- Не рассуждать, курсант!

Лешик красноречиво похлопал себя по карманам.

- Тогда, мены, гоните бабки. И лучше в долларах.

- Ничего, карбованцами возьмешь.

"Мены" послушно зашарили по кошелькам. Из коридора потянулись измученные жарой курильщики. В числе прочих Евгений Захарович сунул в исчерканную чернилами ладонь зажеванную трешку. Поучаствовав в важном, поплелся обратно в кабинет. Сенека уверял, что быть добрым - просто. Надо только этого захотеть. Выпивший пиво добреет на глазах. Значит... Значит, хотеть пива - все равно что хотеть быть добрым. Стало быть, через час или два все они тут станут добрыми. Целый отдел добряков...

Прежде чем сесть за стол, он придвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер особой засекреченной лаборатории института. Откликнулся знакомый голос, и не называя имен, Евгений Захарович рассеянным тоном поинтересовался ходом эксперимента. Ответили уклончиво, осторожно и туманно. Таких ответов Евгений Захарович не любил. Сказав: "Эх, ты, а еще друг!..", он положил трубку. Рассеянным щелчком сбил со стола проволочную скрепку.

Пожалуй, из всего творящегося в здешних стенах эксперимент принадлежал к числу того немногого, что его по-настоящему волновало. Плюс окошечко кассы, из которого манной небесной вытекали выдаваемые неизвестно за что дензнаки, плюс зеленоглазая буфетчица из столовой с ароматной грудью и точеной фигуркой. Но если на дензнаки можно было покупать мороженое, а зеленоглазой буфетчицей любоваться издалека и вблизи, то загадки эксперимента оставались вне пределов досягаемости. Вокруг этих загадок роилась гора слухов, но в сущности никто ничего не знал. Вернее, знали все и обо всем, но отсутствовал главный компонент знания понимание. Они знали о госзаказе, знали о том, что куратором секретных работ являлся кто-то из правительства, но за всем этим мало что стояло. Кроме тех же упомянутых дензнаков, которые в виде ежегодных дотаций покрывали многочисленные долги института, позволяя завлабам и отдельным сотрудникам покупать дачные участки и вполне приличные автомобили. Соответственно складывалось и отношению к эксперименту - как к некому неиссякаемому финансовому источнику, дающему институту возможность держаться на плаву. Более серьезно эксперимент не воспринимали. Вполне возможно, что аналогичная точка зрения сложилась бы и у Евгения Захаровича, но однажды он побывал там, и мнение его враз переменилось. Теперь при одном только упоминании слова "эксперимент" мозг его делал охотничью стойку и чувственное восприятие, если его можно было, конечно, изобразить в виде локатора, немедленно разворачивалось в сторону незримых чудес, затевающихся на чердачном этаже института. Увы, секретчики, а их в институте работала добрая дюжина, блюли иерархию допуска, а Юрий - тот самый, что пару минут назад бормотал по телефону невразумительное, при всем своем презрении к конспирации изъясняться по телефону открытым текстом откровенно не решался.

Евгений Захарович дернул себя за ухо, с грохотом выставил на стол шахматную доску. И тут же засомневался - играть или не играть? Оптимист играет с собою в шахматы и всегда выигрывает, пессимист - напротив, всегда в проигрыше. А как назвать тех, кто вообще не хочет играть? То есть, - ни выигрывать, ни проигрывать?.. Евгений Захарович поморщился. Наверное, это или откровенные лодыри, или бесхарактерные тупицы. Значит, он лодырь. Жесточайший лентяй всех времен и народов. Лодырь, потому что тупицей Евгений Захарович себя не считал.

Рабочее отупение все больше опутывало мозг клейкой паутиной. Помассировав нижнюю часть затылка, Евгений Захарович попробовал вызвать в воображении бутылку пива, но увиденное отнюдь не взбодрило. Голова стремительно тяжелела - и к вечеру, он знал, навалится боль - огромное змееподобное чудовище, чтобы, разломив череп надвое, шершаво и жадно лизать обнажившийся мозг.

В коридоре кто-то торопливо бубнил:

- ...надо, пока не вернулся Лешик. Стул прибить к полу и конфетти в кепку. Где дырокол, Тамара? Кто видел дырокол?

Тяжело затопали ножищи. Дырокол - вещь важная. Почти незаменимая. С помощью дырокола изготовляют конфетти. Уже через полминуты целая группа добровольцев шарила по лаборатории, силясь разыскать дырокол. Евгений Захарович лениво прислушивался. Розыгрыши, что и пять лет назад. А в будущем эстафету подхватит и сам Лешик. Это уж как пить дать. Станет завсегдатаем института, может быть, даже превратится в какого-нибудь кандидата и тоже будет подшучивать. Конфетти в кепку или в зонтик, ленточный трансформатор в портфель - и снова все будут смеяться. А что им еще делать?.. Евгений Захарович зевнул. За какие-то полторы недели, проведенные в кабинете начальника, он успел утерять чувство солидарности с лабораторной братией. О бывших коллегах думалось теперь только как о бывших - с надлежащей отстраненностью, пусть даже и с неким внутренним смущением. К собственному удивлению, он не знал, сожалеет о случившемся или нет. Было, вероятно, все равно. Да и почему он должен принимать это близко к сердцу? В конце концов он не член правления и не депутат. Это те, отдаляясь от народа, должны стыдиться. А он, по счастью, депутатом не был. Очень может быть, он вообще никем не был...

"Господи, сотвори какое-нибудь чудо!" - прошептал Евгений Захарович. - "Перетряхни этот гадюшник, перетряхни всю нашу жизнь. Или хотя бы одну мою. Ведь это не жизнь! Клейстер какой-то, кисель в миске..."

- А может, ему диод в вилку впаять? Включит - и сразу повеселеет.

- Не успеем. Скоро уж вернется...

В каком-то нездоровом порыве Евгений Захарович придвинул к себе проспект. Организм самопроизвольно включился в режим работы. Так, наверное, и происходят самовозгорания...

На первые страницы он накинулся с яростью штурмующего. Черкал и правил, ощущая в себе сладостную злость. Слова и строчки превратились в неприятельский кегельбан. Из пропечатанных шеренг следовало выбить максимальное число букв. Ибо возмущала каждая фраза, а от чужих нелепых афоризмов хотелось смеяться громко, может быть, даже по-мефистофельски, чтобы слышали славные соавторы.

За окном оглушительно зацвиркал, подскакивая мячиком, расфуфыренный воробей. Тепло распаляло его, солнце и облака радовали. Подняв голову, Евгений Захарович буквально прилип к нему взором. Чужая радость работала наподобие мощнейшего магнита.

