– Сперва я решила ничего тебе не говорить, зная, как ты относишься к семейству Фарли. Это ваша кровная месть! Я не хотела расстраивать тебя. Одному Богу известно, сколько у тебя в жизни разных бед и без этого. Ну, а когда мы с ним перестали видеться, тем более не было смысла сообщать тебе о наших встречах. Одним словом, я просто не желала тебя беспокоить. Вот и все.

– Фарли меня отнюдь не беспокоят! – отрезала Эмма. – И хочу тебе напомнить, если ты забыла, моя дорогая: Джим Фарли является одним из моих служащих. Неужели ты думаешь, что я поручила бы ему вести дела компании „Йоркшир консолидейтед ньюспейпер”, если бы не доверяла ему? – Эмма в упор взглянула на Полу и затем быстро спросила (чувствовалось, что ее так и разбирает любопытство): – А почему ты с ним теперь больше не встречаешься?

– Потому что... потому что... мы... он... потому... – забормотала Пола и запнулась, сомневаясь, стоит ли ей продолжать.

Ей меньше всего хотелось расстраивать бабушку. Впрочем, каким-то непостижимым образом та все равно уже все знала, подумала она со вздохом. Понимая, что загнана в угол, Пола собралась с духом и сказала:

– Я прекратила видеться с Джимом, потому что поняла, что все слишком серьезно. В конце концов дело должно было закончиться для меня сердечной раной, я это чувствовала. И не только для меня, но и для него тоже. И для тебя это было бы болезненно. – Она помолчала и, отведя взгляд в сторону, тихо, но твердо произнесла: – Ты ведь не допустила бы, чтобы один из Фарли стал членом нашей семьи, не так ли, бабушка?

– Совсем в этом не уверена, – проговорила Эмма чуть слышно.

„Так значит, вот как далеко у них все зашло”, – пронеслось у нее в мозгу. Она вдруг ощутила, как на нее навалилась нечеловеческая усталость, от которой ныли скулы и щипало в глазах. Больше всего на свете ей хотелось сейчас закрыть глаза и прекратить этот дурацкий и бесполезный разговор. Она попыталась улыбнуться Поле, но пересохшие губы отказывались двигаться. Сердце ее сжалось, переполненное горечью. Горечью, которая, как она считала, давно должна была пройти. Она-то думала, что все забыто, но оказывается, память об этом человеке жива, острой болью отдаваясь в сердце. Лицо ее вдруг так изменилось, как будто она сразу осунулась. Она увидела Эдвина Фарли как бы воочию, словно он стоял сейчас перед нею. А рядом с ним, в отбрасываемой им тени, прятался Джим, похожий на него как две капли воды. Обычно, если Эдвин и возникал в ее памяти, то тут же испарялся, но на этот раз почему-то не желал этого делать, и старая боль, которую он ей когда-то причинил, вспыхнула в ее сердце с новой силой. Чувство подавленности было столь гнетущим, что некоторое время Эмма не могла произнести ни слова.

Пола с тревогой следила за своей бабушкой: впервые она видела это строгое лицо омраченным неизбывной печалью. Взгляд Эммы сделался отсутствующим, глаза были устремлены в пространство, губы сжались в жесткой и горькой усмешке. „Будь прокляты все эти Фарли!” – чертыхнулась про себя Пола, подаваясь вперед, и взяла Эмму за руку.

– Да с этим уже давно покончено, бабуля! И вообще ничего серьезного, клянусь тебе! Меня это больше не волнует. Решено: я еду в Париж. И перестань, пожалуйста, переживать, умоляю тебя. Я просто не могу, когда у тебя такое выражение лица, – и Пола примирительно улыбнулась, все еще тревожась за бабушку и готовая сейчас согласиться на любое ее предложение. Вся эта гамма чувств, овладевших ею, смешивалась с душившей ее сердце мучительной злобой: как же это она позволила бабушке вынудить ее затеять весь этот смехотворный разговор, которого ей столько месяцев подряд удавалось избежать...

Но прошло немного времени – и тревожное выражение в конце концов исчезло с лица Эммы. Она с трудом сглотнула, и стало ясно, что твердость характера помогла ей взять себя в руки. Да, железная воля всегда была тем фундаментом, на котором покоились ее власть и сила.

– Джим Фарли, – начала она как можно спокойнее, – отличный человек. Совсем не похож на других... – она набрала в легкие побольше воздуха, чтобы продолжить их беседу и сказать Поле, что та может возобновить, если хочет, дружбу с Джимом Фарли, но сил на это у нее не было.

Вчера для нее стало сегодня. Прошлое не желало уходить.

