Помоги проекту - поделись книгой:
Выслушав имя посланца могущественного короля, я поклонился и пригласил гостя сесть.
— Сеньор Викорати, я узнал о вашем смелом решении идти в плавание с армадой Магеллана. Я и мои соотечественники искренне удивлены, как король Испании и сеньор Фонсека доверились проходимцу, изменнику родины и пирату. Да, да, у нас есть сведения, что он якшался с малайскими пиратами. А в Африке за ничтожные гроши пособничал неверным, пороча честь христианина и дворянина. Мы думаем, что Магеллан, обманом получив в Испании корабли и экипажи, станет пиратствовать в открытом море или попытается поступить на службу к неверным и обратится во врага христиан. Вы же образованный человек, сеньор, и не хуже меня знаете, что прохода в Южное море не существует, а пройти к Молуккам вокруг Африки мы не позволим. Я буду откровенным. Экспедицию следует пресечь в зародыше, дабы она не успела нанести ущерба христианскому миру. Вы посторонний человек в армаде, сеньор, вам поверят быстрее, чем другим, как лицу незаинтересованному. Объясните матросам, как напрасны усилия Магеллана, и убедите их прекратить столь злонравный поход — все ревнители веры и король Мануэл в особенности отблагодарят вас за это…
Я слушал Альвареша, внутренне похолодев и подобравшись. Я не верил ни единому его слову. Но за ним стояла мощь португальского короля с его всеведущими шпионами и наемными убийцами. Будучи торговцем, я не раз имел случай убедиться, как легко исчезают из жизни люди, не поладившие с королями или святой церковью…
— Видите ли, мой уважаемый гость, — осторожно ответил я, — меня направили в армаду люди, которые заинтересованы как раз в том, чтобы плавание Магеллана прошло успешно. Я торговец, и нам, флорентийским купцам, в конце концов безразлично, где закупать перец: в Лиссабоне или в Севилье. Я нахожусь на службе, я дал определенные обязательства и, как человек чести, намерен их соблюсти.
— Вы меня не совсем поняли, сеньор Викорати, — улыбаясь, сказал Альвареш. Улыбка у него была холодная и неприятная: верхняя губа растягивалась, нижняя, напротив, треугольником поднималась вверх, так что зубов не было видно. — Что такое служба? Это то или иное жалованье, положение, перспектива. Я уполномочен вам предложить гораздо большее жалованье, чем вы получаете сейчас, и службу в королевском торговом ведомстве. Короче говоря, вы не будете ограничены в средствах.
Я молчал. Томительный гнев просыпался во мне. И не потому, что предложение Альвареша меня обидело, нет: оно было деловым и, надо признаться, весьма выгодным. Я не ханжа, а сделки подобного рода, как известно, в порядке вещей — увы! Викорати хотели перекупить — что может быть естественней в торговле, с которой я связан сызмальства?
Но ведь я шел в плавание не корысти ради. То, что вложила в меня, сама того не ведая, моя добрая матушка, — верность слову, тяга к чему-то большему, чем деньги и выгода, готовность и любовь к риску во имя возвышенных целей, — вот что оскорблял Альвареш. Он говорил со мной как с торговцем, а я впервые в жизни поступился росписью убытков и прибылей, поступился здравым смыслом, уходя с Магелланом в неизвестность. Посланец Мануэла унижал меня, потому что из моего завтра звал в мое вчера. «Опасностей в плавании, — подумал я, — наверное, не меньше, чем в мести короля Мануэла за мой отказ. Я приготовился к первым, почему бы мне бояться вторых? И если бы португальский король мог, он бы убил сначала не меня, а командора, однако командор жив». Позже я узнал, что командор в те дни был на волосок от гибели.
— К сожалению, я не могу принять ваше предложение, — сказал я и встал. — Я ни в чем не стану мешать Магеллану, его предприятие совпадает с моими личными интересами. И к тому же он мне нравится.
— Чем он их всех обольстил? — пробормотал Альвареш, натягивая капюшон. И уже у двери, полуобернувшись, бросил мне: — На ваших разваливающихся корытах вы утонете в первую же бурю. Или еще раньше вы сдохнете от голода или от мятежа своевольцев, набранных Магелланом. И тогда вы узнаете, недальновидный сеньор Викорати, что значит отказывать королю Португалии.
В эту ночь я долго не спал. Меч я повесил над изголовьем, кинжал сунул под подушку. Я не трусил, но неразумно быть неосторожным. Трудные мысли плыли в моей утомленной голове. Вряд ли португальцы так настойчиво пытались бы сорвать поход Магеллана, будь они глубоко уверены в его неудаче. Значит, они подозревают, что Магеллан действительно доберется до Молукк. Каким же путем? Говорят, на приеме у короля Карла V Магеллан показывал рисованную карту, где обозначен этот пролив. Но кто в наше время полагается на такие карты? Бесчисленное множество их ходит по рукам мореходов.
Совершенно же ясно, что если кто-то и открыл этот пролив и его корабль был в достаточно хорошем состоянии, чтобы вернуться в Европу (иначе как бы узнали об открытии и нанесли его на карту?), то именно этот кто-то и претендовал бы на должность Магеллана или уж хотя бы публично объявил о проливе, закрепив находку за своим именем, за своим государством.
В таком случае, нет ли доли истины в словах португальца? Может быть, Магеллан на самом деле не думает плыть к Молуккам, у него иные намерения? Вдруг я вспомнил строчку из соглашения короля Карла V с Магелланом и его компаньоном Фалейру[25], о котором мне рассказали пронырливые флорентийские друзья: обоим жаловалась двадцатая часть доходов от земель, которые они откроют, но если они вернутся в Испанию, то не двадцатая, а пятая часть, вчетверо больше! Значит, и Карл V и его советники имели основания бояться, что Магеллан не вернется! И почему вдруг Фалейру, знаменитый навигатор, столь горячо отстаивавший их с Магелланом проект, неделю назад отказался идти в плавание? Загадки, загадки…
Сон вкрадчиво наплывал на меня. Из темноты надвинулось лицо Магеллана, глаза его чуть улыбались, как тогда, когда он сказал, что верит мне. К дьяволу сомнения, навеянные лукавым Альварешем! Тайны — да! Сомнения — нет! Разве не ради раскрытия тайн я отправился в этот поход по имени Неизвестно Куда и Как?
…Я спал недолго и чуть свет поспешил на набережную. Но меня опередили. На нее вступал длинный караван лошадей, мулов и ослов с грузом. Впереди на рослом коне ехал среднего роста человек, одетый по-португальски; большущая фламандская дамская шляпа с роскошными перьями и тульей неизвестно зачем торчала у него на голове. Он широко улыбался — белые зубы так и сияли на солнце! — и кричал, размахивая шпагой:
— Расступитесь, дети мои! Иначе мулы решат, что они на живодерне, перегреются от испуга, порох на их спинах вспыхнет, и мы с вами взлетим на воздух, не успев исповедаться!
Вокруг смеялись и приветственно размахивали шляпами.
— Это Дуарте Барбоза[26], брат жены командора, — сообщил мне вынырнувший откуда-то Фернандо. — Командор посылал его во Фландрию и Бильбао за порохом и безделушками для торга с туземцами.
Магеллан стоял посредине набережной. Дуарте спрыгнул с лошади, скинул шляпу и низко поклонился ему, касаясь перьями шляпы земли.
— Сеньор капитан-командир! — отрапортовал он. — Ваш приказ исполнен. Безделушки просятся в руки, порох в бомбарды, мулы на пенсию.
— Порох проверял сам? — спросил Магеллан.
— Огнем, железом, руками и ртом. Судя по вкусу, вашим врагам он не придется по вкусу.
Матросы хохотали. Слегка усмехнулся и командор.
— Грузись, — сказал он, — Располагайся. Дома все здоровы?
Я подошел к командору.
— Сеньор Магеллан, у меня серьезное дело. Прошу выслушать наедине.
В каюте я подробно рассказал о визите Альвареша. По мере рассказа лицо у Магеллана потемнело, глаза сузились. Когда я кончил, он пожал мне руку, с полминуты молчал. Заговорил быстро и тихо, глядя поверх меня:
— Поздно, король Мануэл, поздно! Ты проиграл, король! Ты даже не знаешь, как много ты проиграл! — Он оборвал фразу на полуслове и посмотрел на меня тем же трудновыносимым взглядом. — Мои сторонники тоже не дремлют, сеньор Викорати. Они прислали мне выписку из письма Альвареша королю Мануэлу. — Он достал из настенного ларца лист темноватой бумаги, развернул. — Вот что агент пишет о наших кораблях: «Они очень ветхи и покрыты заплатами. Я побывал на них и заверяю Ваше величество, что не решился бы плыть на них даже до Канарских островов…» Я лучше всех знаю, что корабли наши в отвратительном состоянии, что экипажи более чем ненадежны: слухи, распускаемые португальцами, отпугивают людей, и я вынужден брать кого попало, Я знаю, что Мануэл подкупил моих поставщиков, чтобы я получил дурную провизию и негодное оружие. Я знаю точно, сколько заплатили тем, кто вел ремонт судов, дабы они вели его из рук вон плохо. Я знаю в лицо и по фамилии португальских шпионов, завербовавшихся в экипаж. Я знаю… — Он замолчал на полуслове, интонации его изменились, и он сказал как-то удивительно спокойно: — Мы доплывем, Антонио де Викорати. Мы доплывем и сделаем все, что позволит бог человеку. А вам следует перебраться из гостиницы на корабль, Антонио, друг мой.
Вот так он впервые назвал меня другом.
Альвареш не ограничился переговорами с одним мной. Как я позднее узнал, многие участники будущего плавания докладывали командору о подобных же визитах и предложениях португальцев. А сколькие умолчали — или из страха перед клевретами Мануэла, или из боязни вызвать подозрения у Магеллана?
Происки тайных врагов я угадывал и по иным признакам. То один, то другой матрос вдруг беспричинно впадал в плохое настроение, мрачнел, замыкался и вскоре исчезал из Севильи, запуганный, видимо, шпионами, Кто-то тайком подрезал снасти, подпиливал якорные цепи, и они рвались даже во время учебных подъемов, опусканий и натягиваний. Иногда на судах возникали пожары, причем в самых глухих местах трюма, где и в помине не было и быть не могло ни свечи, ни жаровни. Город был переполнен самыми нелепыми и фантастическими слухами о Магеллане и целях его экспедиции. Упорно повторяли, что командор обманул короля Карла и вместо Молукк приведет армаду прямехонько в Лиссабон.
А командор молчал; под его ежеминутным надзором все глубже погружались в воду каравеллы, принимая грузы для таинственного похода и заокеанских миров.
И настал день… Команды выстроились вдоль борта, флаги всех цветов реяли над кораблями. Толпа провожающих заполняла набережную. Впереди всех с шестимесячным ребенком на руках стояла молодая и прекрасная жена командора. На ней была та самая шляпа, в которой приехал Дуарте, и, конечно, шляпа пришлась ей куда больше к лицу, чем брату. Рядом с Беатрисой де Магеллан стоял ее статный отец Диего Барбоза, хранитель королевского замка. Ветер теребил оранжевый, с золотыми блестками плащ Беатрисы и густые с проседью волосы Диего.
Они молчали. Молчал и командор, неотрывно глядя на них с кормовой надстройки «Тринидада». Все сказано, изменить ничего было нельзя и не надо. Только Дуарте, стоя у борта, пытался улыбнуться сестре и отцу, но и у него улыбка не получалась. Все они не знали своей судьбы, как и положено человеку.
Потом командор поднял руку, и прогремел пушечный залп. «Поднять паруса!» — приказал Магеллан. Строй матросов рассыпался, и их мускулистые тела замелькали на мачтах. Остальные корабли вслед за флагманом дали залп и подняли паруса.
А потом отодвинулась стройная белая Севилья, пестрая толпа на берегу, и скрылись за поворотом реки Диего и Беатриса, неподвижно смотревшие вслед нам.
Мы шли вниз по Гвадалквивиру мимо городов и селений, больших, малых и мертвых. Миновали развалины Хуан д'Альфаракса, когда-то большого мавританского города, разрушенного во время реконкисты[27], и вскоре приблизились к замку герцога Медины-Сидоньи и к Сан-Лукару, морской гавани Севильи, откуда отплывал в свое третье путешествие и Колумб. Здесь мы простояли несколько дней, принимая грузы, прибывшие к нам морем. Мы ежедневно служили мессу в церкви Баррамедской Богоматери. Герольд со шлюпки объявил приказ Магеллана: «Ни одна женщина не должна быть допущена на корабль», — и пожелание командора, чтобы каждый член экипажа исповедался и получил отпущение грехов перед выходом в море.
И мы вышли.
Матросы бились об заклад: на севере или на юге станем мы искать пролив через Америку. По моим сведениям, Магеллан собирался на юг, но, признаюсь, я не был в этом уверен: слишком уж обильные домыслы, гуще корабельных снастей, окутали экспедицию.
Матросы с четырех кораблей, следовавших за «Тринидадом», бросились к бортам: куда повернет «Тринидад» — направо или налево?
Магеллан, в одеянии командора ордена Сант-Яго, званием которого вместе с Фалейру наградил его король Карл V, сам стал к штурвалу. Он смотрел в океан.
Береговые скалы стали совсем крохотными на горизонте, солнце перевалило за полдень, а мы все плыли прямо и прямо. Моряки напряженно следили за фигурой капитана. Помню, налетела голубая, с прозеленью волна, шумно окатила нас, облизнула палубу у ног командора. И в этот момент Магеллан круто повернул штурвал.
Вздох облегчения пронесся по кораблю. Мы шли на юг!
Что-то ждет нас?
Я поселился в одной каюте с Дуарте Барбозой.
Оба мы поначалу никаких обязанностей не выполняли. Однако с Дуарте скучать не приходилось. Этот шутник, балагур, сорвиголова был в действительности человеком образованным, опытным моряком и знатоком восточных островов, где прожил много лет. Он прекрасно говорил на малабарском наречии.
Дуарте мог исполнять самые сложные работы или руководить ими; но время от времени на него находил приступ удальства, и ему обязательно нужно было совершить что-нибудь отчаянное, рискованное. И никогда не изменяло ему чувство грубоватого юмора и добродушие. Нет, я не прав: один раз оно ему изменило, и это стоило нам очень дорого. Но об этом впереди.
Командор знал характер шурина, ценил его сметку, хватку, энергию, но и не прощал сумасбродств.
Мы шли в открытом океане курсом на Канарские острова. Океан был спокоен, легкие сиреневые валы бежали а том же направлении, что и мы, будто соревнуясь с каравеллами. Ровный попутный ветер наполнял наши паруса. Я впервые плыл на испанском корабле.
Нашу экспедицию нельзя было назвать чисто испанской. Испанцев числилось более половины, кроме того, тридцать семь португальцев, более тридцати моих соотечественников-итальянцев, девятнадцать французов, пять фламандцев, несколько немцев, англичан, арабов, греков, негров и бог знает еще кого. Командор ввел в армаде португальскую дисциплину. В то время португальцы малым числом побеждали в Азии большие армии — и не только из-за превосходства в вооружении и свирепости, но благодаря строжайшей дисциплине, сплоченности. В море и в бою их командир считался абсолютным повелителем тела и духа своих солдат. Любое нарушение приказа называлось изменой и каралось жестоко, вплоть до смертной казни. Испанцы не знали столь твердой дисциплины. Ни один из четырех капитанов в нашей армаде не ведал, что надобно делать послезавтра: инструкции он получал лишь в конце дня на завтра. Ежедневно вечером, как повелел Магеллан, каждый корабль армады подходил к «Тринидаду», и вахтенный матрос кричал с мачты: «Да хранит господь вас, сеньор капитан-командир и добрая команда!» — после чего капитан судна получал от Магеллана распоряжения на следующий день.
Перед вахтой матросы и офицеры собирались на палубах для вечерней молитвы. Один из юнг (у нас чаще всего славный Фернандо) зажигал лампу и пел протяжное:
Когда его тонкий вибрирующий голос затихал в океане, по знаку боцмана матросы затягивали «Отче наш» и «Аве, Мария». Их грубые, хриплые голоса низко, но сильно несли в ночь слова молитвы. С искренним чувством славили они господа и святую деву, полагались на их волю и просили быть милостивыми.
Они вообще молились часто и с жаром, крестились десятки раз на дню, все носили амулеты, отягощали себя массой обетов — чего-то не есть, чего-то не пить, чего-то не делать никогда… В придачу они верили во множество примет, и часто какой-нибудь случайный пустяк вызывал уныние или буйную радость у здоровенного, сильного мужчины — у одного из-за того, что попал гребцом на левую, а не на правую, как загадал, сторону шлюпки, у другого потому, что паруса под ветром сначала натянулись на грот, а не на фок-мачте…
Но я напрасно посмеивался над ними. Последующие события сблизили меня с этими простыми работящими людьми, и я понял причину их суеверности.
После вечерней молитвы наступала ночная вахта. Точнее, командор разделил ночь на три части: вахта начала ночи, вахта середины ночи и вахта утренней звезды. Кают с койками тоже было три: одну занимал командор, другую мы с Барбозой, третью кормчий, лекарь и священник. Остальные спали где придется: прямо на палубе, вдоль бортов, в трюме на бочках, в носовой и кормовой надстройках.
По утрам жалко было смотреть на промерзших матросов, завернувшихся в самое невообразимое тряпье, в тяжелом сне распростертых на досках. Если в темноте на них наступали ногами или волна, перехлестнув борт, обливала, им оставалось только ворчать и смиряться.
Едва вставало солнце, над кораблем опять звенел голос Фернандо.
— пел юнга. С этого начинался день Боцманы выдавали суточную норму еды, вина, пресной воды и дров. Пищу для себя и для офицеров матросы, объединяясь в товарищества, готовили на жаровнях, в ведрах, котлах, котелках. Около них кормились и юнги.
Одной из обязанностей юнг было вести счет времени. У нас на кормовой надстройке висели ампольеты — песочные часы. Мелкий, почти белый песок (командор погрузил в запас два мешка такого песка) пересыпался через дырочку из верхней половины часов в нижнюю как раз за полчаса. Тогда юнга переворачивал склянку, и песок опять начинал сыпаться. Юнгу сурово наказывали, если он забывал перевернуть склянку: ведь кормчий мог ошибиться в прокладке курса из-за незнания точного времени.
Фернандо быстро освоился с ампольетами. Он мне рассказывал, что у него развилось какое-то особое «чутье на полчаса»: где бы ни был, чем бы ни занимался на корабле, он внезапно ощущал, что полчаса вот-вот кончатся, и стремглав несся переворачивать склянку.
То ли он сам выдумал, то ли его научили матросы, но он всегда пел при этом одни и те же бесхитростные песенки. После пятой склянки, помню, такую:
Барбоза мог подолгу рассказывать об Индии и Малакке, я с жадностью впитывал новые сведения.
Часами я размышлял над тайной, окутывавшей наш поход. Меня волновал и будоражил Магеллан. Он вызывал во мне чувство, похожее на чувство к отцу, хотя был всего на десять лет старше меня… Его прошлое, покрытое легендами… Уверенность и молчаливость, с которой он вел нас вперед… Намеки Альвареша.
Раздумывая над всем этим, я стоял у борта, там, где кормовая надстройка слегка от него отступает. В нише было безветренно и тихо. Взгляд мой упал на большую бомбарду поодаль и я заметил вычеканенные на ней слова: «Я скор и проворен; куда меня пошлет почтенный лозаннский совет, там я быстро кончу дело». Пушечные мастера обычно делали подобные надписи на орудиях, но я улыбнулся бахвальству: вряд ли совет швейцарского города намеревался послать свою бомбарду так далеко, как она уплывает с нами. И тут я увидел командора. Рядом с ним шел его слуга, малаец Энрике.
Этого раба и его жену Магеллан привез из Азии, и они всегда сопровождали его в Европе, даже на приеме у короля Карла, где Энрике задали ряд вопросов, на которые он вполне разумно ответил. Мне рассказывали, что по завещанию (все мы перед отплытием написали завещания) командор пожелал, чтобы в случае его смерти Энрике с женой получили свободу. Так распоряжались многие рабовладельцы: после смерти рабы не нужны, а отпуск их на волю — богоугодное деяние. Но Магеллан в завещании далее указывал, что свободу он предлагал Энрике много раз, однако малаец от нее отказывался.
Энрике был невысок, строен, на вид лет тридцати, со смуглой кожей, прямыми, блестящими от солнца волосами и толстыми губами на маленьком, всегда почему-то грустном лице. Его узкие руки проворно взлетали, когда он готовил еду для командора — обязательно публично, на виду у всех. Он также следил за его одеждой, каютой — в общем выполнял обязанности слуги. Подражая, вероятно, хозяину, Энрике был неразговорчив и хмур. С матросами он не сближался и поглядывал на всех нас с опаской, по-моему. Сделав свои дела, он усаживался около каюты и застывал а неподвижности. Иногда мне казалось, что губы его шевелятся — может быть, он молился или пел про себя?
Магеллан и Энрике остановились в нескольких шагах от меня, и, кончая, видимо, разговор, Магеллан сказал:
— Недовольства я жду. Гроза разразится, я знаю. Испанцы злятся. Но то ли мы с тобой повидали? Когда мы дойдем до твоей родины и осуществим задуманное, самые буйные и злые станут благодарить нас. А пока положимся на провидение: если оно против, мы все равно ничего не добьемся. Но сделаем все, что можем.
Энрике наклонился, поймал руку командора и поцеловал ее. Магеллан осуждающе покачал головой.
Пока они не отошли, я почти не дышал, боясь привлечь их внимание. Узел запутывался еще туже. Оказывается, рабу известен план Магеллана! Что у них за отношения? «Гроза разразится…» Ничего не понимаю!
Я пытался найти логическую связь вещей и не находил; считая себя человеком с воображением, я старался угадать неизвестное, но вскоре в своих фантазиях добрался до такой чертовщины, что бросился на койку и уснул.
Меня разбудили крики матросов. Я выскочил на палубу и увидел впереди по курсу широкий столб черного дыма, подымающийся прямо из океана. Казалось, что океан вспыхнул и мы плывем в самое пожарище. Крики становились громче и резче, многие судорожно крестились, падая на колени.
— Прекратить! — раздался громовой голос над нашими головами. Это произнес командор, только что поднявшийся на корму. Я и не ожидал, что его голос может быть столь зычным. — Это вулкан! Мы подходим к Канарским островам! Здесь всему экипажу отдых!
— Дети мои, — вслед за тем послышался быстрый говорок Барбозы, — впереди обыкновенный паршивый вулканчик. Смотрите на него и привыкайте, потому что в преисподней, куда мы все попадем, дыма гораздо больше.
— Я был в Тенерифе и лазил на вершину этого вулкана, — гулко звучал голос Родригеса, — дырка как дырка, вроде трубы.
— A от чьей печи труба? — ехидно спросил кто-то.
— Сходи разберись, может, вина хозяин нальет, — отвечал Родригес.
Посмеиваясь, сконфуженно переглядываясь, матросы расходились.
Я подошел к Барбозе и вдруг увидел, что он стоит, сжимая кулаки, оглядываясь на корабли сзади и произнося слова, не предусмотренные никакой нравственностью.
— Дуарте, — спросил я, — что с вами?
Он круто повернулся и ушел от меня.
Меж тем из океана вынырнула вершина горы, сначала тонкая и короткая, куда уже струи дыма, шедшего из нее. Но с каждым часом вулкан подымался перед нами все выше своим округлым каменным телом, а дымный поток, наоборот, удалялся, как бы отодвигаясь к небесам, превращаясь в плохо заметное темное облачко.
Большая часть экипажа съехала на берег, вахтенные грузили воду и продовольствие. Приятно было почувствовать под ногами твердую землю. Белые домики испанского селения уютно проглядывали сквозь зелень высоких кустов и низких пальм с непривычными для нас узкими и твердыми листьями. Я медленно шагал к ним по мощеной дороге, прослеживая взглядом изгиб могучего туловища вулкана, у ног которого поселились люди, у пояса плыли тучи, а к голове прикасалось солнце. Легкое волнение охватывало меня: сбывались неясные детские предчувствия, явью обращались картинки из книг матушки. Вот и довелось мне ступить на заморскую землю, да еще идти по пеплу вулкана!
Сейчас, вспоминая себя в те дни, я смеюсь над собственной наивностью. Человеку не дано знать будущего, лишь поэтому он дает волю чувствам.
Со мной шел и расспрашивал обо всем Фернандо. Я передал ему то, что знал про эти острова из книг и рассказов бывалых людей. Острова были известны еще древним. Называли их Счастливыми, потому что люди, жившие здесь, не знали нужды, голода, войн. Потом про острова в Европе забыли на целую тысячу лет. Два века назад итальянцы натолкнулись на них, но вскоре вновь забыли. Наконец в 1402 году француз Бетанкур[28]каким-то образом доплыл сюда, завоевал часть архипелага и основал здесь свою сеньорию. Она переходила из рук в руки, расширялась, и в 1477 году их высочество королева кастильская Изабелла окончательно прибрала сеньорию к своим рукам. Испанцы, высадившись впервые, услышали в лесу лай собак. А тогда ходила по Европе легенда, что на островах запада живут люди с песьими головами: вот и назвали острова Канарскими, то есть Собачьими.
В действительности здесь издавна жило племя гуанчей[29] — потомки тех, кого издавна звали счастливыми: мудрое, доброе, честное племя. Они почти не носили одежды (зачем она в том благодатном климате!), а уж тем более не знали о панцирях, а копья имели с деревянными или каменными наконечниками. Но гуанчи упорно воевали с пришельцами. Королеве Изабелле пришлось послать сюда отряд воинов, закованных в металл. И рыцари победили туземцев и их собак, чьи голоса слышали первые поселенцы.
— Значит, наши победили этих гуанчей? — удовлетворенно сказал Фернандо. — А вот собак — зря, я собак люблю. — Но потом вздохнул и добавил: — Жалко их, гуанчей. Они любили собак, значит, добрые были, хорошие люди…
В этот момент меня окликнули. Я увидел пышно одетую группу испанских дворян, догонявшую нас, и остановился. Впереди шел Хуан де Картахена, капитан «Сан-Антонио», королевский инспектор армады, имеющий право контролировать распоряжения командора. Он был высокого роста, широкоплеч, с короткой щегольской бородкой и холеными усами на французский манер. Его крупная, массивная голова уверенно и горделиво сидела на мускулистой шее. На нем был короткий шелковый плащ, отороченный серебряной вышивкой, с пышными вокруг ворота белыми кружевами. Под плащом роскошный фиолетовый камзол. На ногах красные штаны, испанские короткие сапоги желтого цвета, с многогранными раструбами.
За ним шли Гаспар де Кесада, капитан «Консепсиона», и Луис де Мендоса, капитан «Виктории», одетые столь же великолепно и изысканно, окруженные десятком расфранченных слуг. Ближе к Кесаде держался его личный телохранитель Луис де Молино — молодой человек из разорившейся дворянской семьи, чванливый молодец с наглым выражением глаз и брезгливо изогнутыми губами.
Я поклонился, испанцы вежливо ответили мне тем же.
— Сеньор Викорати, вы человек, не являющийся подданным его величества короля Испании, — начал Хуан де Картахена. — По возвращении в Европу ваш рассказ о плавании армады получит немалый вес. Не соблаговолите ли вы высказать ваше мнение о начале плавания и о порядках, установленных сеньором Магелланом?
В те немногие мгновения, что я собирался с мыслями, царило напряженное молчание.
— Благодарю вас за высокую оценку моего скромного мнения, сеньор Картахена, — ответил я. — Я неопытный мореход, впервые участвую в большом плавании и не знаком с корабельными порядками. Может быть, поэтому распоряжения сеньора Магеллана показались мне естественными…
Поделиться книгой: