Помоги проекту - поделись книгой:
Сергей Кузнечихин
БЛЮСТИТЕЛЬ
Издательский дом «Выбор Сенчина»
© Сергей Кузнечихин, 2017
ISBN 978-5-4485-3844-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
В разгар бабьего лета
Бабы курили. Вернее, курила одна Лилька Шабалова, бригадир Граня разводила теплинку из газет, оставшихся после еды, а остальные просто отдыхали. Второй день, как они закончили ремонт путей на длинном болотистом участке. Теперь узкоколейка шла по суходолу. Сразу за линией весело цвел сентябрьский лес, скрашивая тяжелую однообразную работу и придавая коротким перекурам особую мягкость и полную расслабленность.
Лилька нежилась на солнце и любовалась природой. Охапка пыльного, просушенного сена грела спину, румяные, как яблоки, листья осин — глаза и душу, даже бабы из бригады излучали ленивое густое тепло. Далекое голубое небо казалось ей теплым утренним озером, и легкие редкие облака, словно остатки тумана, плавали над водой. Она закрыла глаза, но небо и осинки не пропадали… Месяц назад Лилька возвратилась из бегов и все не могла отогреться после Севера.
— Нет, бабы, куда ни мотайся, а лучше родного дома не найдешь. Лес-то какой, вы только посмотрите, ишь как накрасился. Недаром это время бабьим летом зовут. Вон осинки расфуфырились, каждым листочком трепещут. И мы точно так же, стоит только почувствовать, что завтра облетать начнем, как пускаемся красоту транжирить. Наизнанку выворачиваемся, если снаружи ничего не осталось. Все до грамма последнего. А чего жалеть? Для кого? Для себя, что ли? Сама для себя — что красивая, что облезлая — все своя.
Кто-то из лежащих чихнул, и Лилька резко замолчала, устыдясь своих слов. Граня сидела к ней боком и, покачивая головой, смотрела, как язычки пламени превращают скомканные газеты в черные цветы. Райка Вахрушина, рябая грудастая деваха из вербованных, лежала пластом. Ее рыхлое бескровное лицо лоснилось от испарины.
«И никакого ей дела нет до всей красоты», — подумала Лилька и окликнула:
— Ты, Райк, меня слушай. Живи, пока молодая. Живи и не бойся, а то осмелишься, да поздно будет. Нечего валяться с линялой мордой, вон сиськи так и прут, аж чересседельник трещит. Хватай мужичка, что по нраву, и души в объятьях. Да на сопляков не кидайся, с них толку на грош, и опять же, им мордашку смазливую подавай. А мужик, он понимает, что в темноте мы все красавицы.
Райка молча встала и пошла в сторону; неуверенно ступая, перебралась по бревну на другой берег валовой канавы и легла в кустах малинника.
— Допекла девку, — проворчала Граня, не отрывая взгляда от огня.
— Э-э, Граня, этим разве допечешь. Когда меня допекло, так я не за канаву, я на Север деру дала.
— Вчера после обеда как ушла в лес, так и не вернулась, боюсь, уж не скинула ли.
— Чтобы скинуть, надо заиметь сначала.
— Да вроде как тяжелая ходила.
— Райка, что ли? Да где ей! Просто брюхо распустила — жрать меньше надо, вот и вся тяжесть.
— Может, и так, только, вижу, мается.
— Это разве маета. Помотает на кулак соплей красных, как мы с тобой, тогда и узнает, по чем страдать и чему радоваться.
— А ты меня с собой не равняй. Я сына вырастила, а ты до тридцати пяти яловая ходишь.
— Я и не равняю. А что яловая, так, видно, поздно спохватилась. Тут рада бы в рай, да грехи не пускают.
— Сама виновата.
Лилька не ответила, только глубже затянулась сигаретой и выпустила по-мужски аккуратное кольцо дыма. Да и что было отвечать: сказать Гране, что сын у нее барахло и без зазрения совести гуляет на деньги, которые старуха зарабатывает не лопатой, так ломом, а когда не хватает материнских рублей, норовит поживиться у женщины старше его на пятнадцать лет. Но зачем? Ей, Лильке, от этого легче не станет, а Граня и без ее щипков натерпелась в жизни. И она спросила о другом:
— Правда, что осина, на которой Лева Питерский задушился, засохла?
— Правда, — ответила Граня. — Сама в воскресенье по грибы ходила и видела.
— Может, кто-нибудь корни подрубил?
— А у кого такая надобность?
— Ну мало ли, ведь не может дерево чувствовать?
— Я почем знаю, может или не может, только высохла, и все. Мужик больно хороший был. Сказывают, Тоська на могиле всю ночь выла, а чего выть, когда сама и угробила.
— Вот это любовь! Все бросил ради нее, а когда совсем невмоготу стало, и жизни не пожалел. Как в кино. Наверное, последний мужик от любви повесился. Теперь такие не родятся. — Лилька даже вздохнула.
— Ну ладно, бабоньки, подъем! — скомандовала Граня и принялась затаптывать теплинку.
Из-за поворота показался мастер Витя, которого Лилька успела обозвать Балериной. И кличка сразу прилипла. Когда Витя ходил, его длинные руки неподвижно висели вдоль тела, кисти он держал немного оттянутыми в стороны. Бригаде думалось, что балерины передвигаются именно так. Слишком уж несуразно выглядел он со своей застенчивостью на фоне путейских рабочих, этакой залетной, случайной птицей.
— Вон как свои чипилины передвигает! — сказала Граня, восторгаясь Витиной походкой. — Райку там шумните, он еще вчера обещал наказать ее за то, что после обеда усвистала.
— Ра-айк! Рай, Балерун идет.
Малинник не шевелился. Витя подошел совсем близко. Кричать еще раз было поздно.
— Здравствуй, начальничек! — выскочила вперед Лилька и сделала реверанс.
Слышал мастер или нет, как звали Райку, но хватился сразу. Он попытался нахмуриться, но лицо вместо сурового сделалось смешным. Лилька прыснула.
— Уж не влюбился ли в нее?
Балерина покраснел.
— А-а-а! На воре и шапка горит, — с трудом сдерживая смех, она перешла на серьезный тон: — Правильно, Витя! Девка молодая, здоровая. Это ничего, что рябая — с лица воду не пить. А то, что без института, так оно еще и лучше. Мужик ты слабохарактерный, грамотная тебя быстро оседлает, а эта сама на руках носить будет.
— Прекратите, Шабалова! — всех в бригаде он называл по фамилии и только Граню, чтобы подчеркнуть ее положение, звал Аграфеной Ильиничной.
— Ну заладил: «Шабалова, Шабалова» — как на собрании. Я привыкла, чтобы мужчины меня по имени звали. Ты только послушай, какое оно красивое: ЛИ-ЛИ-Я, цветочек. А то — Шабалова. Нет у тебя подхода к женщинам. Но если хорошо будешь себя вести, за Райку сосватаю. Сам ты все равно не сможешь. Райка не согласится — меня бери. А чего? Неужели откажешься?
— Прекратите! Аграфена Ильинична, где Вахрушина?
— Ага, все-таки Райка нужна. Ну конечно, она помоложе, — Лилька говорила намеренно громко, так, чтобы за канавой было слышно.
— Придет твоя ненаглядная. По делам ушла. По нашим, женским. Райка!
Наконец кусты раздвинулись, и Вахрушина показалась на берегу. Бочком, мелко переступая и останавливаясь, чтобы удержать равновесие, она миновала бревна.
— Что ты как вареная телепаешься, не видишь, жених пришел… — Лилька хотела еще что-то сказать, но так и застыла, показывая рукой на суходол.
По полю к узкоколейке бежали двое мужчин. Один из них прижимал к груди грибную корзинку.
— Что это они? — неуверенно протянула Граня.
