Горстка людей [Роман об утраченной России]

Вид у нее вдруг стал встревоженный. До того, что Адичке показалось, будто она снова дразнит его. Но он ошибся: Наталия была искренна.

— Это я боюсь наскучить вам, дорогая Наташа…

— Натали.

— …дорогая Натали… боюсь оказаться слишком старым мужем для вас. Вам следовало бы выбрать моего младшего брата.

Тревога была забыта. Наталия рассмеялась весело и звонко.

— Мишу? Но ведь Миша женат на Ксении! Как странно! Вы — старший, а женитесь последним! Вы сейчас скажете, что ждали меня… Нет, не надо, не говорите, я, кажется, догадываюсь… Пример окружающих заставляет вас опасаться брачных уз!

Она понизила голос; Адичка, несколько сбитый с толку, ждал, что она скажет дальше. Наталия продолжала с видом заговорщицы:

— Я слышала, что Миша изменяет Ксении, а у вашего второго брата Игоря с Екатериной дело всерьез идет к разрыву. Зато хоть бы одна сплетня о вашей сестре Ольге! Она счастлива со своим Леонидом? У них четверо детей, почти погодки… Но это ведь ничего не значит, правда?

Она говорила быстро, запальчиво, и он не пытался прервать ее. Как, однако, запросто прошлась она по личной жизни его братьев и сестры — его это шокировало. У Белгородских, как и во многих семьях, о некоторых вещах было не принято говорить вслух. Похождения младшего брата — да, он был наслышан о них. Но Миша просто еще не перебесился, это молодость в нем бурлила. Вообще-то он очень привязан к своей жене Ксении. Вот брак Игоря с Екатериной внушал больше беспокойства. Его, можно сказать, женили насильно. Адичка как старший чувствовал себя ответственным за всё и за всех, и порой это тяготило его.

Но теперь с ним была Наталия, и он даже не особенно вслушивался в слова, так приятен ему был сам звук ее голоса и сладкий, фруктовый запах, исходивший от ее густых каштановых, почти рыжих на солнце волос. Она пробудила в нем любовь, и это чувство окрылило его. Ему хотелось благодарить ее, целовать ей руки снова и снова. «Ты — самое дорогое, что у меня есть на свете», — подумал он, твердо зная, что посвятит ей отныне всю свою жизнь.

Наталия, должно быть, почувствовала силу его любви, и тон ее изменился. Голос стал почти умоляющим; это был голос маленькой девочки, которую Адичка еще помнил: давно ли он впервые увидел ее на детском празднике!

— Мы не будем сразу заводить детей, правда? Я нянчила четырех братьев и сестер. Теперь мне хочется долгих-долгих каникул.

— Все будет, как вы пожелаете.

В окружении елей, на зеленой лужайке, расцвеченной ландышами и незабудками, был построен загон. Хрупкие, грациозные лани одна за другой выходили из тени. Некоторые были совсем ручные, они узнавали Адичку и тыкались влажными мордочками в его протянутую ладонь. Другие держались поодаль, косясь на молодую пару задумчивыми глазами.

Тяжелые пряди волос сыпались на паркет, на стоявшие поблизости кресла. Одна завершила свой полет в камине, еще одна — на пороге. Наталия, трепещущая и напряженная, как струна, застыла посреди гостиной с портновскими ножницами в руке. Причитания Ксении и Екатерины, ее будущих невесток, позабавили ее ненадолго, но скоро надоели.

— Да замолчите же! — прикрикнула она на них. — Точно стая диких гусей!

Кроткая Ксения послушалась ее сразу. Она пыталась собрать рассыпанные пряди, не зная, куда их девать. Ксения была беременна на восьмом месяце, она с трудом нагибалась и быстро выбилась из сил. Смелость Наталии ошеломила ее. Эта нелепая выходка была выше ее понимания. Она даже не смогла бы сказать, была ли Наталия сердита, и если да, то почему; было ли ее решение остричь волосы заранее обдуманным или пришло внезапно.

Иное дело Екатерина. Она находила, что эта сцена театральна, устроена напоказ и отдает дурным вкусом. Наталия своим поступком нарушила приличия, отринула правила хорошего тона, с которыми обязаны считаться молодые девушки. Слыханное ли дело — взять и остричься! Как это грубо, как вызывающе! Наталия словно бы нанесла оскорбление лично ей, Екатерине, и через нее — вообще всему женскому полу. Ее негодование выдавало множество красных пятен, рдевших уже не только на лице, но и на шее и плечах. Это было ее кошмаром: чуть что — красные пятна. Она была уверена, что все смеются за ее спиной. А Ольга — та однажды заявила ей прямо в глаза: «Дорогая, ты, конечно, можешь похвастать самой тонкой талией и самыми красивыми зелеными глазами во всем Петрограде, но и по части нервов тебе равных нет. Попудрись и не заставляй нас лицезреть твои растрепанные чувства». Тогда не прошло и месяца с ее свадьбы с Игорем Белгородским. Два года минуло с тех пор, но Екатерина по-прежнему чувствовала себя чужой в семье мужа.

— Зачем ты это сделала, Наташа? — вопрошала Ксения тонким, жалобным голоском: это была ее обычная манера разговаривать.

— Натали.

— Натали! Наташа! Ты ведешь себя глупо, дорогая! — горячилась Екатерина.

Две молодые женщины стояли возле Наталии, которая подошла к камину и, глядя в венецианское зеркало, пыталась причесать короткие пряди. Ее азарт прошел. Она с тревогой всматривалась в свое новое лицо, не узнавая его. Лицо стало шире и в то же время как-то тоньше и было ни на что и ни на кого не похоже. Разве что, пожалуй, на ее четырехлетнего братишку.

— Ну и чего ты добилась? Волосы — это же лучшее, что у тебя было! — фыркнула Екатерина.

— Все тебе завидовали, — добавила Ксения.

— Вот еще, в ней ничего нет такого, чтобы я ей завидовала! Ничего!

Побледневшие было красные пятна зардели ярче прежнего.

Суматоха, поднятая молодыми женщинами, почему-то успокоила Наталию. Не обращая внимания на их стрекотню, она зачесала остриженные волосы назад и забавлялась перед зеркалом, изображая из себя мальчишку.

— Браво, дорогая, браво!

В ярком свете проема застекленной двери показался силуэт Ольги. Входя в комнату, она подобрала на пороге прядь волос. Ей было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что произошло.

Ольга, миловидная двадцатишестилетняя женщина, была натурой властной, что неудивительно: ведь она росла в Байгоре с тремя братьями. Их вместе воспитывали, и Ольга не отставала от мальчиков ни в науках, ни в искусстве, ни в спорте. «Я научилась ездить верхом, когда мне было два года. А через пять лет уже вовсю охотилась с собаками», — любила она вспоминать.

Несколько лет назад Ольга уехала в Петроград на медицинские курсы, познакомилась там с графом Леонидом Воронским и вышла за него замуж. У них родилось четверо детей. Но когда началась война с Германией, Ольга опять стала работать медицинской сестрой. В настоящее время она мастерски управлялась в двух больницах — сорокинской и деревенской, построенной их семьей в окрестностях Байгоры.

— Эти волосы, которые ты так безжалостно остригла, были твоим главным козырем, моя дорогая.

— Вот именно!

— И ты доказала, что можешь без него обойтись! Нам следует поучиться у тебя независимости!

Ольгина ироничная манера изъясняться была свойственна всем Белгородским. У них это было фамильной чертой — иронизировать над всеми и вся. Что-то вроде защиты от жизненных трудностей: не относиться к себе чересчур серьезно и ни в коем случае себя не жалеть.

Наталии хотелось ответить колкостью, так сказать, скрестить клинки с будущей золовкой. Она даже кусала губы от досады. Вот бы дать ей отпор, заставить опустить глаза, хоть немного сбить с нее спесь! Уже совсем скоро Наталия будет считаться ровней Ольге. Но пока она всего лишь младшая.

— Ничего, волосы быстро отрастут, — вступилась Ксения.

— Может быть, и быстро, но к свадьбе не успеют.

Ольга подошла к Наталии и окинула ее критическим взглядом. Ей было не до обсуждения девичьих причуд — она решала, что делать.

— У нас здесь есть прелестный чепец из старинных кружев. Пришьем к нему фату — вот и все. Под венцом будет выглядеть прекрасно, никто не придерется. Тебе очень пойдет, детка. Очень современно и очень по-французски!

Стук копыт донесся до гостиной, сперва далекий, потом все ближе, отчетливее. Вскоре зашуршал песок под копытами, послышался веселый смех Адички и его младшего брата Миши. Подоспевшие слуги подхватили под уздцы лошадей.

Радуясь случаю улизнуть от Ольгиных шпилек, Наталия выбежала на крыльцо.

Удивленные возгласы встретили ее появление. Братья смотрели на девушку с безжалостно остриженными волосами, не понимая — то ли это шутка, новая игра, то ли что-то стряслось. Наталия кружилась на месте и встряхивала головой, притворяясь, что ей все нипочем, хотя на самом деле это было далеко не так.

— Зачем вы это сделали, Натали? — дивился Миша. — С длинными волосами вы были такая хорошенькая!

Испугавшись, что и Адичка вслед за братом станет упрекать ее, Наталия поспешно отпарировала:

— Если хорошенькая женщина не боится изуродовать себя, значит, она красива!

На ее счастье, к ним уже семенила, выставив вперед свой круглый живот, Ксения. «Миша, Миша, Миша!» — звала она. Миша раскинул руки, обнял ее и приподнял.

— Женушка моя, тяжеленькая моя, сладкая моя женушка!

Ксения все еще держала в руке прядь волос. Он взял у нее эту прядь и восхищенно присвистнул. Потом спрятал ее во внутренний карман куртки.

— Я положу ее в мой медальон. — Испугавшись, что брату это не понравится, он добавил: — Это будет мой талисман, когда я вернусь на фронт. Ты только не ревнуй!

— Я вовсе не ревную. Я сделаю то же самое. Вы не против, Натали? Вы согласны оберегать нас?

У девушки пропало желание рисоваться и бравировать. Она смотрела на братьев, ожидавших ее ответа. Как они были похожи в эту минуту! Только Миша блондин, а Адичка брюнет. Но одни и те же голубые, красивого разреза глаза, одна и та же выправка. Наталия улыбнулась им в ответ:

— Я готова оберегать вас из медальона.

Только что отобедали. Служанки под присмотром дворецкого заканчивали убирать со стола. Они то и дело заливались смехом, от любого пустяка и просто так, возбужденные наступающими сумерками, ароматом цветов и предстоящей женитьбой барина. Люди Адички любили его и желали ему счастья. Но они привыкли служить холостяку с самыми непритязательными вкусами, которому легко было угодить, к тому же он часто и подолгу отсутствовал. Как-то поведет себя новая барыня? Ее молодость и короткая стрижка многих озадачили. Люди не знали, чего от нее ждать, — то ли дело Ольга, которая до этих пор была за хозяйку дома.

Большие застекленные двери серо-желтой гостиной были распахнуты настежь. Родные жениха и невесты и их гости расположились кто в доме, кто на террасе.

Две гувернантки — француженка и англичанка — сзывали детей, чтобы отправить их в постель. Самые маленькие уже засыпали, а те, что постарше, играли в войну; верховодила старшая дочка Ольги и Леонида, Даша, которую на французский манер все звали Дафной. Благодаря своему возрасту — семь лет — она пользовалась непререкаемым авторитетом, распределяла роли, выбирала себе адъютантов, исключала из игры всякого, кто мешкал исполнить ее приказ. Даже сестренки Наталии, хоть и были постарше, не смели ее ослушаться. Они лежали на траве, старательно изображая «немецкие и японские войска, наголову разбитые великой Россией».

— Пленных убивать! Никого не оставлять в живых! — командовала Дафна.

Дети стреляли из воображаемых винтовок.

— Саблями убивать, саблями!

Все повалились в кучу-малу.

Игорь Белгородский наблюдал за игрой с интересом, но не без горечи. Он думал о своих убитых на фронте друзьях, об отце, погибшем в самом начале войны с Японией. На коленях Игорь держал своего единственного ребенка, двухлетнего сынишку, которого он обожал. Малыш, радуясь, что отец с ним, терся щечками о шершавое сукно военного мундира, играл с блестящими пуговицами и тихонько что-то лепетал. Порой, осмелев, он дергал отца за ухо или за усы.

Игорь позволял ему все, он был счастлив. Потом, когда мальчик уснет, у него еще будет время подумать о своих заботах и невзгодах.

Тогда снова подступят мысли о войне, оторвавшей его от семьи, от ненаглядного сына. И об углублявшейся день ото дня трещине в отношениях с женой.

Екатерине никогда не нравилось в деревне. Почему-то именно ее кусали комары и осы, она одна обгорала на солнце. Она жаловалась на жару, боялась сквозняков и сырости, поднимавшейся ночами от пруда. На самом же деле Екатерина просто терпеть не могла Байгору; ей хорошо было только дома в Петрограде и в подмосковном имении ее родителей. В Байгоре она становилась нервной, вспыльчивой, а страдал от этого Игорь.

— Не мучай себя, сынок.

Перед ним стояла Мария, его мать, спокойная и ласковая, как всегда. С тех пор как Мария овдовела, она носила скромный, не бросающийся в глаза траур. Так она хранила память о муже. Но никогда не жаловалась и не роптала на судьбу. Всю свою любовь она отдавала трем сыновьям и дочери, понимая, что ее дети давно стали взрослыми и уважая в каждом личность. Если она и боялась за них, то никогда им об этом не говорила.

Ее рука легко коснулась лба Игоря. Он узнал сухую теплую ладонь, слабый запах мелиссы. Ему не надо было даже поднимать глаз: он помнил наизусть каждую черточку красивого лица матери, его все еще четкий овал, тяжелые каштановые волосы, уложенные в высокую прическу, которую с трудом удерживали большие черепаховые гребни. Игорю хотелось сказать матери, как сильно он ее любит и как тоскует о счастливой поре своего детства, о беззаботных годах в Байгоре, о студенческой жизни в Петрограде. Но можно ли двадцатисемилетнему офицеру царской армии признаться даже родной матери, что быть взрослым ему не по душе?

Наталия и пяти минут не могла усидеть на месте. Она то присаживалась к белому роялю, поднимала крышку и опускала вновь, кружилась на вертящемся табурете, то вскакивала, напевая первые такты шопеновского вальса, то принималась лихорадочно листать ноты. Адичка сидел поодаль, читая поэтический альманах. Когда они только познакомились, он пытался привить Наталии свою любовь к поэзии. К Пушкину, само собой, но любил он и новых поэтов, современников — молодых Блока, Есенина, прекрасную Анну Ахматову. Однако девушка ответила ему, что только романы — предпочтительно французские — волнуют ее и увлекают. И он твердо решил больше не докучать ей дорогой его сердцу русской поэзией. Зато ее страсть к игре на фортепьяно обрадовала его еще при первой встрече. Сам он неплохо играл на скрипке. Адичка уже мечтал о счастливых вечерах, когда они с женой, оставшись в Байгоре одни, будут музицировать.

Наталия присела на минутку рядом с Ксенией, которая укачивала на руках младшего ребенка Ольги, невозмутимого восьмимесячного карапуза. У ее ног примостился спаниель с влажными глазами, и Наталия рассеянно поглаживала его, почти не слушая будущую невестку, что-то ей рассказывавшую. Ксения увлекалась астрологией, она говорила о гороскопах, о расположении светил, Солнца и разных планет.

Англичанка наконец утихомирила своих воспитанников. Один за другим дети уходили с лужайки в гостиную, чтобы пожелать доброй ночи родителям, тетушкам, дядюшкам и бабушке. Но строптивица Дафна все не унималась:

— Кто первым добежит до липы?

Она обращалась к двум сестрам Наталии, восьми и одиннадцати лет, которые уже приготовились послушно отправиться спать. Искушение было велико, и девочки остановились в нерешительности.

— Я сказала, игры окончены! — прикрикнула англичанка.

Эта девушка лет двадцати совсем недавно поступила на службу к Ольге и Леониду. Несмотря на свою молодость и неважный русский язык, она неплохо справлялась с детьми.

Но сегодня случилось неожиданное — вмешалась Наталия:

— Пожалуйста, мисс Люси! Разрешите нам пробежаться наперегонки до липы! А потом они пойдут спать!

— Наперегонки! Наперегонки! — подхватили сестренки.

— Хорошо, только один раз, — сдалась мисс Люси. — Станьте в ряд, а я дам сигнал.

Услышав сигнал, Дафна сорвалась с места и понеслась стрелой. Она бежала, высоко и ритмично вскидывая ноги, словно не касаясь земли. Уверенная в своем превосходстве, Дафна уже предвкушала победу.

Яростный вопль девочки слился с победным кличем Наталии, когда та перегнала ее у самой липы и первой коснулась ствола. Дафна накинулась на нее и замолотила сжатыми кулачками по груди и животу. Наталия уворачивалась как могла:

— Перестань, мне щекотно!

Ее смех еще пуще разозлил Дафну:

— Это нечестно! Нечестно! Ты большая, должна была мне уступить!

Она даже расплакалась от обиды и разочарования. Подоспевшая мисс Люси оттащила свою воспитанницу и по-английски напомнила ей, что надо уметь проигрывать, если хочешь быть «а good sport».

Наталия прислонилась к липе, переводя дыхание:

— Нет, вы видели? Я ведь не обогнала ее сразу, хотя могла, я дала ей фору! И все равно победила!

— Не считается! Нечестно! — не унималась Дафна.

Мисс Люси силой потащила ее к дому, где взрослые, услышав крики, вышли на террасу посмотреть, в чем дело. Сестры Наталии брели следом. Сами себе не признаваясь, они разделяли негодование Дафны: нечего было Наталии вмешиваться в их игры. Еще много-много лет спустя, став, в свою очередь, взрослыми женщинами, они не могли простить этого старшей сестре. Но Наталия ни тогда, ни после не чувствовала за собой вины. Этот бег наперегонки с детьми, накануне свадьбы, по песчаной аллее Байгоры, остался одним из самых лучших ее воспоминаний. И в тот вечер, под липой, девушка уже знала, что так и будет.

«Я должна запомнить все это», — думала она полулежа в траве и с наслаждением вдыхая сладковатый запах липы и пряный аромат от клумбы с гвоздиками. Вот уже несколько минут звонили церковные колокола — Бог весть почему. Звонили весело, будто звали на праздник. Быть может, так приветствовали ночь?

В доме зажгли электричество. В окнах второго этажа сновали тени: горничные готовили спальни.

Она не видела, как он вышел, пересек террасу и спустился на аллею. Но зашуршавшие по гравию шаги она узнала и тотчас встала, протянув ему навстречу руки. Он взял их в свои и пылко поцеловал. Его встревоженный взгляд сказал ей о тех минутах, когда он, увидев, что ее нет, отправился искать ее; улыбка — о том, как он рад, что ее нашел. Наталия подумала, сейчас он попросит ее не гулять одной, но он промолчал.

Они не вернулись в дом, а пошли вместе по аллее. Шли медленно, шаг в шаг, прислушиваясь к последним птичьим крикам, к далекому лаю собак и еще неуверенному кваканью жаб.

Вдруг мелодичный хор голосов донесся из темноты, и Адичка ускорил шаг, направляясь в ту сторону.

Церковь стояла поодаль; вся белая, она четко вырисовывалась на темном фоне молодого ельника. Луна освещала три синих купола с тонкими золочеными крестами. Из распахнутых дверей лилась песня — просторная, полнозвучная; пели только мужские и детские голоса. То был хор певчих, созданный Адичкой; он специально привозил из Петрограда певцов, выбирая таких, которые сумели бы развить музыкальные задатки в его крестьянах. Но он не стал рассказывать ей о том, как лично прослушивал каждого, кто был наделен от природы красивым голосом; с каким вниманием следил за их успехами; как гордился, когда ему говорили, что его хор теперь не уступает лучшим столичным. В ответ на вопросительный взгляд Наталии он сказал только:

— Они репетируют величальные песни к нашей свадьбе.

— В этот час?

— Крестьяне сегодня работали допоздна. Сейчас самая страда, всегда надо пользоваться погожими днями, чтобы сеять, жать, поливать.