Этот месяц отпуска, который он взял, чтоб помочь Марусе, был лучшим месяцем в его жизни. Не дай Бог, конечно, проговориться и выдать свое счастье, не дай Бог!

Ему ведь чужое горе обломилось счастьем, он это понимает. Но ничего не может с собой поделать: каждая клеточка его вопиет, что у него есть сын, его сын, которого он пудрит и пеленает, к которому встает ночью, который косит на него своим блестящим глазом, то серым, то черным, то вообще неизвестно каким. Глаз изучает его, исследует, а Кулачев замирает перед ним, и сердце его плачет от любви и ласки. «Мой мальчик! — шепчет он. — Мой мальчик!» А за спиной тихонько дышит женщина, и он, не отрывая глаз от ребенка, протягивает руки к ней, и она становится рядом. Он чувствует ее запах, теплый, с горчинкой, он слышит, как сбивается ее дыхание, когда она смотрит на ребенка, и обнимает ее за плечи, перехватывая ее у злой судьбы.

— Смешной! — говорила Мария Петровна. — Похож на Алку. Только та орала с утра до вечера.

— А этот смеется! — гордо говорит Кулачев.

— Это гримасы! Он еще маленький, чтоб смеяться…

— Он смеется! Он большой! Не смей его преуменьшать! — как бы сердится Кулачев.

Краем глаза он следит за Марусей. Она чуть-чуть улыбается. «Господи, помоги ей! Господи! Марусенька моя…»

Алка категорически отказалась жить у бабушки и жила дома.

«Там этот мальчик, — думала Мария Петровна. — Он ей сейчас нужнее».

Она не знала, что Георгия не было. Его вызвали родители, вызвали срочно, телеграммой, он уехал стремительно, оставив Алке в дверях записку и пообещав позвонить сразу.

Поэтому Алкина жизнь превратилась в ожидание звонка, и она перестала даже ходить в школу.

Одиночество и ожидание и по отдельности-то не радость, а тут, в тандеме… Она бы очень удивилась, если бы знала, что процесс вымеривания квартиры ступнями совсем недавно проходила ее мама. Что ею тоже был изучен пейзаж из окна, лес и горбатый мостик… Что вскрылась тайна числа тринадцать, закамуфлированная как бы тщательно, но и с расчетом, что будет открыта. Только злой дух, устраивая эти маленькие пакости, в случае числа тринадцать обмишурился. Тринадцатого мая родился Георгий. А значит, это число могло нести для Алки только счастье.

Но он не звонил и не ехал.

Алка пришла к его бабушке, но выяснилось — она уехала тоже. Соседка, которая ей об этом сообщила, знала о несчастье Алки, была к ней расположена, но не была расположена к «черным сволочам, которые все захватили».

Разговор получился содержательным. Соседка захлопнула дверь и кричала все свои слова отважно, потому что у нее была металлическая дверь, а Алка ключом от квартиры разламывала ей звонок и забивала в замочную скважину подручный материал в виде сгоревших спичек и сигаретных бычков.

Домой она вернулась полная злой и неукротимой энергии, посмотрела на себя в зеркало, осталась вполне довольна и поехала в лавашную. Там ей сказали, что убили одного из дядьев Георгия, и теперь семья будет решать, что делать мальчику, когда пролилась кровь.

«Ну что же, — подумала Алка. — Я ведь тоже могу что-то решать».

А вечером примчалась бабушка, вызванная сразу и школой, и соседкой с испорченным звонком. Бабушка требовала, чтобы Алка переехала к ним. Алке было ее жалко, она понимала: будь она бабушкой, она бы вела себя так же. Очень хорошо это виделось — собственная внучка, отбившаяся от рук. У Алки даже гнев в душе возникал против той «будущей дуры», которая непременно испортит ей кровь. Мария же Петровна не могла понять, откуда у Алки покладистость: переехать к ним отказалась, но в школу пообещала вернуться. Что касается соседки…

— Пусть она попросит у них прощения, тогда я починю ей замок.

— У кого — у них? — спросила Мария Петровна.

— Она знает…

С тем и разошлись, а тринадцатое число все-таки оказалось счастливым — Георгий вернулся.

Он робко постучал — не позвонил! — ночью, боясь напугать Алку.

— Я вернулся, — тихо сказал он. — Это имеет еще для тебя значение?

Алка медленно спустила с плеч лямки ночнушки и переступила через нее.

— Сколько же можно ждать! — сказала она ему.

— Я женюсь, — сказал мальчик, принимая ее всю.

— Еще бы! — ответила Алка. — У нас такая будет стерва-внучка. Она уже бьется в окно от нетерпения.

— Как — внучка? — не понял Георгий.

— Потом объясню, — ответила Алка. — Но нам времени терять не надо. Если человеку не терпится родиться…

Утром он спросил, правильно ли он понял, что они будут рожать сразу внучку.

— Дурак! — ответила ему Алка, вытянув вверх ногу и разглядывая ее как незнакомку. — Посмотри лучше, какая она стала красивая, моя нога… В ней бежит твоя кровь.

Он поцеловал ее колено. Потом косточку свода, потом пятку, он замер перед пальцами ее ног и перламутровым блеском ее изящных ногтей…

— Как красиво, — прошептал он.

— Как у мамы, — ответила Алка.

— Ты мое счастье! — сказал Георгий, обнимая ее всю и бормоча какие-то слова на своем языке.

Она заснула в его руках, а он боялся двинуться и все слушал и слушал, как она тихонечко посапывает носом в его согнутую руку.

ЭПИЛОГ

На Ярославском шоссе сошли с автобуса мужчина с молодой женщиной. У ничем не обозначенного места они остановились, и мужчина положил на землю букетик ландышей. Мимо ехали машины, но мало кто обратил на это внимание, стоят себе двое и стоят.

Правда, одна из машин притормозила как раз за ними.

Из нее вышла женщина с ребенком на руках, а потом мужчина с детской бутылочкой. Они поили малыша водой, отойдя в сторону от дороги и пыли.

"Поздний ребенок… — подумал мужчина. — Или внук.

Соображают… Не поят на ходу…"

— Ушлые родители, — сказал он своей спутнице.

Женщина молчала.

Вчера по телевизору крепкий парень с коровьими глазами обещал, что на этой неделе больше ничего не случится. В смысле — не случится плохого. Хорошего, думала она, не случится тоже. Ни на этой неделе.

Ни потом. Она полетела с ним в Москву, чтоб случилось…

Но, видимо, зря… Тот, с коровьими глазами, прав.

«Ушлые» пошли к машине. "Храбрая, видать, по жизни, — думала одна женщина о другой. — Немолодая, а решилась на ребенка, но ведь у нее есть заботник. Ишь как бутылочку несет… В марлечке… А этот…

Его больше нет, чем он есть… Дура, что я за ним увязалась. Думала, будет момент… Надо возвращаться — и сразу в больницу. Десять недель не срок. Душа, говорят, еще не залетела".

— Что ты бормочешь? — спросил мужчина, поворачиваясь к ней и одновременно следя, как те, с ребенком, усаживаются в машину. Откуда это ощущение, что он их знает и уже где-то видел? Чепуха! У него в Москве не так много знакомых.

— Обзавидовалась! — сказала спутница резко. — Везет же бабе! Дали родить как человеку. Ухаживают.

— А тебе кто не дает? — спросил он.

— Дед Пихто! — ответила она. — Пошли, вот уже автобус, кажется.

Машина с семьей проехала почти рядом, осторожно сделала поворот и слилась с потоком.

Павел Веснин проводил глазами машину с немолодыми родителями. Вот, собственно, и закончился его приезд в Москву на годовщину гибели дочери. Вечером у них самолет.

"Царство ей небесное! — подумал Веснин. — Ладно мы, Господи… Отработанный пар. Но детей поберег бы…

Их жальчее всего…"

…Мария Петровна все оглядывалась назад, и что-то не давало ей покоя. Она не знала этого мужчину, но как бы и знала тоже…

Когда они секундно были почти рядом, она хотела вскрикнуть: «Ах, вот что, оказывается!» Но воспоминание исчезло. Со складкой на лбу она села в машину и стала смотреть назад на того, оставшегося.

— Произвел впечатление? — спросил Кулачев у Марии Петровны. — У него вид одинокого красивого волка.

— Знакомое лицо, — задумчиво сказала Мария Петровна, — но, видит Бог… Не помню.

Она хотела еще сказать, что с ней это не первый случай. Ей теперь приходится вспоминать, что за человек крикнул ей «привет!» или улыбнулся в лифте. Может, просто надо носить очки постоянно, может, что-то похуже… Может, этот год просто стер с памяти обилие лиц за ненадобностью. Она всегда так гордилась своей зрительной памятью, ну и что? Когда умерла Леночка, они обвалились на нее — лица, сто, тысячно раз размноженные, и кружили перед ней, кружили, пока кто-то мудрый не убрал их совсем. И ей тогда сразу стало легче, и она увидела внука, который смотрел на нее распахнутыми глазами.

— Все время ими лупает и лупает, — сказала молоденькая нянечка-украинка. — Як разведчик…

«Надо носить очки», — окончательно решила Мария Петровна. Она заметила, что Кулачев расстроился, видимо, потому, что она так сосредоточенно молчала.

Она ласково положила ему на плечо руку и погладила его. Он улыбнулся ей в зеркало, и машина как бы приободрилась и побежала быстрее. Мария Петровна продолжала держать руку на его плече, рядом крепко спал Павлик-разведчик. «Господи, не оставь нас!» — подумала она.

Широкую дорогу Веснин с женщиной переходили в два приема. Затормозив на белой разделительной полосе, Веснин притянул женщину к себе: все она норовит от него оторваться.

— Отстань! — закричала она. — Хватаешь, как волкодав!

— А ты не лезь под колеса. Куда торопишься?

— У меня сроки выходят, — зло сказала она. — Беременность десять недель. Надо поспеть, пока души нету.

Не дергайся. Обойдусь.

Он впился ей в плечо.

«Пять пальцев — пять синяков, — подумала она. — Чего еще от него ждать?»

…Было решено. Себя, каменного, он не навяжет никому. Женщины не приживались в его жизни. Они или уходили, или погибали, или являлись как фантомы…

На один раз… В те дни, год назад, одна такая, фантомная, отдала ему рубашку, другая пустила переночевать.

Но так и не назвались… Не сочли нужным представиться.

Это плечо, которое он сейчас раздавливает, последние полгода приклеилось так, что думал: его придется отдирать с кровью. Тут главная мысль — придется отдирать.

Хватит с него боли…

— Только попробуй, — сказал он ей вопреки всему. — Только попробуй его тронуть.

Никто не знал, что на разделительной полосе Ярославского шоссе начинается новая история. Ее еще придется прожить, просмеяться, проплакать. Поэтому эти двое все не могли стронуться с места… Перед долгим путем.

Сколько же можно давить ей плечо? Больно же… Но она знала — именно так выходит страдание. Для начала — из него в нее. И она терпеливо принимала эту боль, как бы сделали девять из десяти женщин. Она не была десятой… Она была как все.

Веснин же не понимал, откуда эта странная слабость, что тяжелит ноги и плечи. Он ничего не мог с ней поделать, этот похожий на одинокого волка человек. Он ей покорялся, слушая, как распутываются в нем странные лихорадочные нитки.

Другой же, юный, понимал все.

— Не правда, — говорил Георгий Алке, — что любовь — сила. Любовь — слабость и нежность, и это гораздо лучше силы. Это выше ее. Ты меня понимаешь?

— Нет, — ответила Алка. — Все твои мысли дурацкие. Я люблю тебя сильно… А ты, значит, слабо? И что мне с тобой делать?

— Давай померяемся, — смеялся Георгий. — Ты сама увидишь, что прав мужчина.

…И они мерились любовью… Единственной мерой из всех мер… В бесконечной игре без правил.