Так... Он не сразу вернулся глазами к проспекту. Где-то тут должна быть ссылка на литературу... Но, увы, даже в помине нет. Вопрос им жирненький на полях! Аббревиатура не объяснена, а тут и вовсе какой-то ребус... Он перечитал абзац трижды и все равно ничего не понял. Это какой же талантище нужен! Какое умение! Чтобы о простых вещах писать таким слогом!.. Скрипнув зубами, Евгений Захарович покосился на окно. Возле орущего воробья уже сидела некая легковерная пигалица. Должно быть, воробей врал ей что-то про райское гнездышко, про заветное местечко, где валом лежат прокисшие пельмени, обкусанные сдобы и колбасная шелуха. Пигалица слушала, приоткрыв клюв. Сообразив, что глупая воробьиха рано или поздно поверит всей этой чепухе, Евгений Захарович решительно поднялся. Вот у кого настоящая жизнь! Вот кто свободен и счастлив!.. Пальцами он оттянул нос наподобие клюва. Вот я, вот я, превращаюсь в воробья!.. И да здравствует захватывающий дух полет, взгляд с высоты и отсутствие зарплат! Всего-то и завоеваний у разума, что кто-то когда-то изобрел чертов дырокол, да еще пиво. Чешское и жигулевское... А недодушенное искусство не в счет. Его создают изгои, а изгои, как известно, - класс неимущий, класс вымирающий... Бежать! Со всех ног и со всех рук! По примеру предков! Ведь тоже были счастливее нас. Потому что не знали ни озоновых дыр, ни затхлой воды, ни прогорклого воздуха. Воевали себе и в ус не дули...

Четыре этажа, коридоры по восемьдесят метров, да еще пролеты - всего метров триста, а то и четыреста. Дистанция вполне приличная - почти стадион. Но пробегать ее следует стремительной рысцой, озабоченно морща лоб, не замечая ничего вокруг. И только тогда ни у кого не возникает сомнения, что шаг ваш целенаправлен. Напротив, будет расти и цементироваться миф о вашей удивительной занятости. Ласково и благосклонно будут глядеть вам вслед седовласые начальники, и до ушей ваших донесутся сочувственные вздохи коллег. Весьма желательно носить с собой увесистую папку или тот же разлохмаченный проспект. В дипломате или просто в руках. Немаловажный штрих. Он убеждает - то бишь, делает ложь убедительной. А здороваться надо чуть рассеянно, не сразу узнавая, и никогда не скупиться на виноватые улыбки: мол, рад сердечно и безмерно, но, увы, ни минутки и ни секундочки... И торопиться, торопиться - бежать не оглядываясь, ибо оглядывающийся - подозрителен. Очень неудобно встречаться и здороваться с людьми дважды. Еще хуже - трижды. Покоситься и промолчать - дескать, виделись, браток, - недипломатично, здороваться вторично - глупо, отворачивать голову - и вовсе нехорошо. Поэтому бегущий по институту должен быть вдвойне осторожен. Следует иметь нюх на подобные вещи, и Евгений Захарович такой нюх имел. Двигаясь по коридору, он уверенно набирал скорость, впадая в знакомое "транспортное" состояние, когда не хотелось ни о чем думать, и мысленная апатия согласованно вплеталась в канву дорог.

Впереди замаячила фигура атлета. Человек бежал навстречу, как поезд по рельсам, и Евгений Захарович взял чуть правее. Он давно подозревал в атлете тайного конкурента, приверженца той же "маршрутной гимнастики". Слишком уж часто судьба сталкивала их на лестницах, в коридорах и вестибюле. Впрочем, "конкурент" в самом деле мог оказаться занятым человеком. Как говорится, чудесное упрямо вторгается в наши дни... И почему бы, в конце концов, не поверить в существование этакого талантливого бодрячка, представителя новой формации, гармонично впитавшей в себя как физические, так и умственные достоинства. Тогда объяснима вся эта спешка. Гений не умеет медлить, гений - это волк, настигающий добычу. Лаборатории, кабинеты, умные разговоры, мимоходом идейку - одному, другому, попутно в библиотеку за цитаткой... А ведь как не похож на ученного! Даже на рядового кандидата не похож. Скорее уж кандидат по штанге или воспитанник атлетического клуба, созданного при институте для привлечения молодежи к науке. Вон какой богатырь! Мускулистая грудь, столбоподобные ноги, а руки - это же не руки - шатуны какие-то! Богатырь несся, отмахивая шатунами, нелепо пригибая могучий торс к вскидываемым ногам. Непонятнейшая походка! Это уже на всю жизнь. Разве кто скажет такому, что он вихляет телом, словно клоун? Это надо быть героем или безумцем, что, впрочем, одно и то же.

Евгений Захарович подумал о Толике. Вот с ним он бы, пожалуй, рискнул. Вид у Толика тоже очень даже внушительный. Возможно, атлет даже выслушал бы их до конца. И только потом стал бы в бойцовскую стойку...

"Поезд" промчался мимо, и на Евгения Захаровича пахнуло молодеческим потом, одеколоном "Шипр" и чем-то еще, идейно-здоровым, внушающим боязливое уважение. Взвихрив воздух, атлет добрался до поворота, и через секунду мраморная лестница загудела под его слоновьими стопами.

На втором круге у Евгения Захаровича заныло под левой лопаткой, а "нюх" подсказал, что пора заканчивать. Спустившись на родной этаж, он заглянул в лабораторию. Здесь по-прежнему пили чай, хрустели сушками. Попутно глазели на экран отремонтированного кем-то телевизора. Горделивые мундиры в высоких разукрашенных фуражках, в десантных ботинках и белых перчатках торжественно маршировали по площади. Не то Англия, не то Испания...

- Не признаю я такую шагистику! У наших лучше как-то, экономнее... Гляди, как размахались, и выверты в коленках неестественные какие-то. Сколько у них между шеренгами? Ведь поболее метра будет! А нас, помню гоняли плотненько, носом к затылку, и не дай бог, кто споткнется. Все повалятся - разом!..

- Между прочим, по второй футбол гонят. Может, переключим?

Против футбола не возражали. Хрустнул переключатель, словно сломали чью-то кость, и парад превратился в галдящий стадион. Цветность у телевизора барахлила. Трава была красной, мяч желтым, а у ворот зевали синелицые голкиперы. Но сюжет в целом был знаком. Распаренные игроки энергично бегали взад-вперед, с азартом сшибались лбами, падая, жевали от боли красную траву. Перекликаясь с телевизором, продолжало болтать радио, и гражданственный бархат вещал о чем-то скучном, что почему-то должно было дойти до сознания каждого...

Снова оказавшись в кабинете начальника, Евгений Захарович рухнул на стул и, стиснув себя в волевых тисках, попытался сосредоточиться на мысли о проспекте. Увы, заряд иссяк, все было тщетно. Вместо проспекта думалось о мягком диване, о белоснежной подушке и сладком нескончаемом сне с зеленоглазой буфетчицей. Заявись в этот момент враг, Евгений Захарович сдался бы не моргнув глазом. Сдался с одним-единственным условием - чтобы можно было не поднимать рук и чтобы в плену ему предоставили какой-нибудь хоть самый завалящий диван. Мутными глазами он обвел комнату. Вот здесь бы его, у стеночки... Розовый, пышный, такой желанный... Евгений Захарович вгляделся в стену мученическим взором, взывая к невидимому дивану, умоляя проявиться из небытия, приласкать униженное бездельем тело. Увы, стена безмолвствовала. Из-за фанерной плиты, втиснутой за шкаф, дразняще выглядывали тараканьи усики. Насекомое было раздавлено еще вчера, но усы по-прежнему казались живыми и даже как-будто чуть-чуть шевелились. Бедный таракан-тараканище... Евгений Захарович хорошо помнил, как прижал фанерный лист к стене и как раздался неприятный хруст. Никаких особых ощущений он тогда не испытал - ни стыда, ни злорадства, - одну лишь легкую брезгливость. Все-таки убийство убийству рознь, и клопы, мухи, тараканы вроде как не в счет, как не в счет говядина и свинина, как не в счет бессловесная флора.

Скрипнула дверь, и в кабинет заглянула Пашкина голова.

- Лешик прискакал. Народ пробки выдергивает...

Пришлось вставать и шлепать за купленным пивом.

Позже, раскупоривая бутыли, Евгений Захарович несколько оживился. Сочащаяся из-под жестяной нашлепки пена призывно шипела, заманивала ароматом. Материализующийся дух старика Хоттабыча обещал исполнение самых несуразных желаний.

Он и не заметил, как осушил обе бутылки. Короткие секунды счастья прошли, желаниям так и не суждено было сбыться. Сыто икнув, Евгений Захарович заглянул под шкаф, горделиво улыбнулся. Все-таки полторы недели - это тоже срок! Ему было на что полюбоваться. Глянцевое войско вызывающе поблескивало в полумраке. Увеличив число воинов еще на пару голов, Евгений Захарович развернул бутыли этикетками наружу, бережно подравнял ряды. В скорости стеклянная армада угрожала выползти за пределы шкафа. Следовало принимать меры, но об этом как-то не хотелось думать...

Снова с сожалением он вспомнил о диване. Ну почему, черт возьми, в институтах не позволяют подобных вещей! А если кому-нибудь станет плохо? Инфаркт, к примеру, или инсульт? На табуреты прикажете укладывать?!.. Так бедолага на тех табуретах от одной обиды помрет. От окончательного, так сказать, уничижения... Говорят, даже у обезьян, когда им вяжут руки, принуждая бегать на задних лапах, появляются признаки гипертонии. Чего ж требовать от людей! Пиво давало о себе знать. Без малейшего усилия Евгений Захарович представил гигантский, наполненный криками обезьяний питомник. Очкастые, обряженные в халаты профессора садистски заламывали обезьянам руки, стягивали тугими бинтами. Мартышки, шимпанзе, орангутанги, подвывая и спотыкаясь, косолапо спешили прочь. С блокнотами и стетоскопами за ними семенили любопытствующие естествоиспытатели...

Вздрогнув, Евгений Захарович поднял голову. Перед ним стоял улыбающийся Костя. Он вошел неслышно, как привидение, и теперь терпеливо ждал, когда на него обратят внимание. Худенький, неприметный, скромный... - и не Костя, а Костик, хотя было ему за пятьдесят, и не далее, как в прошлом году у него родился первый внук. Мелкими неуверенными шажками Костик приблизился к столу.

- Хорошее пиво купил Алексей, - осторожно проговорил он.

- Алексей? - Евгений Захарович не сразу сообразил, что это про Лешика. - А... Да, неплохое.

- Такая погода - просто беда... Колхозникам тяжело. Горит хлеб.

- Горит, - Евгений Захарович с отвращением кивнул. Всякий раз, когда он заводил беседу с Костиком, у него неизменно возникало ощущение гложущей тоски. Слащавые манеры коллеги обволакивали наподобие щупальцев осьминога, и отчего-то не хватало сил разорвать эти путы, заговорить по-человечески.

- Мне бы пятьсот пятьдесят пятую серию... Парочку триггерков.

Морщинистое лицо Костика продолжало плавиться от улыбчивого смущения. Всем своим видом он словно извинялся за вторжение, за излишнюю навязчивость. И тем не менее навязчивое вторжение продолжалось. "Гад, подумал Евгений Захарович. Впрочем, без особой злости. - И ведь момент какой выбрал подходящий! Тотчас после пива. На что я сейчас способен, позвольте вас спросить?"

- Есть, наверное, где-нибудь в столе, - нехотя произнес он. Посмотри там сам.

- Ага, и еще релюшку бы надо. На ампер или полтора...

- Поищи в столе, - Евгений Захарович мысленно ругнулся. Он отказывался понимать свое гуттаперчевое поведение. Но уж очень противоречивые качества сочетал в себе Костик. С ним сложно было воевать. Будучи на первый взгляд глупым и безропотным, он умел тем не менее настаивать на своем, замечательно используя снисходительность окружающих и собственный ни на что не претендующий вид. И он же удивительным образом знал содержимое всех столов лаборатории. Подходя с просьбой, он действовал наверняка, и, впервые сообразив это, Евгений Захарович был попросту шокирован. Кажется, он брякнул тогда легковесное "нет", в чем тут же оказался вежливо изобличен. Деталька, превращенная в улику, перекочевала в руки просильщика, а Евгений Захарович еще долго ощущал мутную неловкость от происшедшего. Глуповатый Костик сумел подобрать к нему ключ, и от факта этого было не отмахнуться. С тех пор Евгений Захарович зарекся отказывать подобным просьбам. Костик всегда знал что спрашивать, когда спрашивать и в каком количестве. Самым простым было отдать спрашиваемое не споря. Кстати, тот же Костик с мужеством Делаваля совал свои мозолистые пальцы в клеммы и искрящиеся гнезда. Двести двадцать его ничуть не пугало. Для дела он готов был терпеть, и, глядя в такие минуты на коротко стриженный Костин затылок, Евгений Захарович прощал ему все - в том числе и странное побирушничество. Жалость вымещала неприязнь так же просто, как подозрение вытесняет доверие. Самое сложное в этом мире - выдерживать присутствие других людей. Но к счастью, большинству это пока удается...