Вахрушина остановилась, так и не дойдя до бригады. А мужчины были уже близко. Механика Лукина Граня распознала по маленькому росту и кривым ногам. Второго, с корзинкой, она никак не угадывала. Лукин размахивал руками и что-то кричал на бегу. Слов было не разобрать, но бабы почувствовали неладное.
Райка так и продолжала стоять поодаль от всех. Почти у самой линии незнакомый запнулся, он падал, заплетаясь ногами и сильно кренясь вперед. И рухнул бы с размаху на корзину, но Лукин успел схватить его за рубаху. Полетели пуговицы, затрещала материя. Большое падающее тело дернуло Лукина, и он, не устояв, плашмя ударился о землю. Но товарищ его не упал, сделав по инерции несколько шагов, он остановился и осторожно опустил корзинку… Рубаха с вырванными пуговицами открывала широкую грудь в мокрых, скрученных в кольца волосах. Губы на красном потном лице казались белыми.
— Лахудры! Всех передавлю! — захрипел щупленький, перепачканный в земле Лукин.
Бабы не понимали, чем они виноваты перед этим маленьким, страшным человеком, но жались друг к другу, сбиваясь в кучу, и испуганно ждали.
— Все ваше отродье переведу!
Лильку подтолкнули в спину, и, еще не зная зачем, она ватно шагнула вперед, но, оказавшись одна, почувствовала не страх, а, наоборот, — свободу, словно до этого ее кто-то крепко держал за руки и теперь отпустил. Она смело прошла мимо Лукина и заглянула в корзинку.
Там был ребенок.
Он лежал бочком на грибах. Его розовую головку опутывали редкие волосики, а на спине, словно родимое пятно, темнела прилипшая шляпка подберезовика.
Или механик перестал кричать, или она на время оглохла, но образовалась такая тишина…
Лилька медленно повернулась и пошла на бригаду.
Сделала несколько шагов. Остановилась и долго смотрела на баб, переводя взгляд с одной на другую, стараясь отыскать что-то нужное, очень нужное для себя. Она по очереди вглядывалась в них, растерянных и недоуменных, задерживаясь на ком-нибудь, возвращаясь назад, как бы сравнивая, но так ничего и не нашла. Отвела взгляд в сторону. Скользнула по красному лицу мужчины. Уперлась в одинокую нечеткую фигуру Райки. И услышала свой страшный крик.
Она подбиралась крадучись, стараясь ступать на шпалы, чтобы не шуршать галькой. Вахрушина стала медленно пятиться. Лилька насторожилась, готовая в любой момент к рывку. А когда Райка запнулась и упала, она вспомнила трусливый детский прием, где падают и кричат: «Лежачего не бьют». И вдруг она услышала за спиной топот ног — это бежала вся бригада…
Витя Балерина смотрел на кучу женских тел и не знал, что ему делать. От страха он что есть силы сжал веки, а потом и совсем отвернулся.
Первым опомнился напарник Лукина.
— Так и убить могут, — тихо сказал он и шагнул к свалке.
Большая часть ударов не доставала до Вахрушиной. Их принимали те, что были ближе к ней. Лилька чувствовала, как тянет кожу возле глаза. Ей было все равно, с чьим локтем она столкнулась, но распухший глаз не давал злости погаснуть. Ей хотелось мстить за этот синяк, за прежние, за которые отомстить не удалось, за исковерканную жизнь — во всем сейчас была виновата Райка. И с каким-то наслаждением месили острые кулачки мягкое, как тесто, тело.
Мужчины хватали взбесившихся баб и оттаскивали к канаве. И стоило отпустить вроде притихшую воительницу и отойти от нее, как та снова лезла в свалку.
— Прекратите это безобразие! Шабалова, как вам не стыдно? Это хулиганство! Самосуд! Вы ответите! — пытался уговаривать Витя. — Ну прекратите же!
Наконец он нашел слушателя. Из свалки выдавили Граню.
— Аграфена Ильинична, вам-то как не стыдно? Вы должны повлиять на них, как бригадир, как ветеран труда.
Тяжелым дыханием Граня сдувала волосы с разгоряченного лба.
— Уйди, сосунок, не суйся в чужие дела.
Но в кучу не полезла. Увидев пустые попытки мужиков растащить драку, Граня сплюнула густую слюну и охрипшим голосом крикнула:
— Стойте! — А потом, словно по инерции, шепотом: — Стойте, бабы.
И скорее всего, не крик, а шепот перехватил занесенные для ударов руки.
Расходились молча и не оглядываясь.
На рельсах остались Лилька Шабалова и Райка.
Лилька тянула ее за волосы, пытаясь заглянуть в лицо.
— Дай в глаза твои плюну, чтобы сгнили они, бесстыжие, — шипела она.
Мужчина поднял Лильку и повел, придерживая за плечи. Она не сопротивлялась.
Вахрушина лежала неподвижно. Ее растрепанные волосы шевелились от ветра, из-под задранного платья торчали грязные, в кровоподтеках толстые ноги и неряшливо выглядывали розовые трусы.
— Убили! — раздался удивленно-испуганный голос.
— Воды, — приказал побледневший Лукин.
Кто-то побежал на канаву. Лукин опустился возле Райки, брезгливо одернул подол и попытался повернуть ее лицом вверх. Подошла Граня.
— Вставай, будя дурочку валять.
Райка пошевелилась, затем приподнялась над землей и подобрала колени. Некоторое время она оставалась на четвереньках, опасаясь подняться. Потом, видно, поняла, что бить ее больше не будут, и попробовала встать, но локти ослабли, и она ткнулась головой вниз.
Лукин и Граня с трудом подняли ее и отвели на клетку шпал в сторону от бригады.
— Витя, мы побудем здесь, — продолжал командовать механик. — Мало ли что стрясется, а ты беги на разъезд и вызывай дрезину с врачом и милиционером, ребенок еще живой, может, удастся помочь, так что — побыстрее.
И снова раздался Лилькин вопль:
— Стерва! Кошка толстомясая! На кого руку подняла, на ребеночка!
Она попробовала вырваться, но мужчина крепко держал ее. Тогда, изогнувшись, Лилька укусила его за палец. Мужчина ойкнул и отпустил. Оттолкнув пытавшегося помешать ей Балерину, она вцепилась в Райкину грудь. На пыльной кофте появилось темное мокрое пятно.
— Змея, вон молочище так и прет…
Лукин схватил ее за руку и ударил по щеке. Лилька тупо посмотрела на него, потом закрыла лицо и, покачиваясь, пошла, около канавы она медленно осела.
Совсем рядом безумствовали краски сентябрьского леса, и ей показалось, что среди нарядных деревьев мелькнула высохшая осина, на которой повесился из-за любви очень хороший человек.
Единственный поцелуй
Оля, а точнее уже Ольга Степановна, приехала на место работы за неделю до своего первого учебного года, надо было появиться раньше, но мама отстояла ее право на заслуженный и, главное, необходимый отдых. Мама — человек. Мама понимала, что не институт, не экзамены взвинтили ее нервы, — совсем другое, о чем отцу догадываться некогда. Что взять с мужчины. Все они — слепцы, эгоисты, дутые индюки. Но теперь, слава богу, всё позади. Никого ей не нужно. Пусть кто лезет из кожи, чтобы сделать карьеру — ей безразлично. Она будет преподавать в обыкновенном рабочем поселке. Только перед этим ей нужно было отдохнуть, успокоиться, забыть о последней кошмарной зиме. И море помогло. «Солнце выжгло боль, а волны зализали раны», — шепнула мама. Отец же посмотрел на нее и даже не смог острить: «Ну и ну! Хороша!» На большее его не хватило. Оля и сама себе уже нравилась. Особенно волосы. Казалось, они не выгорели, а впитали солнце и теперь светятся. Разве она похожа на ту, которую не любят?
Поделиться книгой: