Генри широко улыбнулся, несколько озадаченный быстротой ответной реакции, но тем не менее восхищенный ею.
– Есть ли на свете хоть что-нибудь, чего бы вы не знали, моя дорогая? Комплимент? Да, это был комплимент!
Эмма все еще продолжала смеяться.
– Нет, Генри, вы ошибаетесь. Я очень и очень многого не знаю. Но у меня был здесь до вас один из моих галантных внуков, и он сказал мне то же, что и вы. Еще вчера. И когда я сделала ему комплимент в ответ на его, он великодушно сообщил мне источник. Так что, дорогой, вы опоздали ровно на день!
Генри не мог не усмехнуться.
– Мы просто одинаково мыслим, вот и все. А какой именно из ваших внуков, разрешите узнать? – Его всегда интересовала вся эта большая и не вполне обычная семья.
– У меня их не так уж мало, а? – спросила Эмма с ласковой улыбкой. – Действительно, можно и запутаться. Я имею в виду Александра, сына Элизабет. Он был у меня здесь вчера днем. Только что вернулся из Йоркшира. Страшно кипятился, все рассказывал, что его дядя Кит не желает устанавливать новое оборудование на одной из фабрик. Оно и на самом деле стоит немалых денег, но в конце концов принесет нам хороший доход и расширит производство. Александр, по-моему, совершенно прав. Я во всем этом разобралась и постаралась, чтобы дело обошлось малой кровью.
– Он способный мальчик, этот Александр. И весьма предан вам, Эмма. Между прочим, если говорить о Кристофере... – Помолчав немного, он улыбнулся. – Извините меня, Эмма. Никогда не мог привыкнуть называть его Кит. Так вот, пару недель назад я его встретил. Меня поразило, что он был вместе с Эдвиной и Робином. Они обедали в „Савойе".
Эмму, казалось, задели слова Генри. Спокойно и доброжелательно любовавшаяся своим неизменно галантным собеседником, она тут же внутренне подобралась, хотя лицо по-прежнему оставалось открытым и ласковым.
– Что ж, я могу быть только рада, что мои дети наконец-то начали ладить друг с другом, – как можно более игривым тоном заметила Эмма, сразу откладывая полученную информацию в своем сознании.
– А удивлен я был, моя дорогая, – продолжал Генри, закуривая сигарету, – потому что, честно говоря, никогда не знал, что Кристофер на дружеской ноге с этими двумя. И понятия не имел, что Робин все еще неразлучен с Эдвиной. Мне казалось, что у них это было чисто временно, когда произошла та история с предполагаемой покупкой вашей компании несколько лет тому назад. Вообще-то я никогда не понимал, что может объединять этих двоих. Признаюсь вам, Эмма, что всегда полагал: они друг друга просто не переваривают, пока вдруг не завязалась эта непонятная дружба. Выходит, она и до сих пор продолжается...
Эмма грустно улыбнулась.
– Вы говорите, Генри, что не понимаете причин для их тесной дружбы? Что касается меня, то я уже давно пришла к выводу: чем более отвратительны дела, чем они чернее, тем более странных партнеров они собирают. В остальном, конечно, вы правы. Они действительно с неприязнью относились друг к другу, но со времени той истории с консорциумом они одной веревкой связаны!
– М-да, любопытная была история. Но, слава Богу, сейчас все уже позади. Так вот, я и говорю, странновато было видеть их всех троих вместе, – заключил Генри и отпил свой шерри, не осознавая до конца, какие тревожные мысли вызвал в душе Эммы.
Сверля его лицо проницательным взглядом, Эмма постаралась придать своему голосу побольше безразличия.
– Не думаю, что ваша встреча с ними была такой уж странной, Генри, – заметила она. – Если хотите знать, то по семейному беспроволочному телеграфу до меня дошло, что эта троица готовит сбор всего клана к моему дню рождения, – соврала Эмма с невинным видом. – Возможно, они как раз встречались в „Савойе" для того, чтобы обсудить детали.
– Я всегда считал, что ваш день рождения приходится на конец апреля?
– Совершенно верно, мой дорогой. Но осталось всего каких-то пару месяцев.
– Надеюсь, что получу приглашение, – ответил Генри. – Вам ведь понадобится подобающий случаю эскорт, а я как-никак остаюсь вашим поклонником без малого сорок лет.
– Насчет приглашения можете не сомневаться, дорогой, – успокоила его Эмма, радуясь, что неловкость удалось легко загладить. – Но позвала я вас сюда вовсе не за тем, чтобы обсуждать моих детей. У меня есть к вам несколько вопросов...
В этот момент ее прервал телефон, и Эмма поспешно поднялась с места.
– Простите, Генри, но это, должно быть, Пола. Она звонит из Парижа. Уверена, что это именно она, так как я просила Гэй ни с кем другим меня не соединять.
– О чем речь, моя дорогая! – отозвался Генри, тут же вставая.
