе. А в последние годы – особенно. Нам, наверное, всегда этого хотелось. Быть совсем свободными. К нам приезжали и поселялись жить люди, имеющие мало представления о другой жизни. Бывшие зеки, пэтэушники, неудачники, сдвинутые мечтатели, романтики, мистики, сумасшедшие проповедники, сектанты… Наверное, в какой-то момент деревня стала таким местом, где сошлись люди, не представляющие для себя жизни без насилия. Зачем я всё это говорю? Вряд ли кого-то интересуют мои мысли. Наверное, именно поэтому я высказываю их здесь, одна, облекая их в такие умные слова и обороты, которыми у нас в деревне никто не пользуется.

Берёт в руки блестящую от сажи заслонку, смотрится в неё, как в зеркало.

Меня зовут Анна. Мне 22 года. Я училась в институте. На третьем курсе поехала автостопом под Москву. На рок-фестиваль. Встретила здесь свою любовь. Осталась здесь жить. Сначала мне всё даже нравилось. Похоже на голливудское кино. Потом мой ребёнок нечаянно застрелился, играя с пистолетом моего первого мужа. Потом мужа убили акимовские, когда он помогал своему другу красть себе жену. Потом я сошлась с Витей. Кому всё это интересно? Кому надо? Ведь о нас никто и не вспомнит. Даже если мы все умрём. Хлеб будут в Америке покупать… Тушёнку – в Китае… Ладно. Как там говорил председатель? Надо попробовать сделать что-то полезное.

Напевая «Их в живых осталось только семеро», в горницу вваливаются нетрезвые «Малыш» Витя, Серёга «Левша» Вяземский и «Одиночка» Колян. Анна быстро закрывает печь и уходит в соседнюю комнату.

ВИТЯ. (Вслед Анне). Анна, ты можешь остаться! Мы просто посидим – никаких секретов!

АННА. Спасибо, но мне что-то нехорошо. Я полежу.

КОЛЯН. То, за что я люблю новую жизнь – женщина твёрдо знает своё место. Правильно, мужики?

СЕРЁГА. Несомненно. Ты как считаешь, Малыш?

ВИТЯ. Я думаю, что, как и у всех порядков – тут есть две стороны. И самая неприятная из них, товарищи – это та, что с женщиной стало совершенно невозможно поругаться. Чуть что – Кодекс Отцов…

КОЛЯН. Ну, это не самое страшное…

СЕРЁГА. Одиночка прав, Малыш. Лаяться с женой – сомнительное удовольствие. К тому же достаточное количество любителей такого рода диалогов имели обыкновение поутру находить свои яйца в стаканчике рядом с кроватью… Спать-то, как ни крути, вместе – это настораживает, и выбивает из рук аргументы…

ВИТЯ. Я не спорю. Оно к лучшему. Что ж, товарищи – угощайтесь! Меня, согласно Кодексу Отцов, встречает порядок в доме и накрытый стол – а где у нас самогонка, я, слава Богу, и сам знаю…

Садятся, наливают, закусывают.

СЕРЁГА. Так вот, а я говорил о вчерашнем поджоге… это первый раз, когда подожгли не жилой дом, а административное здание, так, по-моему… Поправьте меня, товарищи…

ВИТЯ. Да нет, Левша. Тут ты прав.

КОЛЯН. И какого хрена это может значить?

ВИТЯ. Колян, я прошу тебя – не ругайся в доме. После захода солнца это ни к чему.

КОЛЯН. Прошу простить.

СЕРЁГА. Да ладно вам, товарищи – вы ещё через плечо поплюйте. Сколько можно! Все эти бабьи сказки только мешают вам самовыражаться… лучше объясните мне относительно поджога…

ВИТЯ. Левша, твой атеизм достаточно известен, чтобы не резать слух, и всё-таки я скажу тебе – не всё, что происходит на свете, умещается в журнал «Наука и религия» - особенно за 1971 год. Я знаю людей, которые не сплюнули вовремя – и загремели в объятия почивших родственников. Причём некоторые из них – по частям…

КОЛЯН. Это ты про Саню-Мотылька?

ВИТЯ. (Выпивает). А хоть бы и про него.

КОЛЯН. Тогда ты прав. Саня был парень что надо… только с головой не дружил. Что ты лыбишься, Серый? (Выпивает). Если я правильно помню, вся его вина в тот раз была в том, что он не стал молиться перед тем, как выйти потанцевать с братьями Шнайдер. И где теперь Мотылёк?