Ретировался Костик с той же бесшумностью. И как только дверь за ним прикрылась, Евгений Захарович тут же опустил пылающий лоб на сложенные руки. И уже через мгновение, постепенно отключаясь от яви, с торжествующей ленцой принялся наблюдать, как пиво, шеренги бутылок, улыбающийся Костик и наукообразная галиматья, прозванная проспектом, плотным строем шествуют из головы. Мозг пустел и сдувался, как пробитая камера, а празднующий победу вакуум наполнялся скользкими потусторонними видениями. Как известно, природа не терпит пустоты, - потому и приходят сны, подменяя реальность. И если смерть условно принять за абсолютную пустоту, то правда - за верующими. Смерти нет и никогда не было! Ее выдумали неучи и завистники. Оно и понятно, - куда как удобно думать, что злое и доброе заканчивает земной путь в одни и те же сроки. Ан, нет! Ничего подобного! Природа не терпит пустоты. Она терпит лишь злое. Но только до поры до времени...

С этой последней обнадеживающей мыслью Евгений Захарович и уснул.

Встреча одноклассников произошла зимой, в кафе. В складчину арендовали предназначенный для свадебных церемоний зал, заказали роскошный ужин, пару ящиков водки и вина. Прибыли практически все. Да и то сказать, десять лет - не двадцать и не тридцать. Никто не успел умереть, никто не стал дедушкой или бабушкой. Нарядные и причесанные, бывшие однокашники чинно прохаживались по залу, приглядываясь друг к дружке, заново принимаясь знакомиться. Как-то обошлось без взрывов восторга, без изумленных возгласов и без объятий. Выяснилось, что две трети успело обзавестись семьями, оставшаяся треть взирала на жизнь и окружающих с покровительственной усмешкой. Когда нечем хвалиться, хвалятся свободой.

Первые часы пришли совсем как в театре. Играли в ум, в солидность и в благородство. Евгений Захарович не составил исключения. Переходя от одной компании к другой, он не забывал ковырнуть едким словечком политиков, со знанием дела хвалил "Рислинг" и "Боровинку". И, конечно, не обошлось без разговоров о работе, о ценах, о машинах отечественных и иномарках. С удовольствием обсуждали проблему квартирных краж, костерили нерадивую милицию. Но время шло, и с катастрофической быстротой количество удобоваримых тем иссякало. Справа и слева начинали заговариваться, заходя на повторный круг, и снова всплывали имена все тех же министров, возобновлялась критика национальной политики в восточных регионах. По счастью, скоро сели за стол, и ртуть в термометре общего настроения медленно поползла вверх.

Говорят, алкоголь уводит от жизни, превращает окружающее в иллюзию, Евгений Захарович полагал иначе. Именно с первыми каплями алкоголя, по его мнению, жизнь и прояснялась по-настоящему. Только шпионы и только в фильмах умеют пить, не забывая при этом своей роли. Нормальные люди, выпив, становятся самими собой. И уже после первых рюмок Евгений Захарович с долей разочарования убедился, что никто из одноклассников не изменился. Одного глотка водки хватило, чтобы уничтожить дистанцию в десять лет. Солидность оказалась вымыслом, а взрослая прическа - только прической. Перед ним сидели все те же шестнадцатилетние девчонки и парни, в меру обаятельные и вредные, любители прихвастнуть и едко поспорить.

Пили достаточно дружно. Этому за за десять лет научились все. Отхвалившись дачами и заработками, повели речь о семьях. Тут уже пошел разброд. Кто-то гордился своими детьми, кто-то пренебрежительно называл их щенками. О мужьях и женах большей частью помалкивали. Впрочем, Евгения Захаровича ни первое, ни второе нимало не занимало. Внешне сохраняя беззаботность, он смеялся над общими шутками, но внутренне оставался собран. Друзья-однокашники перестали быть друзьями, и даже две девчушки-подружки, с которыми втайне от всех он в разное время и не слишком долго пребывал в интиме, самым загадочным образом отдалились от него, перейдя в ранг просто хороших знакомых. Время лишний раз демонстрировало собственную необратимость, и класс перестал быть их единственным миром, а точнее, - жизнь заслонила его, небрежным движением титана оттеснив в сторону, пледом забвения прикрыв всех, кроме нее. Евгений Захарович ни на миг не забывал о цели собственного присутствия, о том, зачем он здесь и ради кого, собственно, заявился на это не самое веселое, в общем-то, мероприятие.

А она сидела совсем рядом, через пару человек от него. И хорошо, что не напротив, иначе от напускной беззаботности Евгения Захаровича не осталось бы и следа. Он еще хорошо помнил, что это за страшное оружие - ЕЕ глаза. Встреться он с ними один на один, он не выдержал бы и минуты. Кроме того решительные действия не входили в его планы. Уподобляясь гурману, он цедил драгоценные секунды, растягивал удовольствие. Ему вполне хватало и того, что она была здесь, рядом. Он не претендовал на большее, ибо большего для него попросту не существовало.

Кажется, она тоже не изменилась, а если и изменилась, то к лучшему. Стройная, улыбчивая, с кокетливой челкой на лбу, она напоминала цыганку. И по-прежнему была лучше всех. Он видел и чувствовал ее, даже не оборачиваясь. Влекущий магнетизм позволял обходиться без глаз, без слуха. Впрочем, иногда он слышал ее смех, ее речь. А мгновения, когда она обращалась к нему с невинным вопросом, запечатлевались в памяти сладостными рубцами. Евгений Захарович отвечал мутно, невпопад, и смысл вопросов доходил не сразу. Это смешило соседей, смешило ее, но он не обижался. На соседей ему было плевать, а ей он разрешил бы что угодно.

Позже, когда они танцевали, он украдкой заглядывал в темные искрящиеся глаза и внутренне холодел. Холодел от пугливого восторга. Подобные чувства, вероятно, испытывают цветы, распускаясь под призывными лучами солнца. Ибо тепло небесного светила для них не просто тепло, а нечто большее, - энергия, которую еще предстоит открыть человечеству. Хотя причем здесь цветы?.. Евгений Захарович жмурился. Какое ему дело до них!.. Мысленно отмахиваясь от цветов и солнца, он с медлительностью вдыхал запах ее волос. Ему не хотелось говорить. Не было на свете языка, что мог бы объяснить его состояние. Что-то почувствовав, молчала и она. А, может быть, он заблуждался насчет ее догадливости, и молчала она совсем по иным причинам, но в этот вечер ему хотелось заблуждаться. Времена, когда она дружила с ним, давно миновали. Детство забывают многие, могла забыть и она. И пусть... Он вовсе не терзался этим. Плывущая вокруг музыка подобно реке уносила сомнения. Он вслушивался в близкое дыхание и без особого смущения живописал себе мысли окружающих. Конечно, он был странен для них. Они не знали его любви. Такой любви они бы, пожалуй, и не приняли. Да и разве можно любить одного человека на протяжении двадцати лет? Знать о муже, о детях - и продолжать любить?.. Чем еще это можно назвать, как не болезнью? Этакой затянувшейся блажью? Должно быть, они и называли. Втайне и про себя. А вслух посмеивались, многозначительно шевеля бровями и переводя непонимаемое в шутку. Так было деликатнее, по их мнению. И он их понимал. Куда лучше, чем себя самого, потому что с самим собой ничего не мог поделать. Так уж оно все случилось. Двадцать лет тому назад...

Музыка смолкла. И тотчас ее пригласил кто-то другой. Виновато улыбаясь, она забавно поджала губы. Глаза еще смотрели на Евгения Захаровича, а рука уже лежала на чужом плече. Этого было достаточно. Словно очнувшись после глубокого сна, Евгений Захарович нетвердыми шагами устремился к столу.

А часом позже, порядком захмелев, он уже брел по ночному городу. Ему было все равно куда идти, ноги сами выбирали маршрут. Улицы путались, переплетались змеиными узлами; он попадал в одни и те же места, а в конце концов забрел в жутковатый лес без конца и без края. В середине леса стояла скамейка, на которой почивал бомж. Одежда на нем была ветхонькая, и оттого спал бродяжка скрючившись, часто хлюпая носом. Прямо над скамьей светила луна, звезды лучисто перемигивались, детской считалочкой выбирая между собой ту, которой предстояло упасть на Землю.

Евгений Захарович присел на скамью и, не выдержав, разбудил бродяжку. Одиночество тяготило, тишина представлялась невыносимой. Он хотел рассказать зевающему человеку о загадках души, о мирской несправедливости, о непостижимой красоте всего окружающего. Начал он с того, что было ближе всего - с космоса, с таинственного влияния луны, с вечного холода, который рано или поздно познает каждый. Но бродяжка его не понял.

- Да... Прохладно, - опасливо пробормотал он, кутаясь в рваный плащ.

Евгений Захарович взглянул на него с укоризной. Не говоря ни слова, поднялся и шагнул в темноту.

Домой он добрался только к утру. Прежде чем лечь спать, долго отмывал рубаху от следов пирушки, из карманов выгреб ворох бумажек с инициалами и телефонами, не рассматривая, спустил в унитаз. Его шанс, его "десять лет спустя" остались за кормой. Однообразная и пресная, без перемен и надежд, жизнь продолжала бежать, и некому было выставить ей подножку.

Обычно он не возвращался домой пешком. День, проведенный в институте, одаривал ленью и головной болью, тупым безразличием ко всему. Сил на какие-либо активные действия не оставалось, и Евгений Захарович покорно влезал в переполненный автобус, повисая на поручне, впадая в знакомый транс.

Уже дома, стоя в ванне во весь рост, он ожесточенно принимался скрести себя мочалкой, с гримасой отвращения следя за пузырящейся радужной пеной. Собственное тело казалось ему средоточием вселенской грязи, а ежедневное мытье все более напоминало бездарную, нелепую войну, начатую неизвестно когда и неизвестно кем. Природу невозможно победить, а грязь это часть природы. И очень существенная часть... С детства Евгения Захаровича приучали ополаскивать лицо и руки, всю одежду его тщательно протряхивали, намечающиеся полуокружья ногтей накоротко срезались. Лились шампуни, до ветхости протирались мочалки, от пахучих кирпичиков мыла оставалось одно воспоминание. И уже тогда страшная обязательность гигиенических процедур начала внушать ему панический страх. Мир взрослых выплывал из-за горизонта пугающим островом-миражом, и с ужасом Евгений Захарович следил за грифельными отметками на дверном косяке. С каждым годом макушка его вздымалась выше и выше, голос грубел, а вместо детского прыгающего подскока все отчетливее прорисовывался строгий угловатый шаг.

Сколько же невинной воды утекло с тех пор! Евгений Захарович цеплялся за годы, как тонущий цепляется за кромку льда. Увы, прорубь тянула его на дно. С покорностью приручаемого щенка ему пришлось перенять законы взрослого мира. Он научился врать и поддакивать, ежиться под душем и потеть на банных полках, пить горький кофе и любить мясо. Он не уверовал в необходимость творимого, однако уже и не сопротивлялся. Окружающие не баловали объяснениями, а слово "человек" звучало все также гордо и назидательно. По общему негласному мнению жизнь считалась прекрасной и вполне разумной, и он вынужден был с мириться с подобным выводом, так как иного пути не предлагалось. И происходило странное: с каждым днем наблюдаемый круговорот бессмыслицы казался ему все более правильным и закономерным. Война с микробами вошла в привычку, и душ чередовался с ванной, а ванна с сауной. Многочисленный бациллоподобный народец не собирался так просто сдаваться. Воздушная атмосфера была для них голодным океаном, а люди представлялись лакомыми уютными островками. Трепеща крохотными крылышками, они пикировали на случайных прохожих, с воинственным кличем столбили занятую территорию. Таким образом они отвоевывали право на жизнь и, обустраиваясь в расщелинах пор, в паху и под мышками, с яростью принимались за созидание материального благополучия, вспахивая благодатную целину, возводя первые бревенчатые лачуги, а следом за ними - панельные многоэтажки. И все у маленького народца ладилось. Женщины - или кто там у них - ежесекундно рожали, младенцы-акселераты, посучив ножками, ползли, поднимались и присоединялись к трудягам-родителям. Поколения сменяли уходящих, ширились кладбища, мгновения складывались в счастливые эпохи, и с провидческим трепетом умнейшие из умнейших вглядывались в недалекий час катастрофы, предупреждая о болезнях и войнах, о возмездии неправедным и судном дне.

В самом деле, никто еще не опроверг того невысказанного предположения, что на теле человека способны возникать разумные цивилизации. Никто... И почему бы не поверить, что они в самом деле возникают? И может быть, жизнь их ничуть не хуже нашей. Ничуть и не лучше. Но наше чистилище еще впереди, чистилище для микромиров устраиваем мы сами. Потоки пенной воды обрушиваются на наши тела, уничтожая удивительные города, смывая многовековой труд, унося в крестовину стока мириады гибнущих существ. Кто знает, возможно, самые неряшливые из людей достойны звания спасителей чужой культуры. И можно ли гордиться чистотой, когда знаешь какой ценой она достается?..

Нырнуть под холодный душ - значит, нанести иммунной системе оплеуху. Добрую, бодрящую оплеуху. Евгений Захарович отключил горячую воду и, поворачиваясь под режущими морозными струями, порывисто задышал.

Черт с ними - с цивилизациями! Такова жизнь. Она произрастает из смерти, предлагая принцип "кто кого", не позволяя выбирать. И как ни странно, большой необъятный мир подчиняется ей. Может быть, потому, что жизнь - еще более необъятна, и мир - всего лишь частица, составная деталь, которая есть, но которой с таким же успехом могло и не быть. Потому-то человек и машет на все рукой. Явно или неявно, но незыблемое таится вне его разума, а он - никто, он - крупинка, и это не просто обижает, это оскорбляет. Человек вспоминает об упрямстве, человек стремительно превращается в эгоцентриста, мечтая перевернуть все с ног на голову, и где уж тут задумываться о параллельных цивилизациях, о возможности сосуществования с меньшими собратьями.

Выбравшись из-под душа, Евгений Захарович обтерся полотенцем и, не одеваясь, проследовал в комнату. Остановившись перед открытой форточкой, глубоко вздохнул. Сейчас он ощущал себя парусом, наполненным ветром. Вот так бы и надобно жить - без паранджи, без потного залатанного белья. Какое наслаждение - дышать кожей! Вольное тело - особая категория! И что может быть стыдного в воле? Разве не удовольствие - шагать по траве или песку босиком, шагать, ощущая ласковый массаж ветра?.. В чем провинилось человеческое тело, что его заточили в долгосрочную тряпичную тюрьму? Или это обычное ханжество, помноженное на традиции и вездесущее неблагополучие?..

Давным-давно, лет, может быть, семь, а то и восемь назад Евгений Захарович очутился в компании приятелей на диком пляже. Было это в Крыму, и революционные новации только-только входили в умы людей. "Диких" в то время называли чрезвычайно просто: нудисты-придурки, а то еще и похуже. Пляжи их обходили стороной, исподтишка снимая на фотопленки, а, заговаривая о "голом" побережье, не забывали сплевывать на землю. На одном-то из таких пляжей они и очутились.

Пляж оказался самым обычным - с лежаками и зонтиками, с надувными матрасами и раскинутыми на песке одеялами. Папы и мамы следили за детьми, учили их плавать, выговаривали за что-то, рассказывали сказки. Кто-то играл в волейбол, кто-то строил песчаные дома или попросту загорал. Шлепая мимо людей, компания Евгения Захаровича не знала что и думать. Если бы не нагота отдыхающих, ничем иным пляж не привлек бы их внимания. Родители не стеснялись детей, мужчины - женщин, никто не хихикал и не прикрывался ладошкой. В некоторой растерянности, помноженной на понятное любопытство, приятели Евгения Захаровича решили подзадержаться. В непосредственности окружающих крылось нечто таинственное, недоступное их сознанию. На какое-то время они превратились в шпионов, пробравшихся в чужой лагерь. И удивительное случилось! Уже через каких-нибудь полчаса они перестали видеть смущающую наготу, словно ослепли какой-то частью своего привычного зрения. Стыдное и похабное исчезло, уступив место недоумению. Вокруг были люди, простые и естественные. И эта естественность почти пугала. Времени, проведенного на пляже, хватило, чтобы упомянутая естественность перекочевала и в них самих. Переглянувшись, они поняли друг друга без слов. С молчаливой поспешностью собрали вещи и ударились в бегство.

Они бежали с того побережья, как бегут от чумы или от землетрясения. Слишком уж стремительной оказалась эволюция, коснувшаяся их душ. Старый мир все еще правил сердцами. Он был велик и могуч этот мир - и он отвергал "вольный" берег, людей поселившихся на нем, призывая к негодованию и бегству...

С блаженной улыбкой Евгений Захарович приблизился к дивану. Где-то за стеной бесчисленные радиодикторы и телекомментаторы спорили об авариях и забастовках, критиковали подскок цен и недостатки педагогики, иронически поминали инопланетян и их неуловимые тарелочки. Евгению Захаровичу не было до всего этого дела. Его проблемы решались просто. По крайней мере на сегодняшний вечер. Диван, о котором он мечтал в институте, стоял перед ним - широкий, мягкий, влекущий. Прежде чем упасть, Евгений Захарович подумал о том, что если бы его сразила сейчас вражеская пуля, а поблизости находились зрители, он постарался бы упасть красиво - с достоинством на лице, страдальчески раскинув руки, медленно перекрутившись всем телом. Он так и сделал. Уже рухнув на диван, подогнул под себя левую руку, немного поправил положение головы. Вот так он и умрет. На глазах пораженного мира. Под слезы и бурные рукоплескания. Так, говорят, провожают артистов. А перед смертью надо бы обязательно шепнуть что-то важное и героическое, вроде той тайны, что так и не выдал Мальчиш-Кибальчиш. И уж потом трагически вздрогнуть, скривив губы в судорожном усилии, чуть выгнувшись телом и затихнув. На этом, пожалуй, и все. Главное в таком деле - не переборщить. Чтобы не получилось индийского фильма. Закрыть глаза и умереть. Честно, без надувательства. Чтобы помнили и чтили. И чтобы портреты во всех пионерских уголках, и чтобы книги с картинками... Евгений Захарович вздохнул.

Не весело. И не скучно. Никак. Проще выкинуть все из головы и уснуть просто так. Без излишеств. Сон мудрее трезвой фантазии. И уж во всяком случае слаще любой яви. При этом сны не бывают приторными. Почему-то и отчего-то...

Он и впрямь засыпал. Граница, за которой обрывалась канва сознания и начиналась бесконечность, маячила где-то совсем рядом. Он продвигался к ней ощупью, ползком, не оглядываясь на отсветы угасающих реалий. Продвигался сознательно. Мужественно преодолевая лень.

Сон был чудесен. Не сюжетом и не действующими персонажами, - чем-то необъяснимым. Что-то помимо сюжета делает людей счастливыми во снах. Наверное, некое состояние раскрепощенности, внутренней любви и правды. Наяву такое происходит нечасто, а если и происходит, то длится недолго. Во сне чудесные мгновения живучи. Может быть, потому, что мозг спит. Скепсису и логике не место в стране грез, и мы бродим по таинственным тропам, не испытывая сомнений, доверяя эмоциям, как единственно верному компасу.

Евгений Захарович проснулся, задыхаясь от волнения. На этот раз трель будильника не стерла сновидений. Ухватив лишь один миг, словно за веревочный кончик, Евгений Захарович вытянул и все остальное. В голове клыкасто защелкали ожившие капканы, хитроумные нейронные снасти натянулись. Красивое, бьющееся, пытающееся ускользнуть - оказалось в ловушке. Подобно умелому рыбаку он вовремя воспользовался подсачиком, и кинолента из множества кадров - гибкое грациозное создание заметалось по комнате, тщетно пытаясь отыскать выход. Сон, выпущенный на волю, - то же, что и рыба, выброшенная на берег. Пространство взбунтовалось. В воздухе метельным кружевом завихрились лики друзей и близких, сказочные тени животных, листья диковинных растений. В считанные секунды словно кто расцветил стены и потолок, покрыв блеклые обои и известь мудреной росписью. Невидимая кисть коснулась и окон, превратив их в витраж, люстра стала розовым кустом, а вместо горбатой настольной лампы возникла рассерженная узорчатая кобра. Справа и слева протянулись жилистые лианы, заголосили обитатели джунглей. Желтый от ржавчины танк с поникшим стволом утопал в буйной растительности. Он чувствовал себя, должно быть, неважно, и все-таки это было лучше, чем угодить в переплавку.

Не веря себе, Евгений Захарович сел на диване, машинально стал натягивать через голову рубаху.

Левый рукав, правый, еще один левый и еще один правый... Сколько же у него рук? Он деловито осмотрел себя. Четыре?.. Вот почему так быстро удалось управиться с пуговицами. В два раза быстрее... Чьи-то пальцы притронулись к его затылку, осторожно погладили. Зажмурившись, Евгений Захарович встал, неуверенно шагнул вперед. Джунгли разноголосо щебетали, луч солнца, пробившись сквозь густые кроны, коснулся лица. Где-то совсем близко трубно взревел слон. Евгений Захарович снова двинулся вперед. Еще немного - и разворот... А теперь пару шагов влево. Трюмо должно находиться прямо перед ним. Собравшись с духом и мысленно сосчитав до семи (магическое число!), он распахнул глаза.

Звуки пропали, но ничего не получилось. То есть, получилось, но что-то не то. Евгений Захарович стоял не перед зеркалом, а на лестничной площадке в одной рубахе. Утро заглядывало сквозь пропыленные стекла подъезда, удивляясь потемневшему кафелю, лаконичным надписям на штукатурке и паутине в углах. Там, снаружи, чуть слышно шелестел ветер, а здесь, внутри, кто-то неспешно спускался с верхнего этажа. Евгений Захарович поежился. Закономерное продолжение сна! Во снах ему часто снилось, что абсолютно голым он оказывался где-то посреди улицы или у себя на работе и приходилось прикрываться какими-то тряпками, стремглав удирать от чужих взглядов. Шаги спускающегося человека прозвучали совсем рядом. В панике Евгений Захарович отпрянул назад, лопатками ударился о дверь. Ни карманов, ни ключей, ничего!.. Вот будет потеха, когда его здесь увидят! Без штанов, с опухшим после сна лицом, взлохмаченного, неопрятного...

За спиной отчетливо щелкнул замок, - кто-то отворил злополучную дверь изнутри. Влетев в спасительную полумглу прихожей, Евгений Захарович ошарашенно огляделся. Спаситель оказался невидим. И не было уже ни джунглей, ни ржавого танка. В зеркальном трюмо маячил самый обыкновенный человек - с двумя руками и двумя ногами, только что раздетый и перепуганный.

Яростно щипая себя за плечи, он прошел в ванную и открыл холодную воду. Брызнуло мутной коричневой струей, трубы гулко зарокотали. Явление резонанса. Физика, десятый класс... Он судорожно закрутил вентиль. Чертовы трубы в чертовом доме! Не дожидаясь, когда вода прочистится, Евгений Захарович нырнул под струю, подставив затылок и спину. И тотчас потревоженный трубопровод успокоился. Отплевываясь, Евгений Захарович плескал и плескал в лицо водой. Постепенно внутренняя дрожь улеглась, джунгли окончательно отошли в небытие. Чувствуя себя разбитым и больным, с мокрой, всклокоченной головой, он вернулся в комнату. Будильник - его давний враг, показывал начало восьмого. Евгению Захаровичу пора было мчаться на работу, - жизнь снова не принадлежала ему.

Не было у подъезда унылого Толика и не было цокающей по тротуару соседки. Время Евгения Захаровича убежало вперед, - он безнадежно опаздывал.

Пришлось ловить частника. Махая рукой с портфелем, он остановил бежевый "жигуленок" и, нырнув вглубь без слов протянул водителю трешку. Увы, за собственные деньги ему пришлось довольствоваться не только скоростью, но и подробнейшим пересказом вчерашнего футбольного чемпионата. Частник оказался любознательным. Его интересовал не только футбол. Оказалось, что с одинаковым азартом он способен рассказывать о рэкете и об исчезающем спиртном, о ценах на бензин и о металлических дверях - новинке, все более входящей в моду по городу. Он не злоупотреблял тормозами, и дребезжащий "жигуленок" старался, как мог. И все равно Евгений Захарович опоздал.

Полчаса прогула - вот о чем сообщали неоновые цифры, мерцающие над главным входом. И хотя вахтер ни о чем не спрашивал, Евгений Захарович невнятно попытался ему что-то объяснить, свалив вину на часы, на транспорт и на погоду. При этом он искательно улыбался, а в конце концов, благодарно кивнув, словно о чем-то они все-таки договорились, спешно зашагал по коридору. Виноватая улыбка по-прежнему цеплялась к губам. Пришлось стереть ее ладонью - точно грязное пятно. А сколько таких улыбок раздарил он на своем веку! Нелепейший из подарков!..

Уже пробегая по родному этажу, ловя напряженным слухом костяной перестук машинок, зевки и шушуканье, он как-то враз понял, что бояться нечего, что никакой беды из-за его опоздания не случилось, да и не могло случиться. Вполне возможно, что короткое его отсутствие и вовсе никто не заметил. Все шло обычным порядком, как год, как десять и двадцать лет назад. Менялись лишь имена, костюмы, плакатные лозунги и краска на стенах.

В эту минуту Евгений Захарович как раз проходил мимо серии плакатов, возле одного из которых он всегда спотыкался, переходя на робеющий шаг. Плакат изображал Ильича и необыкновенно нравился Евгению Захаровичу. Он не походил на сотни и миллионы своих двойников - в мраморе, чугуне, на холстах и в мозаике, расставленных в парках, на вокзалах и площадях. Решительно не походил. Было ли это тайной задумкой художника, вышло ли случайно, но только Ильич здесь получился совсем неплакатным. Худощавое лицо излучало явственную печаль, темные глаза страдальчески следили за институтской суетой. Этот Ильич никуда не звал и не глядел пророчески вдаль. Ленин на этом плакате молчаливо страдал, и эту немую скорбь Евгений Захарович поневоле уважал.

Добравшись наконец до кабинета, он сбросил с себя пиджак и перевел дух. Трезвонили далекие телефоны, переговаривались секретарские голоса, никто и не думал гневно вопрошать, сотрясая столы ударами кулаков, приказывая разыскивать Евгения Захаровича по всем закоулкам. Лениво и размеренно институт похрустывал многочисленными косточками - чудовищно огромный, непотопляемый и несгораемый, старчески молодящийся и абсолютно не родной. Опустившись на стул, Евгений Захарович уныло подпер голову и оглядел кабинет - место, где пожирались ежедневные восемь часов, каменное подобие кельи, созданное для трудовых молитв.

Как же он попал сюда? Зачем?.. Неужели жизнь человека столь мизерна и никчемна?.. Он вынул платок и, смяв комком, покатал меж влажных ладоней. Душное утро обещало еще более душный день, и он заранее угадывал маячившую впереди тоску, замешанную на бессмысленных разговорах в курилке, на жирном какао из столовой, на беготне по институтским коридорам.

Евгений Захарович порывисто придвинул к себе пухлую папку и вооружился авторучкой. Нужно было завершать этот сизифов труд. Скорый финиш освободил бы от псевдонаставников и псевдопокровителей, выпустив из кабинета на волю. То бишь, обратно в лабораторию.

Руками, словно умываясь, Евгений Захарович растер лоб и щеки, с ненавистью покосился на проспект. Тот белел перед ним динамитным брикетом, ручка напоминала детонатор. На глянцевой обложке теснились колонки фамилий, от них рябило в глазах, а где-то в груди рождалась остервенелая дрожь. Со стоном Евгений Захарович ухватил себя за волосы и, всматриваясь в опостылевшие инициалы, не спеша и поименно обругал каждого распоследними словами. Тотальная мобилизация внутренних сил была проведена, Евгений Захарович подготовил себя к бою.

Часы, большие и маленькие, стоящие на столах и оседлавшие кожаным браслетом людские кисти, неукротимо тикали. У кого-то быстрее, у кого-то медленнее. Огромный голубой лист прикрывал город от космических ожогов, и солнце ползло по этому листу светящейся желтой букашкой, копаясь колючими лапками в голубой мякоти, нащупывая наиболее слабые места. Оно вело собственную борьбу и до борьбы крохотного человечка в крохотной комнатке ему не было никакого дела. А Евгений Захарович разошелся тем временем не на шутку. Он перечеркивал слова и целые абзацы, обрушивался на главы и параграфы, выуживая блеклый смысл, выпячивая напоказ, интонационно придавая ему туманную значимость. Он ковырялся в проспекте, словно экскаватор в мерзлом грунте, то и дело выбираясь из кабины с лопатой, помогая работе ковша вручную. С каждой пройденной страницей экскаватор чадил и разогревался все основательнее. Всхрапывая слабеющим двигателем, он умолял о перекуре. И порой Евгению Захаровичу начинало казаться, что ковш раскрывается прямо у него в голове. Мусорная куча росла и тяжелела, шейные позвонки потрескивали от напряжения. Он понимал, что долго такой пытки не выдержит, но тем яростнее и отчаянней становились последние его атаки. В нем пробудилось нечто мазохистское. Он терзал бумагу и перо, а вместе с ними и собственное естество. Что ни говори, а в самобичевании есть своя изюминка. Облегчение не приходит само по себе, сначала является боль. И лишь затем исцеление... Вероятно, подобного исцеления жаждал и он. Серость бытия преодолевается несчастьями. Чудес нет, если их не ищут. Но искать, значит, лезть через проволоку, рвать кожу и мышцы, а может быть, и совесть. В конце концов и она не резиновая. Собственно, для чего же еще она создана, как не для постоянных дефлораций - памятных и болезненных.

Евгений Захарович поднял голову. Вошедшего он разглядел не сразу. Глаза слезились, где-то над лобными долями гудели высоковольтные провода. Что-то неожиданный гость говорил, но Евгений Захарович не слышал ни звука. На всякий случай пару раз сказал "да" и лишь по завершению нелепой беседы понял, что перед ним не кто иной, как Лешик. Слух вернулся следом за зрением. До Евгения Захаровича долетела последняя фраза взъерошенного практиканта.

- ...давка была, что надо, но где наша не пропадала!..

- Какая давка?

С некоторым удивлением Лешик повторил доклад, сообщив, что из Центрального только что взят ящик сухого, что дело не обошлось без штурмовой атаки и что парочка законных пузырей для Евгения Захаровича оставлена. Как обычно... Назвав Леху молодцом, Евгений Захарович задумался. Он не знал, радоваться ему или горевать. Рабочий настрой улетучился, на проспект снова не хотелось смотреть.

Черт бы побрал этот ящик сухого... Или напротив - Господи благослови?..

Мгновение поколебавшись, он отложил ручку в сторону и поднялся.

В курилке и в коридорах все было привычным до тошноты. У стен кучковались курильщики, кое-кто сидел по-зэковски, на корточках. Шел ленивый разговор ни о чем. Стрельнув "беломорину", Евгений Захарович пристроился рядом. Фразы долетали до него обрывками, несвязно. Вероятно, что-то снова происходило со слухом. Он вспомнил, что это уже не впервые, но ничуть не обеспокоился. Возможно, быть глухим даже лучше. Во всяком случае - проще, удобнее. Будь у него некий тумблер на груди или на затылке, отключающий внешние звуки, он пользовался бы им по возможности чаще.

Евгений Захарович сделал глубокую затяжку, медленно повернул голову, выдыхая кольцо за кольцом. Вот и готова дымовая завеса. Можно закрывать глаза, морщить лоб и дурашливо улыбаться. Никто не заметит и не осведомится насчет здоровья. Закрыв глаза, он наморщил лоб и улыбнулся.

Справа от него спорили, и, кажется, опять побеждал Пашка. Не потому что убеждал, а потому что шел напролом, не чураясь рукопашной. Расступаясь, враг в смущении поднимал руки.

- Не надо ля-ля! Поддубный - мужик что надо! Твоего Рэмбо он скрутит и зажует. Хоть двоих, хоть троих.

- Ну, а, скажем, Вандама?