Она пересекла комнату и подошла к своему рабочему столу, только тогда Генри снова уселся перед камином, наслаждаясь шерри и сигаретой и давая себе маленький отдых от тревожных мыслей. Да, Эмма выглядела немного усталой, но его наметанный взгляд не уловил в ее поведении ничего, что выдавало бы серьезное беспокойство. Скорее наоборот: она показалась ему сегодня даже веселой. Пока она продолжала говорить по телефону, Генри с некоторой долей зависти рассматривал ее офис, напоминавший не столько деловую контору, сколько библиотеку в каком-нибудь богатом загородном особняке. Отделанные панелями стены с бесконечными рядами книжных полок, громоздившихся до самого потолка, великолепные картины английских мастеров, антикварная мебель эпохи первых Георгов – как бы ему самому хотелось иметь такой чудесный „уголок", где наверняка так прекрасно работается.
Тем временем Эмма кончила разговор, и Генри снова поднялся, дожидаясь, пока она присоединится к нему, и они смогут продолжить свою беседу перед камином.
В руке у нее он увидел папку с бумагами и сразу понял: теперь предстоит обсуждение каких-то дел. Положив папку на маленький столик перед собой, Эмма села, и тут же, закурив очередную сигарету, уселся на свой стул и ее собеседник.
– Пола передает вам привет, Генри. Она еще в Париже, заканчивает там в магазине кое-какие дела, о которых я ее просила.
– Замечательная девушка! – В голосе Генри прозвучало неподдельное восхищение. – Она поразительно напоминает Дэзи. Такая же приятная, открытая и без всяких там комплексов. А когда она возвращается?
В отличие от Генри Эмма не считала Полу лишенной комплексов. Впрочем, сейчас у нее не было ни малейшего желания заниматься обсуждением своей внучки.
– В четверг, – ответила она и спросила: – Что, еще шерри?
И не дожидаясь ответа, стала наливать из графина.
– Спасибо, дорогая. С удовольствием. Да, так вы говорили, что хотели бы обсудить со мной пару вопросов. Потом нас прервал звонок Полы, – заметил Генри как можно более небрежным тоном, словно речь шла о чем-то, не имевшем особого значения. На самом деле ему не терпелось поскорее узнать, в чем собственно, эти вопросы заключаются. – Надеюсь, ничего серьезного?
– Нет, нет. Просто мне хотелось бы ликвидировать кое-что из своей личной собственности. Я полагала, что вы могли бы это для меня сделать, – ответила Эмма.
Голос звучал ровно, сама она излучала полное спокойствие. Медленно потягивая шерри, она выжидательно поглядывала на Генри – ей, знавшей этого человека столько лет, была заранее известна его реакция.
Хотя до прихода сюда Генри перебирал разные варианты, слова Эммы застали его врасплох. Такого поворота он не ожидал. Поставив рюмку на столик, он подался вперед и взглянул на свою собеседницу, сразу посерьезнев. На лбу у него обозначилась резкая складка.
– А у вас, что, Эмма, возникли какие-то проблемы? – негромко спросил он, вопросительно сверля ее глазами.
Эмма не отвела своих глаз. Глядя на него в упор, она ответила, ни секунды не поколебавшись:
– Да нет же, Генри! Я ведь говорила только о том, что хотела бы ликвидировать кое-что из своей собственности. По чисто личным мотивам. Ни с какими проблемами это не связано. Если бы они были, то уж вам-то, дорогой, о них было бы известно. Вы же, как-никак, занимаетесь большей частью моих банковских операций.
На мгновение Генри замолчал, прокручивая в голове те цифры, которые просматривал сегодня утром. Неужели, подумалось ему, он что-то невольно упустил? Что-то, по-видимому, очень важное. Нет, быть этого не может, вздохнул он с облегчением.
– Да-да, вы абсолютно правы, – ответил он, кашлянув, чтобы прочистить горло. – Честно говоря, я перед приходом сюда просматривал все ваши счета. Все в порядке. В полном порядке. Я бы даже сказал, что в самом лучшем! – закончил он, нисколько не кривя душой: действительно, беспокоиться не о чем.
– Мне нужно немного наличных денег, Генри. Для своих личных целей, как я уже упоминала. И вместо того, чтобы продавать свои акции, я подумала, что было бы неплохо отделаться от части своей недвижимости, драгоценностей и некоторых картин из коллекции.
Удивление Генри было столь велико, что на миг он даже потерял дар речи. Но еще до того, как обрести его, он получил от Эммы – из рук в руки – ту самую папку, которую она принесла. Достав из футляра очки, он надел их и принялся с беспокойным видом просматривать лежавшие в ней бумаги. Пока его взгляд пробегал по колонкам цифр, он не мог не вспомнить своих дурных предчувствий: видимо, они его не подвели. Что ж, интуиция – великая вещь.
– Но, Эмма! Это же совсем не „немного наличных денег", как вы выразились. Речь, насколько я понимаю, идет о миллионах фунтов стерлингов!
– Да, это так. Миллионов семь-восемь, как я полагаю. Ну так что вы об этом думаете, Генри, дорогой мой? – спросила она спокойно.
– Боже, Эмма! Что, собственно, стряслось, что вам вдруг понадобились такие огромные деньги? И вы еще спрашиваете: что я думаю? А что я могу думать? Что произошло нечто, о чем вы не желаете мне рассказать! Значит, делаю я вывод, у вас появились какие-то проблемы, в которые вы не хотите меня посвящать. Вот и все. – Серые прозрачные глаза банкира сверкали от еле сдерживаемого гнева. Эмма наверняка что-то скрывала – и это выводило его из себя.
– Генри! Генри! – принялась увещевать хозяйка своего гостя. – Нельзя так переживать! Ничего не произошло. Да мне и надо-то всего каких-нибудь миллионов шесть для... назовем это моим личным делом. А продать все те вещи, о которых я говорила, мне все равно надо, они мне совершенно не нужны. Взять, скажем, украшения. Я ведь их совсем не надеваю. Вы знаете, бриллианты я вообще не переношу. Но даже после того, как я расстанусь с частью своих драгоценностей, у меня тем не менее их останется больше, чем нужно женщине в моем возрасте. Или недвижимость. Это такая обуза! Зачем она мне? А сейчас, по-моему, как раз такое время, когда можно, продав ее, заработать хорошие деньги. Так что с моей стороны даже удачно, что я выбрала именно нынешний момент, – закончила она явно довольная собой, о чем свидетельствовала и ее улыбка, обращенная к Генри.
Он посмотрел на нее с удивлением. У этой женщины просто дар представлять все, что она задумала, как образец практичности. Это-то его всегда и бесило.
– Но ваша художественная коллекция, Эмма! Сколько любви, времени, тревог ушло на то, чтобы собрать... все эти подлинные шедевры. Вы что, действительно хотите со многими из них навсегда расстаться? – произнес Генри тоном, в котором звучали одновременно грусть и сожаление, и добавил, взглянув на одну из тех бумаг, что лежали в переданной ему папке: – Посмотрите только, кто здесь перечислен: Сислей, Шагал, Моне, Дали, Мане, Ренуар, Писсаро и одна картина Дега. Даже две, если быть точным. Это не коллекция, это сказка!
– И создать эту сказку помогли мне вы, щедро тратя на нее свое свободное время на протяжении многих лет, дорогой! Разве все это было бы здесь, если бы не ваши связи в мире искусства? Конечно, нет. И я глубоко вам за все это благодарна – гораздо больше, чем вы догадываетесь. Но сейчас... сейчас я хочу ликвидировать эту коллекцию. Вы сами сказали, Генри, что она сказочная. А раз так, то и цена за нее тоже должна быть сказочной, – резко оборвала она свой монолог, искусно перебросив мяч на его сторону.
– Еще бы! – тут же воскликнул Генри, в котором банкир явно взял верх над коллекционером. – Если вы и на самом деле хотите, чтобы я помог вам продать ее, то сделать это будет крайне просто, – в его голосе звучал неподдельный энтузиазм. В Нью-Йорке у меня как раз есть клиент, и он бы просто мечтал заполучить подобную коллекцию. И, что для нас важно, готов выложить за нее кругленькую сумму! Но, моя дорогая Эмма, вообще-то я просто не знаю, что и думать! Это же просто преступление... – Голос банкира осекся, когда до него дошло, что Эмма снова обвела его вокруг пальца, так и не раскрыв причины продажи.
– Прекрасно! – поспешно воскликнула Эмма, пользуясь благоприятным моментом, пока в ее собеседнике все еще говорит инстинкт банкира. – А как насчет недвижимости в Лидсе и Лондоне? Сдается мне, что квартал жилых домов в Хэмпстеде и фабрика в Ист-Энде пойдут за приличную сумму?
– Безусловно! Как и офисные помещения в Уэст-Энде. Вы правы – сейчас и на самом деле хорошее время для того, чтобы продавать.
И он углубился в изучение списков готовившихся к распродаже предметов. Читая их, он мысленно делал пометки на полях. Выходило, что Эмма несколько недооценила общей суммы, которую можно было выручить за картины, недвижимость и драгоценности. По его подсчетам, она составляла никак не меньше девяти миллионов фунтов стерлингов. Закончив, он отложил папку и снова закурил сигарету, чтобы унять растущую тревогу.
– Эмма, дорогая, – продолжил он после паузы. – Я хотел бы, чтобы вы все-таки рассказали мне, какие у вас проблемы. Подумайте, кто еще поможет вам, если не я? – Улыбнувшись, Генри наклонился к ней и нежно погладил по руке, сердиться на нее долго было просто невозможно.
– Генри, дорогой мой! У меня нет никаких проблем, уверяю вас, – попыталась Эмма успокоить собеседника и сделать все, чтобы он почувствовал, как его здесь ценят. – И вы об этом прекрасно осведомлены. Разве минуту назад вы не утверждали, что мои дела никогда еще не шли так хорошо, как сейчас? – Она встала и пересела на диван поближе к нему, а затем, взяв его за руку, продолжила: – Повторю снова, эти деньги нужны мне для моих сугубо личных целей. Ничего общего ни с какими проблемами все это не имеет, ручаюсь вам. Прошу вас мне поверить, Генри. Я бы первая вам все рассказала, если бы только было о чем рассказывать. Мы столько лет друзья, я всегда доверяла вам во всем, не правда ли? – И она опять улыбнулась ему одной из тех своих обольстительных улыбок, противостоять которым у него не хватало сил. Глаза ее так и лучились нежностью.
– Да, мы всегда доверяли друг другу, – улыбнувшись в ответ и крепче сжимая ее руку в своей, проговорил Генри. – Не только вы мне, но и я вам. В качестве вашего банкира, Эмма, я могу быть спокоен: у вас действительно нет никаких проблем – ни имущественных, ни финансовых. Но я никак не могу взять в толк, зачем вам вдруг срочно понадобились эти шесть миллионов фунтов стерлингов и почему вы так упорно не желаете мне об этом поведать! Разве вы не можете сделать этого, моя дорогая?
Лицо Эммы сразу приняло загадочное выражение.
– Не могу, – покачала она головой с видом крайнего сожаления. – Так вы займетесь распродажей моей собственности? – твердо спросила Эмма своего собеседника, переходя на обычный деловой тон.
– Ну конечно же, Эмма, – со вздохом ответил Генри.
– Благодарю, – улыбнулась она в ответ. – И сколько же времени это займет?
– Не знаю, – пожал плечами Генри. – Несколько недель, я полагаю. Коллекцию, уверен, я смогу продать уже на следующей неделе. Насчет драгоценностей я тоже особенно не волнуюсь. У меня есть на примете клиент, который приобретет их частным образом, чтобы не пришлось выставлять ничего на публичный аукцион. Ну и недвижимость мы тоже сможем продать без особого труда. В общем и целом, думаю, на все уйдет не больше месяца.
– Изумительно! – радостно воскликнула Эмма. Она вскочила с дивана, подошла к камину и встала к нему спиной. По тому, как она смотрела на Генри, чувствовалось, что вся эта история ее немало позабавила.
– Послушайте, Генри, к чему такая грусть? По-моему, и банк на этом деле сумеет заработать, и наше правительство. Я имею в виду налоги, которые мне придется ему заплатить!
– Иногда, – рассмеялся Генри, – я склонен думать, что Эмма Харт поистине неисправима.
– Так оно на самом деле и есть! – согласилась Эмма. – Во всяком случае, я самая неисправимая из всех женщин, кого я лично знаю. А теперь перейдемте-ка в зал заседаний правления, где нас ждет ланч. И я с нетерпением жду рассказа о ваших новых знакомых дамах, о роскошных вечерах, на которые вы были званы, пока я занималась делами в Нью-Йорке.
– Прекрасная тема для беседы, – радостно подхватил Генри, хотя на самом деле ему было вовсе не до пустой болтовни, его по-прежнему не отпускало странное чувство тревоги, и, следуя сейчас за своей хозяйкой, он не мог не предаваться мрачным мыслям...
На следующий день Эмма почувствовала себя плохо. Усилился кашель, который она подхватила в Нью-Йорке, заложило грудь. Она сопротивлялась целую неделю: и все эти семь дней она упрямо отказывалась признать, что явно больна, полагаясь на свое могучее здоровье, никогда прежде ее не подводившее. И что бы ни говорили ей обеспокоенные Гэй Слоун и дочь Дэзи, она с негодованием отвергала все их опасения. Отказывалась она и от того, чтобы хоть немного отступить от своего обычного рабочего расписания и ровно в половине восьмого утра неукоснительно появлялась в офисе, возвращаясь к себе домой на Белгрейв-Сквер не раньше семи вечера. Впрочем, у себя в офисе она привыкла задерживаться до половины девятого и даже до девяти, так что теперешние относительно ранние уходы из магазина рассматривала как непомерную уступку со своей стороны. Но то была ее единственная уступка.
Иногда, к концу трудового дня, склонясь над грудой балансовых отчетов, сводок, касавшихся акций и дивидендов, и юридических заключений, она начинала буквально сотрясаться от кашля, приступы которого оставляли ее полностью измученной и лишали на какое-то время обычной жизненной энергии. Этот дребезжащий кашель казался ей самой дурным предзнаменованием. И тем не менее она работала как одержимая, подстегиваемая чувством, что ей необходимо спешить. Это не были обычные дела, с которыми она расправлялась почти играючи, в чем ей помогали природная интуиция и проницательность. Сейчас ее беспокоило другое – лежавшие перед ней на столе юридические документы, подготовленные по ее настоянию юрисконсультами, которые занимались самыми важными делами. Лампа под абажуром освещала эти бумаги – и само их лицезрение наполняло ее душу тревогой, так безмерна казалась ей поставленная перед самой собой задача. „У меня просто не хватит времени, чтобы все закончить! – думала она в панике. – Я не успею". Но паника, охватывавшая ее по временам, длилась недолго. Паралич страха уходил – и она вновь принималась за свою работу, действуя быстро, упорно и вдохновенно, читая один за другим многочисленные документы и делая пометки, на которые следовало обратить особое внимание ее адвокатам. Ее неотвязно преследовала одна мысль: все эти документы должны быть абсолютно неуязвимы! Ни малейшей лазейки для возможных противоречащих друг другу интерпретаций! „Я должна быть стопроцентно уверена, – твердила она себе, – что ни одна из этих бумаг не сможет быть оспорена в суде!"