СЕРЁГА. Я вас умоляю, товарищи… хватит о приметах и сверхъестественном. Мотылёк мог хоть лоб пробить, молясь, и утопить весь кабак в своей слюне, сплёвывая – но если пить так, как он пил перед тем, как сцепиться с братьями Шнайдер… короче, дохлое это было дело, с самого начала. (Выпивает).

ВИТЯ. А помолился бы – глядишь, и выпил бы меньше. (Выпивает).

КОЛЯН. Точно. А кабы сплюнул вовремя – глядишь, и протрезвел бы! (Смеётся, выпивает).

СЕРЁГА. А всё-таки неясно с этими поджогами…

ВИТЯ. Да ладно тебе, Серёга! Пусть председателева голова болит! Это, в любом случае, его дело. Оно не касается стрелков.

СЕРЁГА. Не скажи, Малыш! А если, к примеру, следующим подожгут тебя?

ВИТЯ. Ну, горели пока только пустые дома…

КОЛЯН. Это точно. (Выпивает).

СЕРЁГА. Я гипотетически… ну, то есть если представить просто.

ВИТЯ. А если представить – тогда я живо найду этого партизана, и повешу перед кабаком. И в том тебе ставлю в свидетели моих слов револьвер и четыре патрона…

КОЛЯН. Здорово, Малыш! Клянусь своей пушкой, я буду участвовать в этой потехе, на хрен!

ВИТЯ. (Строго). Колян, я, кажется, просил…

КОЛЯН. Прости, Витя! Мой косяк… (Выпивает).

СЕРЁГА. И как бы ты это сделал, Малыш?

ВИТЯ. (Выпивает). Да проще простого! Во-первых, сделал бы засаду на каланче, и посмотрел бы, кто шляется по деревне по ночам. Потом проверил бы всех, у кого есть мотоциклы и просто бензин… и тебя в том числе, Серёга.

СЕРЁГА. Посмотрел бы я на того парня, который вздумает сунуться к моему мотоциклу. Это ведь должен быть просто чудо, какой отважный мужик.

ВИТЯ. То есть ты хочешь сказать, что во мне недостаточно отваги? Так, Сергей Вяземский, по прозвищу «Левша»?

СЕРЁГА. Я хочу сказать, что тебе было бы достаточно моего слова. Мы ведь не первый день знаем друг друга, точно?

ВИТЯ. Ладно. Твоего, может, и достаточно было бы… Ну, а потом я пригласил бы кого-нибудь, кто разбирается в следах, и посмотрел бы, чьи синие резиновые сапоги наследили возле библиотеки…

КОЛЯН. Резиновые? А с чего ты взял?

ВИТЯ. Подошва точь-в-точь, как на моих говнодавах, которые твоя свинья сожрала в прошлом году, Колян!

КОЛЯН. Лучшая свинья в мире! Когда она умерла, я даже плакал. Потому что…

СЕРЁГА. …потому что пить надо меньше, Колян. Ты даром, что пушку на бедро повесил, а как был слесарь, так им и остался. Только слесарь может по пьяни застрелить собственную свинью…

КОЛЯН. Левша, если я правильно слышу, ты сомневаешься в моей профпригодности?

СЕРЁГА. А если и да?

ВИТЯ. Стоп, товарищи! (Наливает). Если на то пошло, то Кодекс Отцов запрещает какие бы то ни было тесты в жилом доме!

КОЛЯН. Хера ли этот Кодекс, мать его!

СЕРЁГА. Упс…

Раздаётся выстрел. «Малыш» Витя встаёт из-за стола. В его руке – дымящийся револьвер. «Одиночка» Колян некоторое время сидит неподвижно, потом откуда-то из-под волос на его лице проливается струйка крови, и он падает навзничь.

ВИТЯ. Колян, я же просил…

СЕРЁГА. (Наливает). Давно пора было это сделать. Он всё-таки так и не стал стрелком.

ВИТЯ. Кодекс… Кодекс Отцов… Я убил человека в собственном доме, во время трапезы…

СЕРЁГА. Перестань причитать, Малыш! Лучше закопай его, или перекинь через забор соседям. Рядом с тобой живут свиноводы – они тебе только спасибо скажут.

ВИТЯ. Нет… то, что я сделал… это… неправильно.

СЕРЁГА. Перестань. Меня больше интересует, что ты там говорил относительно синих резиновых сапог… (Берёт рюмку Коляна, плещет из неё на пол, выпивает). Твоё здоровье, Одиночка. Так вот – с чего ты взял, Малыш, что они синие?

ВИТЯ. (Выпивает). С того, что обувку у нас обычно закупают в одном и том же магазине, в городе. А там резиновые сапоги продаются только синего цвета. Сколько себя помню… (Выпивает). Нет, всё-таки стоило выйти с ним во двор.

СЕРЁГА. Брось, Малыш. Я никому не скажу. Что касается стрелков – не уходит дальше стрелков. Так?

ВИТЯ. Так, Левша. Знаешь, иногда мне кажется…

СЕРЁГА. …что раньше было не так?

ВИТЯ. Ага.

СЕРЁГА. Брось, Малыш. Я читал в книгах – всё всегда так и было. Ну, может, немного не в том виде… Раньше – смешно сказать! – просто напивались, и протыкали друг друга вилами. И всё.

ВИТЯ. И всё?

СЕРЁГА. Ну, ещё женщин били просто так. Не за дело, а просто потому, что они слабее. И не могут дать сдачи. Воровали всё, что можно. Даже в церкви. Даже во время похорон. Дрались на свадьбах.

ВИТЯ. Да ладно…

СЕРЁГА. Клянусь Домом Вяземских! Я – стрелок в третьем поколении, Витёк! Я не болтаю попусту.

ВИТЯ. Кошмарное было время, наверное…

Звенит телефон. Витя долгое время роется в карманах штанов и куртки.

ВИТЯ. Да! Алло! Что? Что?! Да чтоб ты пропал, абонент! Я застрелил хозяина этого телефона на спор, в кабаке, три недели назад! Если ты хочешь за него отомстить – я здесь и никуда не денусь, пеленгуй звонок, и приезжай! А если тебе просто некуда девать время – включи свой долбанный телевизор и предайся блуду и онанизму, как вы все там, в своём трижды долбанном городе! (Выключает телефон). Тот-Кто-Не-Хочет-Спать всегда говорил – «кто говорит в сотовый телефон, говорит с дьяволом». Наверное, он был прав.

СЕРЁГА. Ладно, Малыш. Я, пожалуй, пойду… Слушай, давай разовьём завтра тему насчёт синих резиновых сапог, а? Мне понравилось – особенно в свете учреждённой председателем награды за Поджигателя. Не то, чтобы мне не хватало монеты – но всегда неплохо, когда ты можешь себе позволить кое-что сверх обычного? Или я неправ?

ВИТЯ. Ты редко бываешь неправ, Серега. Иногда я даже удивляюсь, как тебе это удаётся.

СЕРЁГА. Это приходит само с третьим десятком мертвецов. У тебя сколько уже, Малыш?

ВИТЯ. С этим (Кивает на тело Коляна) будет девятнадцать. Только вряд ли он считается. Так?

СЕРЁГА. Ну, в наше бесславное время можно засчитать и слесаря… я бы его считать не стал, но с другой стороны – что это у него торчит на бедре? Не пушка?..

ВИТЯ. Это его «Макаров», восемь патронов в магазине, один в стволе. Три запасные обоймы, пули разрезаны крест-накрест. За такие пули акимовские распинают на тележном колесе, но Колян не просил пощады, и сам её никому не давал.

СЕРЁГА. Тогда, стало быть, он стрелок. А раз так, то вписывай его в свой реестр, Витя Малышев, по прозвищу «Малыш». Ты победил его. А он лопухнулся. Всё честно. (Выпивает).

ВИТЯ. Поможешь мне перекинуть его через забор?

СЕРЁГА. О чём разговор! Тогда – по-честному? Мне – две обоймы и нож, пояс и оружие – тебе?

ВИТЯ. Обойма и пояс. Нож и пистолет – мои.

СЕРЁГА. Две обоймы.

ВИТЯ. По рукам. Бери его за ноги.

_Витя и Сергей уходят. Анна возвращается в горницу, снимает со стола скатерть, поднимает стул. Приносит из сеней воды и замачивает скатерть в корыте. Возвращается Витя, некоторое время с виноватым видом следит за действиями Анны. Потом подходит и обнимает её сзади. Анна снимает с себя его руки. _

ВИТЯ. Я его предупредил. Трижды. Он осквернил наш дом после Заката.

Анна молча смотрит на него.

ВИТЯ. Он ругался. Что мне оставалось делать? Я не могу позволить кому попало ругаться у себя в доме. Потому что… это… неправильно.