– Давай не будем больше говорить о Фарли! – взмолилась Пола. – Я же ведь сказала тебе, что отправляюсь в Париж! – Пола изо всех сил сжала бабушкину руку. – Ты всегда знаешь лучше, что надо в первую очередь. И потом, мне же все равно надо посмотреть, как там у нас идут дела.

– По-моему, тебе просто необходимо это сделать, Пола!

– Так я и поступлю. Сразу же, как только мы с тобой вернемся в Лондон, – быстро согласилась Пола.

– Что ж, неплохая мысль, – бросила Эмма.

Чувствовалось, что она явно рада, как и внучка, переменить наконец тему разговора. К тому же ей было жаль зря расходовать время, чего она старалась всю свою жизнь себе не позволять. Для Эммы время было чересчур дорогостоящим товаром. Время всегда стоило денег. Больших денег. И тратить его сейчас на то, чтобы предаваться пустопорожним мыслям о минувших днях, воскрешая из небытия события, которые причинили ей когда-то столько боли, не имело смысла. Событий, срок давности которых составлял без малого шесть десятилетий.

Всю свою жизнь Эмма спешила. Вот и сейчас она буквально сгорала от нетерпения поскорее начать действовать.

– Как только мы прилетим в Нью-Йорк, мне надо будет сразу же поехать в офис. Чарльз отвезет вещи на квартиру потом, после того, как высадит нас с тобой у конторы. Знаешь, меня тревожит Гэй. А ты не заметила ничего, когда говорила с ней по телефону?

– Да нет. А что тебя беспокоит? – спросила Пола, откинувшись в кресле и обретя обычное спокойствие после того, как разговор о Джиме Фарли так быстро закончился.

– Трудно сказать, что именно вызывает мою тревогу, – задумчиво ответила Эмма. – Но интуиция подсказывает мне, что с нею происходит что-то неладное. После возвращения из Лондона она позвонила мне в Техас, и я сразу заметила, что она чем-то раздражена. И потом несколько раз было то же самое. Неужели ты не обратила внимания, каким тоном она разговаривает?

– Нет. Но я почти с ней и не разговаривала, поскольку она большей частью звонила тебе. Ты что, считаешь, что у нас в Лондоне какие-то неприятности? – с растущей тревогой в голосе спросила Пола.

– Хочу надеяться, что нет, – с трудом сдерживая беспокойство, сказала Эмма. – Только этого мне еще не хватало после „Сайтекса”.

Она нервно забарабанила пальцами по откидному столику и посмотрела в иллюминатор. Все это время она не переставала думать о делах и о своей секретарше Гэй Слоун. Мозг Эммы работал, как безупречная вычислительная машина: одно за другим она прокручивала в голове все, что могло бы случиться в их лондонском отделении. Но вот раздался щелчок – и машина отключилась. Бесполезно, решила Эмма. Произойти там могло все, что угодно, так что нечего заниматься разными предположениями и строить догадки. Очередная потеря времени – только и всего.

Повернувшись к Поле, она невесело улыбнулась:

– Ничего, скоро узнаем, моя милая. Мы с минуты на минуту приземлимся.

2

Американская штаб-квартира компании „Харт Энтерпрайзиз” занимала шесть этажей современного здания на Парк-авеню в районе Пятидесятых улиц. Если сеть английских универмагов, основанная Эммой Харт много лет назад, являлась как бы видимым символом ее успеха, то „Харт Энтерпрайзиз” представляла собой его движущую силу – сердце и мускулы. То был гигантский спрут, чьи щупальца простирались чуть ли не по всему миру, держа в своих цепких объятиях швейные фабрики, камвольно-суконные комбинаты, недвижимость, компанию по розничной торговле и несколько газет в Англии, не считая крупных пакетов акций в других наиболее крупных английских компаниях.

Эмме Харт как основателю принадлежали по-прежнему все сто процентов акций „Харт Энтерпрайзиз”, которая находилась полностью под ее единоличным контролем, как, впрочем, и „Харт Сторз” – сеть универмагов, носившая ее имя и охватывавшая север Англии, Лондон, Париж и Нью-Йорк. „Харт Сторз" в отличие от „Харт Энтерпрайзиз” была государственной компанией, акции которой можно было приобрести на Лондонской бирже, хотя Эмма являлась там председателем совета директоров и владела контрольным пакетом акций. Что касается „Харт Энтерпрайзиз", то, помимо перечисленного, она располагала в Америке недвижимостью, компанией по пошиву одежды на Седьмой авеню и имела крупные пакеты акций в нескольких промышленных предприятиях США.

„Харт Сторз" и „Харт Энтерпрайзиз" оценивались во многие миллионы фунтов стерлингов, а между тем это была лишь часть ее состояния. Помимо всего прочего, Эмме принадлежали сорок процентов акций корпорации „Сайтекс", крупные авуары в Австралии, включая недвижимость, горные разработки, угольные шахты и одно из самых крупных в стране овцеводческих хозяйств в Новом Южном Уэльсе. Небольшая, но весьма богатая компания „Э. Х. Инкорпорейтед”, находившаяся в Лондоне, осуществляла все операции, связанные со всеми ее личными капиталовложениями и недвижимостью.

Эмма взяла себе за правило не реже нескольких раз в год наезжать в Нью-Йорк. Она принимала самое деятельное участие во всех начинаниях своей обширной империи, но вовсе не потому, что не доверяла своим управляющим: скорее в ее душе жила постоянная подозрительность, присущая жителям Йоркшира. Она не желала ничего оставлять на волю случая и, кроме всего прочего, считала важным свое присутствие в деловом центре Америки – хотя бы эпизодически. Как только „Кадиллак”, встречавший их в аэропорту Кеннеди, остановился перед подъездом небоскреба, где размещалась штаб-квартира ее компании, Эмма вновь подумала о Гэй Слоун. Тогда, в Техасе, разговаривая по телефону, она сразу же почувствовала, что ее секретарша нервничает. Сперва она приписала это обычной усталости, вызванной долгим трансатлантическим перелетом, но, странное дело, в последующие несколько дней нервозность Гэй не только не ослабевала, но наоборот, увеличивалась. Голос Гэй дрожал, она говорила отрывисто, и Эмме всякий раз казалось, что ее секретарша хочет поскорее свернуть их телефонный разговор. Это не только озадачивало Эмму, но и тревожило – уж очень не похоже это на обычно выдержанную и спокойную Гэй Слоун. Может быть, всему виной ее личные проблемы? Впрочем, хорошо зная свою секретаршу, она склонна была исключить подобную версию. Интуиция подсказывала Эмме: Гэй нервничает из-за дел, связанных с их бизнесом. Дел, достаточно важных для компании и каким-то образом затрагивающих ее лично. Вот почему, еще в лимузине, она приняла твердое решение прежде всего переговорить со своей секретаршей.

Выйдя из машины, Эмма почувствовала, что ее знобит: несмотря на ярко сиявшее в голубом небе солнце, январский день в Нью-Йорке был сырым и холодным, поскольку ветер дул со стороны Атлантики. И всегда, сколько она себя помнит, она мерзнет здесь в это время года: иногда ей даже казалось, что с годами ее кости превратились в ледышки, кожа покрыта инеем, а кровь застыла в жилах. Может, все дело было в йоркширских холодных туманах, с раннего детства впитавшихся в ее плоть и потом уже никогда не выветривавшихся оттуда? Эмма ощущала этот пронизывающий холод всегда – и под палящим тропическим солнцем, и перед жарко пылавшим камином, и в ее жарко натопленном нью-йоркском офисе, где Эмма буквально задыхалась от духоты.

Выйдя из машины, она закашлялась и вместе с Полой быстро направилась к подъезду. Простуду она подхватила раньше, перед тем как поехала на заседание правления „Сайтекса" в Техасе. Мучивший ее по временам кашель теперь спустился ниже и засел в груди. Проходя через вертушку двери, Эмма почувствовала, как здесь тепло, и на сей раз с благодарностью подумала о батареях центрального отопления в здании.

Поднявшись на скоростном лифте на тринадцатый этаж, они прошли с Полой в свои служебные апартаменты. Выходя из лифта, Эмма предупредила Полу, что хотела бы сразу переговорить с Гэй – и одна.

– Почему бы тебе за это время не посидеть за балансовыми отчетами? – предложила она Поле, уточнив, что речь идет об их нью-йоркском магазине. – Пригласи Джонстона и поработайте с ним вдвоем.

Пола утвердительно кивнула.

– Хорошо. Тогда позвони мне, если я тебе понадоблюсь, бабушка. Я надеюсь, что все будет хорошо.

Пола свернула налево, а Эмма пошла вперед – туда, где находился ее кабинет. Быстро, бодрой походкой пройдя приемную, Эмма тепло поздоровалась с дежурной и открыла двойную дверь, за которой начинались ее личные владения. Впрочем, она тут же плотно закрыла ее за собой: ей никогда не был по душе американский обычай держать двери своего офиса открытыми. Более того, она находила эту привычку экстравагантной и вредной для работы – словом, Эмма любила уединение и всегда к нему стремилась.

Небрежно бросив на один из диванчиков сумку и твидовый жакет, она прошествовала через всю комнату к столу, все еще держа в руке свой портфель. Ее стол был поистине колоссальных размеров – сооружение из тяжелого стекла и полированной стали, являвшееся как бы фокусом всего кабинета. Сам же кабинет, несмотря на масштабы, отличался уютностью. Стол находился в дальнем углу возле окна с зеркальным стеклом. Оно составляло, собственно, одну из стен – от пола до потолка, и через ее сверкающий прямоугольник открывалась панорама Нью-Йорка, которая всегда казалась Эмме чрезвычайно выразительно написанной живой картиной. Картиной, как бы концентрировавшей всю энергию города и все его богатство.

Эмме нравился ее нью-йоркский офис при всей его несхожести с лондонским, располагавшимся в одном из городских универмагов: там было множество антикварных изделий времен первых Георгов, нравившихся ей своей изысканной сочностью. Здесь, в Нью-Йорке, напротив, обстановка была целиком выдержана в духе модерн. Чувство стиля было одним из достоинств Эммы – и как ни любила она старинную мебель, она понимала, что подобная обстановка совершенно бы не смотрелась на фоне этого модернового гиганта из стали и стекла с его рациональной архитектурой. Поэтому она обставила свой офис лучшей мебелью самого современного дизайна. Стулья конструкции мисс Ван дер Роэ, длинные диваны в элегантном итальянском стиле – все в темных кожаных чехлах, мягких и податливых, как шелк. Высокие этажерки, сделанные из стекла и стали, доверху заставлены книгами. По соседству с ними шкафчики полированного розового дерева и маленькие столики итальянского мрамора на ножках из хромированной стали.

Однако, несмотря на весь этот модерн, в обстановке ее офиса не было ничего сурового или холодного: во всем виделась классическая элегантность и царствовал совершенный вкус. Комната оставляла впечатление спокойной красоты и мягкости, создаваемой туманной гаммой, в которой органично смешивались голубые и серые цвета, – приглушенные, неброские, они составляли основной тон стен и пола, перебиваемый тут и там более яркими мазками, будь то подушка, лежащая на диване, или развешанные по стенам бесценные картины французских импрессионистов. Пристрастие хозяйки к искусству было видно и по скульптурам Генри Мура и Бранкузи, и по ритуальным маскам из древнего камбоджийского храма Ангкор-Ват, покоившимся на черных мраморных пьедесталах в разных местах ее кабинета. Огромное, уходящее, кажется, в самое небо окно было задрапировано в прозрачные голубовато-серые занавеси, которые больше всего напоминали сгустки тумана, сползавшего с потолка. Когда занавеси не были задернуты – а именно такой Эмма, войдя, застала свою комнату, – офис „Харт Энтерпрайзиз” казался плывущим в небе, парящим над бетонными громадами Манхэттена. Садясь за стол, Эмма не смогла сдержать улыбки: во всем чувствовалась рука ее секретарши Гэй Слоун. Вид из окна ничем не загроможден – так, как любила Эмма. На рабочем столе только телефонный аппарат и серебристый бокал с ручками, а рядом с ним – желтый блокнот для записей, которым она предпочитала пользоваться, и переносная металлическая настольная лампа, которая давала целое море света. Почта, служебные бумаги и накопившиеся за время ее отсутствия телексы были сложены тремя аккуратными стопками; около телефона лежали подколотые телефонограммы, с которыми надлежало ознакомиться в первую очередь. Эмма вынула очки и начала их просматривать. Затем перешла к телексам. Покончив с теми и другими, Эмма позвонила Гэй, и как только та вошла, сразу поняла, что ее опасения небезосновательны.

Лицо секретарши заметно осунулось, под глазами темнели круги, а вся она казалась напряженной как струна. Гэй Слоун было под сорок, секретаршей она работала здесь последние шесть лет. До этого она работала в Эмминой компании еще столько же. Все эти годы она являла собой эталон добросовестности и работоспособности, не говоря уже о безусловной преданности своей патронессе: она не только восхищалась ею, но и любила. Высокая, хорошо сложенная, красивая, Гэй была сдержанной и прекрасно умела владеть собой.

Но сейчас, пока она шла через весь кабинет к ее столу, Эмма не могла не заметить, что с секретаршей творится что-то неладное. Обменявшись приветствиями, Гэй взяла блокнот и села на свое обычное место напротив Эмминого стола.

Откинувшись на спинку стула, Эмма постаралась расслабиться, чтобы и Гэй – по возможности – могла чувствовать себя как можно более раскованной. Посмотрев на секретаршу ласковым взглядом, она тихо произнесла:

– Итак, Гэй, что стряслось?

Секунду поколебавшись, та поспешно ответила с нарочитым удивлением в голосе:

– Да ничего. А что такое? Немного устала, миссис Харт. Дальний перелет, разница во времени, наверное, сказывается.

– Давай позабудем про разницу во времени, Гэй! Мне кажется, тебя что-то очень расстроило. Я почувствовала это сразу же после твоего возвращения в Нью-Йорк. А теперь, моя дорогая, выкладывай мне поскорее, в чем дело. Речь идет о делах здесь или же в Лондоне?

– Да ничего нет. Уверяю вас! – воскликнула Гэй, но от Эмминых глаз не укрылось, что при этих словах она слегка побледнела и отвела взгляд в сторону.

Миссис Харт вся подобралась – от прежней расслабленности уже ничего не оставалось. Подавшись вперед, она положила локти на стол и, сверкая очками, уставилась на Гэй Слоун. Ей было совершенно ясно сейчас, что ее секретарша не хочет раскрыть нечто тревожащее и по-настоящему серьезное. На мгновение Эмме даже показалось, что Гэй вот-вот не выдержит напряжения и сорвется.

– Ты не заболела, Гэй? – обеспокоенно спросила она.

– Нет, миссис Харт, со мной все в порядке. Спасибо за заботу.

– Может быть, какие-то неприятности в личной жизни? – стараясь проявлять максимальное терпение, продолжала Эмма, пытаясь добраться до истинной причины.

– Нет, миссис Харт, – почти прошептала секретарша.

Сняв очки, Эмма в упор взглянула на сидящую перед ней женщину, буквально сверля ее взглядом.

– Ну же, моя дорогая! – произнесла она отрывисто. – Я слишком хорошо знаю Гэй Слоун и поэтому вижу, что-то тебя гнетет. Не понимаю, что мешает тебе рассказать мне, в чем дело? Может быть, речь идет о какой-то ошибке, которую ты совершила, и теперь боишься все объяснить? Неужели после стольких лет ты можешь меня бояться? Все мы люди и все не без греха, а я вовсе не такое чудовище, как обо мне говорят. И уж кто-кто, а ты должна бы, кажется это прекрасно знать.

– Я и знаю, знаю, миссис Харт... – Голос Гэй осекся. Она была близка к тому, чтобы разрыдаться. Сердце ее билось так быстро, что ей самой казалось, вот-вот оно выскочит из груди и разорвется.

Женщина, сидевшая перед Гэй Слоун за массивным столом, была сейчас предельно собрана, полностью держа себя в руках. Она никогда не проявляла слабости, и секретарше миссис Харт было об этом известно. Она могла быть жесткой и упругой, как тетива, эта несокрушимая женщина, сумевшая добиться своего феноменального успеха благодаря своему железному характеру и силе воли в сочетании с редкой находчивостью и деловой хваткой. В глазах Гэй Эмма была несгибаемой, как холодная сталь, которую нельзя ни скрутить, ни сломать. „Но, Боже, неужели именно сейчас я это сделаю?” – с ужасом подумала она, снова охваченная паникой.

Эмма между тем продолжала все так же упорно разглядывать свою секретаршу, с присущей ей зоркостью отмечая малейшие нюансы в выражении ее лица. От ее взгляда не ускользали ни подрагивание лицевых мускулов, ни испуг в глазах, и по мере этих наблюдений Эммина тревога все росла. Наконец она с решительным видом встала, пересекла кабинет и подошла к бару розового дерева, озадаченно покачивая головой. Открыв его, она плеснула немного коньяка в коньячную рюмку и, вернувшись к Гэй, предложила ей выпить.

– Это тебя успокоит, дорогая, – произнесла она, дружески похлопав ее по руку.

На глаза Гэй навернулись слезы, у нее перехватило дыхание. Коньяк был обжигающим, но сейчас это ее нисколько не волновало: наоборот, его резкость странным образом пришлась ей по душе. Медленно потягивая из своей рюмки, Гэй припоминала многочисленные случаи доброты со стороны Эммы Харт – нет, решила она, ни в коем случае нельзя обрушивать на эту замечательную женщину то, что она узнала. Пусть уж это сделает кто-нибудь другой. Она отдавала себе отчет в том, что на свете было достаточно людей, считавших миссис Харт своим самым грозным противником. Людей, для которых она была воплощением цинизма, жадности, коварства и жестокости. Но она знала и другое: не было человека, более щедро отдающего свое время и деньги, с сердцем, способным многое понять. Как было и на этот раз. Да, Эмма, возможно, и была упрямой, властной, даже властолюбивой. Но ее вины здесь не было. Это жизнь сделала ее такой. Когда бы Гэй ни доводилось беседовать с Эммиными оппонентами, она неизменно уверяла их, ни на йоту не греша против истины, что среди прочих бизнесменов ее калибра миссис Харт, единственная, была способна на сострадание, отличалась чувством справедливости, милосердием и безграничной добротой.

В этом месте Гэй прервала свои размышления, неожиданно осознав, что пауза в их беседе явно затянулась, и глаза миссис Харт по-прежнему сверлят ее. Поставив рюмку на край стола, она робко улыбнулась Эмме:

– Спасибо. Теперь мне гораздо лучше.

– Вот и прекрасно. А теперь, Гэй, почему бы тебе не довериться мне, а? Не может же твоя новость быть такой уж страшной в самом-то деле.

Гэй буквально парализовало от ужаса. Что делать? Она не могла заставить себя заговорить.

Заерзав на стуле, Эмма наклонилась вперед.

– Послушай, Гэй, – начала она настойчиво, – это что, имеет отношение ко мне? – Голос, произнесший эти слова, был спокоен и тверд.

Казалось, Гэй неожиданно тоже обрела уверенность. Кивнув, она уже было собралась говорить, но в этот момент увидела зажегшийся в глазах Эммы огонек ожидания, и мужество вновь покинуло ее. Закрыв лицо руками, она непроизвольно вскрикнула:

– Боже, боже! Ну как я смогу все вам рассказать?

– Это необходимо, моя дорогая! – резко бросила Эмма. – Рассказывай все начистоту. Не знаешь, откуда начать, начинай с середины. Выкладывай все как есть. Это самый лучший способ, когда речь идет о неприятных вестях. Думаю, что на сей раз речь идет именно о них, не так ли?

Гэй кивнула и снова начала говорить, глотая готовые вырваться наружу слезы: руки ее дрожали, губы не повиновались ей, и фразы получались бессвязными, быстрыми, потому что сказать ей хотелось так много – и как можно скорее. Сказать, чтобы наконец отделаться от того, что преследовало ее уже несколько последних дней.

– Дверь... Это была дверь... Я вспомнила... Вернулась обратно... Услышала, как они говорили... нет, кричали... Были так раздражены... шел какой-то спор... И они говорили, что...

– Минутку, Гэй! – Эмма прервала ее жестом руки, чтобы остановить этот бессвязный поток. – Мне не очень хотелось бы тебя прерывать, но нельзя ли изъясняться чуть-чуть яснее? Понимаю, что ты огорчена, но говори помедленнее и постарайся успокоиться. Итак, о какой двери идет речь?

– Простите, – извинилась Гэй и глубоко вздохнула. – Я говорю о двери комнаты, где размещаются наши архивы. Комнаты, куда можно попасть из зала заседаний правления в лондонском офисе. Я позабыла запереть ее в пятницу вечером, когда уходила из конторы. Тут я как раз вспомнила, что не выключила магнитофон, и это напомнило мне о незапертой двери. Я, конечно, вернулась, так как в субботу вечером должна была вылетать обратно в Нью-Йорк. Открыв дверь в архивную комнату с моей стороны, я прошла в другой конец, чтобы закрыть дверь, ведущую в зал заседаний.

Эмма как бы воочию увидела перед собой их архив в лондонском офисе. Длинная узкая комната с двумя разгороженными рядами ящиков, от пола до потолка, в которых хранились всевозможные папки с бумагами. Год назад по ее распоряжению в задней стене прорубили дверь, чтобы архив мог соединяться с залом, где заседает правление компании. Эмма считала, что тем самым членам правления можно будет иметь прямой доступ к любым документам, которые им потребуются, когда на заседании зайдет речь о том или ином вопросе. К тому же проходная комната оказалась весьма полезной, поскольку в зал заседаний теперь можно было попадать кратчайшим путем – каждому из своего кабинета.

Но что же случилось? От волнения у Эммы сжалось горло. Совершенно очевидно, что разговор, невольным свидетелем которого стала Гэй, касался каких-то необычайно важных вопросов, иначе бы ее секретарша так на него не отреагировала. Эмма перебрала в уме разные варианты, но не остановилась ни на одном, решив, что обдумает их потом. Кивнув головой Гэй, она нетерпеливо стала ожидать продолжения рассказа.

– Я знаю, миссис Харт, вы всегда настаиваете на том, чтобы эту дверь непременно закрывали. Так вот, пока я шла через архивную комнату, то успела заметить, что дверь в зал заседаний не просто не заперта, а открыта настежь... точнее, прикрыта. И тут я услышала их голоса... И, понятное дело, растерялась, боясь, что они там, в соседней комнате, услышат, как я закрываю и запираю дверь. Мне же не хотелось, чтобы кто-нибудь решил, что я подслушиваю. Немного постояв, я тихонько выключила свет, чтобы они не знали, что я нахожусь там, миссис Харт. Я... – Гэй остановилась, затем сглотнула, чувствуя, что больше не может продолжать.

– Рассказывай дальше, дорогая. Я все понимаю.

– Я же не подслушивала. Не хотела этого делать, миссис Харт, верьте мне! Вы ведь знаете, что я не из таких, которые на это способны. Все получилось совершенно случайно... то есть то, что я услышала их разговор. А они говорили о том, что... том, что...

В этом месте Гэй снова умолкла. Она вся дрожала, во рту у нее пересохло, губы сжались. Секретарша взглянула на Эмму, которая сидела абсолютно прямо, прижавшись к спинке стула. Лицо ее было непроницаемо.

– Тут я услышала, как они говорят... нет, не они, а один из них говорит, что вы... вы... уже слишком стары, чтобы руководить делами. Конечно, говорит, доказать, что вы... вы... впали в старческое слабоумие или недостаточно компетентны, не так-то просто. Проще, говорит, было бы, если бы вы сами согласились уступить свое место другому, чтобы тем самым избежать огласки. Иначе на Лондонской бирже начнется паника с акциями „Харт Сторз”. После этого начался спор. Тогда он... ну тот, который говорил больше другого, заметил, что компанию следовало бы продать какому-нибудь консорциуму, что в общем будет довольно легко сделать, потому что он знает несколько таких консорциумов, которые весьма заинтересованы в расширении за счет приобретения новых компаний. И добавил, что „Харт Энтерпрайзиз” можно было бы распродать по частям... – Гэй в нерешительности замолчала и, взглянув на лицо миссис Харт, увидела, что оно по-прежнему совершенно непроницаемо, подобно маске.

Из-за гряды облаков как раз в этот момент показалось солнце, и всю комнату буквально залило ярким сиянием, ослепительным и безжалостным. С этой минуты безжалостный свет стал как бы еще одним действующим лицом в комнате: отражаясь в стекле, стали и мраморе, дрожащие солнечные блики играли на поверхности мебели, заполняя, казалось, все пространство вокруг, заставляя кабинет Эммы выглядеть чужим, нереальным, даже пугающим. Иссушающий свет проникал в самое ее душу – она заморгала и прикрыла глаза рукой, чтобы хоть как-то от него спрятаться.

– Пожалуйста, Гэй, закрой занавеси, – хрипло прошептала она.

Гэй тут же вскочила, обогнула стол и нажала на автоматическую кнопку, управлявшую всей работой по закрыванию занавесей. Легкие, полупрозрачные занавеси с шуршанием заскользили по всей высоте доходившего до потолка окна, и в комнате воцарился приглушенный, мягкий полумрак. Гэй вернулась к своему месту перед столом и, снова взглянув на Эмму, заботливо спросила:

– С вами все в порядке, миссис Харт?

Эмма в этот момент разглядывала лежащие перед ней бумаги. Подняв голову, она посмотрела на Гэй совершенно отсутствующим взглядом.

– Да. Продолжай, пожалуйста. Я хочу знать все. И я абсолютно уверена, что ты еще что-то скрываешь.

– Да, кое-что, – согласилась Гэй. – После того, о чем я вам сказала, другой человек стал возражать, что сейчас с вами, по его словам, бороться просто бесполезно – ни в личном плане, ни в юридическом. И еще он сказал, что лучше немного подождать, потому что, мол, долго вы все равно не протянете, как он выразился. Вам уже под восемьдесят – ничего не поделаешь, возраст! Но тот, первый, заспорил с ним: вы, мол, такая сильная, что ждать пришлось бы слишком долго и в конце концов пришлось бы просто взять и вас пристрелить... – Гэй прикрыла рот рукой, чтобы подавить глухое рыдание, в глазах у нее стояли слезы. – О, миссис Харт, – с трудом закончила она, – я так виновата перед вами.

Эмма сидела так неподвижно, как будто превратилась в каменное изваяние. Глаза ее неожиданно сделались холодными, взгляд – сосредоточенно оценивающим.

– Ты скажешь мне, кто были эти двое джентльменов, Гэй? Ты, конечно, понимаешь, что понятие „джентльмен” я употребляю в данном случае весьма приблизительно, – прибавила она с ледяным сарказмом.

Еще до того, как та ответила, Эмма в душе уже знала, чувствовала нутром, кого назовет Гэй. Знала, но вместе с тем какой-то частичкой своего существа надеялась, что ошибается, и надо еще подождать, что скажет ее секретарша, прежде чем выносить окончательный приговор. Только тогда ее собственные страшные подозрения можно будет считать доказанным фактом.

– Господи, миссис Харт! Мне бы так не хотелось называть вам какие-то имена, – глубоко вздохнув, она продолжила. – Эти двое были мистер Энсли и мистер Лоусэр. И они опять стали ругаться друг с другом. И мистер Лоусэр сказал, что надо, чтобы в разговоре приняли участие и женщины. Необходимо заручиться их согласием. На это мистер Энсли возразил, что женщины и так на их стороне. Он уже переговорил с ними. Кроме миссис Эмори, которая все равно никогда не согласится. По его словам, ей ничего ни под каким видом нельзя говорить, потому что она тотчас же прибежит к вам и все выложит. Мистер Лоусэр снова заявил, мол, пока вы живы, они ничего не могут сделать по части перехода ваших компаний в чужие руки. Все равно, сказал он мистеру Энсли, у них ничего не выйдет из таких попыток. Для этого не хватит ни власти, ни достаточного количества акций, необходимых, чтобы контролировать дело. По его словам, оставалась единственная возможность – ждать. Ждать, пока вы умрете... Он был абсолютно в этом убежден и настаивал на своем мнении. И еще добавил, что именно он имеет все права на контрольный пакет акций компании „Харт Сторз” и уверен в том, что именно ему вы эти акции передадите. Тут он сообщил мистеру Энсли, что хочет лично возглавить всю сеть магазинов торговой империи „Харт” и никакому консорциуму продавать эти магазины не намерен. Мистер Энсли пришел в дикую ярость и стал орать, как будто его пытались зарезать. Он выкрикивал самые страшные вещи в адрес мистера Лоусэра, но тому в конце концов удалось каким-то образом его успокоить. Он даже сказал, что готов согласиться на продажу „Харт Энтерпрайзиз”, и это должно принести мистеру Энсли те миллионы, о которых он так мечтает. Потом мистер Энсли спросил у него, знает ли он содержание вашего завещания. Мистер Лоусэр ответил, что это ему неизвестно, но он уверен, однако, что вы поступите по справедливости и не забудете ни одного из них. Еще он сказал, что его немного беспокоит мисс Пола, поскольку у вас с ней очень уж близкие отношения, так что одному Богу известно, что она могла у вас выманить. Мистер Энсли, похоже, весьма огорчился и опять пришел в сильное возбуждение, крича, что необходимо сейчас же выработать единый план действий, который надо было бы осуществить в случае, если бы оказалось, что, когда после вашей смерти вскроют завещание, их бессовестно обошли...

Гэй остановилась: у нее перехватило дыхание. Она сидела сейчас на самом краешке стула, и у нее не было сил устроиться поудобнее, так плохо она себя чувствовала. Но, странное дело, дрожь, которая била ее все время ее рассказа, сразу прошла, нервы успокоились. Правда, она чувствовала себя совершенно выпотрошенной и смотрела теперь на миссис Харт пустыми глазами.

Она ждала, что скажет та. Но Эмма была не в состоянии ни говорить, ни двигаться, ни думать, настолько потрясло и подавило ее все услышанное. Комната, в которую еще несколько мгновений назад проникал мягкий, приглушенный свет, теперь погрузилась во мрак, а воздух, такой теплый, даже душный, вдруг сделался холодным, как в Арктике. Слова Гэй все еще звучали у нее в ушах, но вдруг кровь ударила ей в голову, заломило виски, и все тело охватила страшная слабость. Эмма почувствовала себя совсем потерянной, ее словно куда-то несло – полуживую, усталую до такой степени, что ныли даже кости. Усталость навалилась на нее своей свинцовой тяжестью, притупляя все остальные чувства.

Измученное сердце глухо билось в груди: сейчас оно казалось Эмме маленьким холодным камушком, готовым вот-вот совсем исчезнуть. Все ее существо пронзила невероятная боль – это была боль отчаяния. Ибо предали ее два человека, Робин и Кит – ее сыновья! Сводные братья, никогда не бывшие особенно близкими друг с другом, сейчас они действовали заодно, сплотившись в акте предательства. Нет-нет, этого не может быть, молила она Всевышнего. Такого просто не бывает! Только не Кит! Только не Робин!.. Да не могли они поступить так корыстно, так нагло. Ни за что в жизни! Ее мальчики!.. Но где-то в глубине своего мозга, в тайниках своей души она знала: могли! И все, что она услышала только что, – правда. Мало-помалу боль в сердце и душевная мука уступили место безудержной, охватившей все ее существо ярости. Ярости, которая сделала ясными все ее мысли и заставила вскочить на ноги. Откуда-то издали, совсем слабо до нее донесся голос, исходивший, казалось, из глубокой пещеры:

– Миссис Харт! Миссис Харт! Вам нехорошо?

Эмма подалась вперед, опираясь о стол, чтобы удержаться на ногах: лицо ее выглядело изможденным, иссохшим, голос был тихим – она не столько проговорила, сколько просипела:

– Так ты ручаешься за это? Я тебе, конечно, верю, Гэй, но хочу быть до конца убеждена: ты действительно поняла все правильно? Все это так? Ты понимаешь, насколько это серьезно, поэтому еще раз обдумай все как следует.

– Миссис Харт, я ручаюсь вам, все, что я рассказала, правда, – спокойно ответила Гэй. – Более того, я ничего не добавляла и не убавляла, не допустила никаких преувеличений.

– У тебя все?