Нередко боль в груди становилась такой острой, как будто в ее грудной клетке кто-то орудовал лезвием. Она с трудом переносила ее. Как-то во время одного из таких приступов она даже вынуждена была прервать свою работу. Встав из-за стола, Эмма, пройдя через элегантно обставленную комнату и не обращая внимания на окружавшую ее роскошь – настолько сильна была боль – подошла к небольшому бару, дрожащими руками налила в рюмку бренди и присела на диван перед камином. Глаза ее ничего не видели вокруг, а между тем всю эту обстановку она подбирала сама, стремясь брать то, что по-настоящему красиво и останется таким на все времена. Но сейчас ей было не до красоты, обычно доставлявшей подлинное удовлетворение. Вообще-то вкус бренди ей не особенно нравился, но поскольку от него делалось теплее и боль на время притуплялась, она считала его наименьшим из двух зол. А самое главное, это позволяло ей вернуться к прерванной работе, к юридическим бумагам, стопка которых ждала ее на столе. Заставляя себя превозмогать физические страдания, она мысленно негодовала, кляня предательство со стороны собственного тела. Подумать только, подвести ее в такой решающий момент жизни!
Поздно вечером, в конце недели, лихорадочно работая над документами, она вдруг почувствовала, что ее неудержимо тянет спуститься вниз в магазин. Сперва она отмахнулась от этого желания, сочтя его глупым старческим капризом, но затем не смогла устоять перед этим порывом – слишком уж он был сильным и необузданным. У нее просто не было сил больше противиться ему. Это было необъяснимое чувство, вернее необходимость – снова пройти через огромные торговые залы нижних этажей, словно ей надо удостовериться, что они на самом деле существуют.
Эмма медленно поднялась. Ее тряс озноб, а грудная клетка просто разваливалась на куски. Спустившись на лифте и перебросившись несколькими словами с дежурным охранником, стоявшим внизу, она прошла через фойе, откуда можно было попасть на нижний, цокольный этаж, где находились торговые залы. Немного поколебавшись на пороге галантерейного отдела, она несколько минут глядела на замершие в тишине манекены, напоминавшие ей призраки. Днем здесь сверкал свет люстр: огромные хрустальные шары и „висюльки" отражали проходящие сквозь призму лучи. Теперь же, в ночной тиши, сцена показалась ей похожей на окаменевший лес, заброшенный и безжизненный. Лепнина сводчатого потолка, размерами походившего скорее на потолок какого-нибудь собора, голубовато мерцала в вышине, делая всю эту картину еще более пугающей и таинственной, а обшитые панелями стены зловеще отливали темным пурпуром – там, где на них падал мягкий рассеянный свет бра. Эмма бесшумно ступала по разложенным повсюду ковровым дорожкам, направляясь к бакалейно-гастрономическому отделу. Он состоял из нескольких огромных прямоугольных залов, соединявшихся посредством высоких арок, чем-то неуловимо напоминавших монастырские своды.
Для Эммы продуктовые отделы всегда составляли самую сердцевину любого универмага – ведь по существу они были тем ядрышком, из которого и произросла вся сеть хартовских магазинов, ставшая со временем могущественной торговой империей. В отличие от других помещений, здесь и ночью не гасли лампочки-свечи в канделябрах, заливая все вокруг ледяным светом своего великолепия: канделябры свешивались с потолочных сводов подобно гроздьям гигантских сталактитов, освещая череду залов неудержимым сверкающим сиянием. Оно отражалось бело-голубыми плитками, которыми были выложены переходы, мраморной отделкой прилавков, стеклянными витринами, стальными громадами блестевших холодильников и, наконец, белизной пола. Своей чистотой и завораживающей молчаливой величественностью все это в глазах Эммы походило на горные снежные вершины под лучами ослепительного солнца. Медленно переходила она из одного зала в другой, осматривая бесконечные ряды выложенных с большим вкусом продуктов, деликатесов со всего мира, способных удовлетворить даже самого придирчивого гурмана, полезной для здоровья английской пищи и блистательный набор вин и крепких напитков. Сердце Эммы наполнялось безмерной гордостью. Таких залов, она знала, нет больше ни в одном универмаге мира. Да, сравниться с ними не мог бы никто, улыбнулась она с глубоким удовлетворением. В каждом из них как бы жила частичка ее природного безупречного вкуса, одержимости и тонкого расчета, присущих „Харт Энтерпрайзиз" в целом. И это она, одна она создала подобное великолепие! Чувство удовлетворенности, испытанное ею, было столь сильным, так велика была радость видеть все это благополучие своими глазами, что боль в груди, казалось, почти полностью исчезла.
Перейдя затем в бакалейную секцию, она вдруг явственно представила себе свой первый магазин в Лидсе – до самых мельчайших деталей. Этот всплывший перед глазами образ был так предметен, что Эмма даже остановилась, не вполне осознавая, в какой реальности она сейчас находится. Маленькая лавка, с которой, в сущности, все и началось! До чего же скромным и непритязательным был этот первенец по сравнению со своим лондонским собратом – роскошным, богатым, фешенебельным. Эмма стояла молча, вслушиваясь в ночную тишину, словно надеялась расслышать там дрожание звуков из своего давнего прошлого. Полузабытые ностальгические воспоминания буквально обрушились на нее, пронзительные и живые. Прошлое уже не было окутано туманной дымкой – оно стало настоящим. Вот она проводит ладонью по отполированному дубовому прилавку – и ей представляется, что пальцы ее касаются старого иззубренного дощатого прилавка в прежней лавчонке. Ноздри Эммы вдыхают резкий запах карболки, которой она каждый день надраивала полы; уши слышат жестяной дребезжащий звук старомодного кассового аппарата, за которым она, радостная и гордая, подсчитывала мизерную выручку.
Боже, как обожала она свою маленькую тесную лавчонку, заставленную банками с джемами и другими яствами собственного приготовления, бутылями с мятным маслом, соленьями и маринадами!
– Кто бы мог подумать тогда, что из всего этого получится? – произнесла она вслух, тут же услыхав в тишине пустого зала эхо собственного голоса. – Откуда я черпала силы?...
На какой-то миг она даже пришла в замешательство: уже много лет она не задумывалась о природе своих достижений, слишком поглощенная текущими делами, чтобы транжирить время на воспоминания о тех давних первых шагах к успеху. Эту возможность она предоставила другим – своим конкурентам и недругам. Двуличные и жестокие, они все равно обречены на провал: разве им суждено понять, что сеть магазинов Эммы Харт создавалась на фундаменте особого рода – честности, душевного мужества, терпения и готовности к самопожертвованию.
Да, именно самопожертвование. Слово это впечаталось в ее мозг, словно навеки окаменевшая в янтаре муха. Именно благодаря неисчислимым жертвам ей удалось добиться своего беспримерного успеха, всех своих богатств и неоспоримого могущества в мире бизнеса. Она пожертвовала молодостью, семьей, семейной жизнью, в значительной мере личным счастьем, всем свободным временем и бесчисленным множеством разного рода более мелких радостей и удовольствий, доступных большинству других женщин. Сейчас-то она осознавала всю безмерность своей потери – как женщины, жены и матери! По ее щекам потекли слезы: она их не сдерживала, и, странное дело, это даже приносило ей известное успокоение.
Мало-помалу и слезы, и хриплое дыхание сошли на нет. Она попыталась взять себя в руки, еще не понимая до конца – ведь от всего того, что вызывает теперь ее запоздалые сожаления, она отказалась сама, и совершенно сознательно, стремясь осуществить честолюбивые мечты и добиться безопасности. Той самой, которая все ускользала и ускользала от нее, несмотря на растущее богатство. В характере Эммы жила раздвоенность, справиться с которой у нее просто не хватало сил. Но подобные мысли сегодня вечером не посещали ее. Сегодня в душе царило лишь одно чувство – редко испытываемое ею и потому непривычное чувство потери, потерянности и отчаяния, смешанное с раскаянием.
Прошла минута-другая, и Эмма могла уже вновь полностью владеть своими эмоциями – ей даже стало нехорошо при мысли, что она позволила себе
Эмма выпрямилась, гордо тряхнув головой. Да, слишком много ее самой вложено во все это. И она просто не имеет права допустить, чтобы созданное ее руками попало в чьи-то руки – недостойные, недоброжелательные. Руки, которые все развалят. „Я совершенно права, когда замышляю свой контрзаговор, – убеждала она себя. – Не только с точки зрения прошлого и тех усилий, которые на это ушли, но и с точки зрения будущего. То, что я делаю, делается не ради меня одной, а и ради всех тех, кто здесь работает и гордится этим магазином так же, как и я".
Минутная слабость уступила место холодной решимости. Ее шаги гулким эхом отдавались под сводчатым потолком – торговые залы цокольного этажа Эмма покидала с гордо поднятой головой, чтобы вернуться наверх в свои роскошные „дворцовые" апартаменты.
События минувших недель убеждали в том, что после ее смерти в семье неминуемо начнутся раздоры из-за дележа наследства и решения вопроса: к кому должно перейти руководство компаниями. Поэтому во что бы то ни стало необходимо упредить поползновения взбунтовавшихся членов семьи. Упредить, пока она еще жива. Сначала ей предстоит закончить оформление всех официальных бумаг, чтобы воспрепятствовать любым попыткам погубить ее лондонский магазин, как и всю ее огромную торговую империю. Бумаги должны быть составлены таким образом, чтобы сохранить дело ее рук в неприкосновенности, как и все несметное личное состояние. И тому, и другому надлежало попасть в новые руки. То есть те, которые выберет она сама.
Утром следующего понедельника боль в груди сделалась непереносимой: Эмма с трудом могла дышать и у нее просто не было сил встать с кровати. Она наконец-то уступила настояниям Полы и разрешила вызвать на дом своего лондонского врача доктора Роджерса. За прошлый уик-энд Эмма подписала почти все бумаги, которые теперь, с соответствующими печатями, приобретали полную юридическую силу, так что теперь она могла позволить себе роскошь немного поболеть. После осмотра больной доктор Роджерс вместе с Полой перешел в дальний угол спальни, откуда их приглушенные голоса почти не слышались. До нее долетело всего несколько тревожных слов из их разговора, подслушивать который, впрочем, не было особой надобности: уже несколько дней, как она подозревала, что подхватила воспаление легких, так что услышанное сейчас лишь подтвердило ее собственный диагноз. Через некоторое время машина скорой помощи доставила ее в Лондонскую клинику, где, как торжественно пообещала Пола, ее обязательно, в тот же самый день, навестит Генри Росситер, – таково было поставленное Эммой условие. Он явился под вечер и был поражен, застав свою клиентку в кислородной палатке в окружении множества непонятных медицинских приборов, сестры в накрахмаленном белом халате и нескольких явно озабоченных врачей. Вид его побледневшего лица и встревоженных глаз заставил ее мысленно усмехнуться: еще бы ему не волноваться, когда его благополучие в немалой степени зависит от нее, а точнее, от ее бизнеса. Сжав ей руку, Генри через силу произнес бодрые слова: „Не волнуйтесь, Эмма, скоро все будет в порядке и вас отсюда выпишут". В ответ она попыталась тоже пожать его руку, но слабость помешала ей сделать это – ее сил хватило лишь на то, чтобы пошевелить кистью. Ей стоило неимоверных усилий свистящим шепотом спросить у него, как быстро все уладится. Генри, однако, неправильно ее понял, что вопрос относится к ней самой, а не к ее делам – вернее, к распродаже собственности, которой он занимался. Поэтому он продолжал твердить слова утешения, всячески успокаивая ее перспективой скорейшего выздоровления. Эмма вынуждена была все это выслушивать, кипя от бессильной ярости.
В этот момент до нее с новой силой дошло, что вот опять она, как всегда в решающие минуты своей жизни, одна. Совсем одна. И никуда ей от этого не деться: как только настанет время делать шаги, от которых зависит дальнейшая судьба, от нее все отворачиваются, и решение должна в результате принимать только она сама. Вот и сейчас кроме нее некому выполнить те несколько оставшихся еще не решенных важных дел, от которых зависит будущее и созданной ею торговой империи, и династии Хартов. Это значит, что ей во что бы то ни стало надо жить. Она не имеет права умирать, поддаваться этой нелепой болезни, как ни обессиленно безмерно уставшее тело – тело уже старой и дряхлой женщины. Необходимо мобилизовать каждую частичку своей воли, чтобы заставить себя жить дольше. Сильная воля выручала ее всегда – выручит и теперь. То будет самая впечатляющая демонстрация силы воли, направленной на то, чтобы победить смерть.
Но, боже, как она устала! Откуда-то издалека до нее донесся голос сестры, обращенный к Генри Росситеру: его просили выйти из палаты. Тут ей дали какие-то лекарства и снова подключили кислород. Эмма закрыла глаза и стала погружаться в сон. По мере этого погружения она чувствовала, что к ней, мгновенье за мгновеньем, возвращалась ее молодость. Вот ей уже шестнадцать. Она выбегает из дому, в родном Йоркшире, и несется к своему любимому вересковому лугу за деревушкой Фарли, вверх по склону холма – к Вершине Мира. Сухие веточки хлещут по ее голым ногам, ветер парусом развевает подол ее длинной юбки, шелковые ленточки, вплетенные в волосы, летят за ней. Небо голубое до рези в глазах, в нем носятся жаворонки, устремляясь все выше и выше – к солнцу. Кто это стоит там внизу под сенью огромной скалы, возвышающейся над Рамсден Гилл? Да это же Эдвин Фарли! Завидя ее, он машет рукой и начинает карабкаться по скалистому уступу, где они так любят сидеть вдвоем, защищенные от пронизывающего ветра, и любоваться окрестностями. Он все карабкается и карабкается, не оборачиваясь ни разу.
– Эдвин! Эдвин! – кричит она ему. – Подожди меня!
Но ветер уносит ее голос, и Эдвин ничего не слышит.
Когда она добирается наконец до расщелины, то почти не может дышать от усталости, на ее обычно бледных щеках горит румянец.
– Я так быстро бежала. Думала, прямо умру сейчас, – шепчет она, задыхаясь, пока он помогает ей взобраться на уступ.
– Ты никогда не умрешь, Эмма, – улыбается он. – Мы с тобой всегда будем жить вечно. Здесь, на Вершине Мира.
По мере того, как сон одолевает ее, картина начинает дробиться на сотни мелких кусочков и постепенно исчезает из ее сознания.
4
Эмма не умерла. Врачи говорили о чуде: по всем медицинским канонам женщина семидесяти восьми лет не должна была вторично перенести бронхиальную пневмонию со всеми ее осложнениями, которые на сей раз сопутствовали болезни. Так же поражены они были скоростью, с какой она выздоравливала, – уже к концу третьей недели она смогла выписаться из клиники. Когда ей выражали свое восхищение по этому поводу, она молчала, загадочно улыбаясь в ответ. Про себя, однако, она думала: „Разве они смогут понять, что сила воли – это самая большая сила в мире?" После двух дней постельного режима у себя дома на Белгрейв-Сквер она сочла, что этого достаточно, и, вопреки советам врачей, встала – и тут же отправилась в свой офис. Шаг этот вовсе не был таким уж безрассудным, как могло бы показаться со стороны: несмотря на всю свою импульсивность, Эмму всегда отличала здравость суждений. Вот и на этот раз она все тщательно продумала, взвесив все за и против. Она досконально знала свой организм и могла верно судить о его физических возможностях. Сейчас она пришла к выводу, что полностью выздоровела. В магазине ее тепло приветствовал весь персонал – люди и на самом деле любили свою хозяйку. Они не увидели ничего особенного в том, что она вернулась. Только Пола, нервничая, озабоченно ходила за бабушкой по пятам.
– Пожалуйста, дорогая, перестань за меня беспокоиться, – довольно резко потребовала Эмма от своей внучки, когда та зашла в офис, чтобы посмотреть, все ли там в порядке, ворча себе под нос, что нельзя так наплевательски относиться к собственному здоровью.
Сняв твидовое пальто с меховой подстежкой и повесив его в шкаф, она подошла к камину, чтобы погреть руки у огня. Затем прежней энергичной походкой направилась к столу. Шаги ее были бодры и пружинисты, держалась она прямо и независимо, как всегда, – уверенная в
Темная глухая волна, накрывшая ее с головой сразу же, как только Гэй рассказала ей о предательском заговоре детей, наконец-то отступила – пусть медленно, болезненно, но все же отступила. Зловещие выводы, которые сами собой напрашивались из ее разговора с Гэй и прослушанной пленки, не оставляли сомнений в гнусном предательстве. Но это не подавило, а лишь закалило ее душу, помогло взглянуть на окружающий мир холодно и предвзято, увидев его таким, каков он есть на самом деле, а не каким кажется под влиянием никому не нужных эмоций. Во время болезни, призвав на помощь всю свою железную волю, чтобы попытаться выжить, она многое передумала, и теперь ей не в чем было себя упрекнуть. Умиротворение было бальзамом для ее усталой души, потоком теплого яркого света, придававшим ей новые внутренние силы. Стычка со смертью только укрепила твердость ее духа и несгибаемую храбрость. Жизнелюбие снова вернулось к ней – теперь оно стало мудрее, в нем была спокойная уверенность, защищавшая Эмму, подобно панцирю.
Усевшись на свое обычное место за массивным резным столом эпохи первых Георгов, она совсем успокоилась: сейчас она снова была у штурвала своего корабля. Поглядев на встревоженное лицо Полы, Эмма не смогла удержаться от улыбки:
– Да я же совсем здорова. Разве ты не видишь? – на этот раз ласково улыбнулась она, стараясь успокоить внучку.
Действительно, выглядела она вполне выздоровевшей, хотя отчасти это объяснялось тонко и терпеливо проделанной утренней „операцией". Увидев в зеркале бледное лицо с морщинами возле глаз и рта, она отказалась от одежды темных и мрачных тонов, которую обычно предпочитала, и надела яркий светлый, тонкой шерсти, костюм кораллового оттенка с воротником, складки которого мягко облегали шею. Она знала: эта расцветка и облегающий воротник скрадывают бледность лица, делают менее заметными ее морщины, для борьбы с которыми в ход пошла также не слишком бросавшаяся в глаза косметика, довершавшая тот новый имидж бодрости и здоровья, который теперь не могла не заметить Пола.
Конечно же, Пола понимала, что эффект этот достигнут искусственно: как никто другой, она знала все многочисленные и разнообразные уловки Эммы, которые та применяла всякий раз, когда ей хотелось произвести впечатление. Она улыбнулась про себя. До чего же хитра бывает порой ее бабушка! Вместе с тем, Пола не могла не почувствовать в Эмме внутреннюю силу, прилив энергии и целеустремленность. Тщательно присматриваясь к ней, Пола должна была честно признать, что перед ней сидит сейчас прежняя, заметно помолодевшая Эмма.
Поделиться книгой: