Цветочек аленький [СИ]

Цветочек аленький

Предисловие

Данная книга, хоть и имеет под собой фундамент реальных фактов, является художественным вымыслом автора, а не историческим пособием, оттого не стоит искать не стыковки с первоисточниками, сразу скажу — они будут.

История, вообще, дело темное, пишут ее победители, предварительно сжигая неугодные летописи, заменяя старые сказки новыми, для себя более выгодными, посему, кто его знает, что там было, а чего не было? Книга, хоть и посвящена большей своей частью неординарной личности — княгине Ольге, все же несет в себе немного иной смысл, чем передать ее биографию, в которой, к слову сказать, до сих пор остаются пробелы.

На этих страницах оживают боги, ходившие по русской земле столетия назад. Проводят обряды, казалось бы, канувшие в лету, и чтут заветы предков, которые уже никто не помнит. Так много тайн хранит в себе славянская родина, а что может сильней недосказанности и таинственности, будоражить и возбуждать пытливый ум, заставляя представлять дела давно минувших дней в новом, доселе не виданном свете? Ну что ж, на ваш суд, моя версия событий такого далекого близкого прошлого….

Пролог

Тиха июньская ночь. И лишь предание гласит, что в ночь сию под вековыми деревьями леса дремучего, в темной землице болот осушенных, алым цветом распустится папоротник. И покуда цвести он будет, всяк люд — и стар и млад, сможет желанье заветное загадать, да не бояться, что не исполнится. И любое, хоть худое, хоть важное все сбудется под алым светом папоротника.

Тиха июньская ночь, и средь дремучей темноты леса начинает распускаться цветок кровавый. Да некому сорвать, некому загадать, лишь черный ворон ввысь взметнулся и, криком своим ночь оглашая, прочь улетел, чтоб мгновенье спустя опуститься на лавку за околицей дома старого с крышей перекошенной. Где стоит у порога девица, красива да пригожа, вот только взгляд не добрый, да старческий. Кивнул ей ворон и исчез, а та, косу черную за плечо закинув, свистнула заливисто по молодецки. И на зов девичий метла прилетела, заплясала да затанцевала, рук ее ласковым древком касаясь. Как кошка, к ногам хозяйским ластясь, прикосновений выпрашивала. Схватила ведьма подругу свою верную, ввысь стрелой улетая. Летит к поляне в лесу дремучем, меж песчаных берегов реки Великой, над землею черною, в небе синем. И блики на лицо кидает светило полнолунное, в глазах девичьих отражаясь. Тысячу лет ведьма проклята, тысяча лет за желанье расплата, и нет ей смерти, что избавлением видится, покуда не сорван руками нежными цветочек аленький.

Тиха ночь июньская, и ничего-то не происходит, пока не расцвел папоротник.

Хороша девица Ольга. Сарафан ярок, глаза зелены, да ноги босы. И рыжие кудри, Ярилом при рождении целованные, блестят искрами золотыми, как языки пламени. А костер все выше разгорается, и народ беснуется, заходясь в танцах безумных, да хороводах веселых. И звезды яркие, с луною полною споря, во Великой реке отражаются. Эй вы духи древние, да боги нынешние, благословите детей Велеса в ночь дивную на Ивана Купала. Пусть плывут венки сплетенные, по руслу реки быстрой, и танцует люд пред луною круглой, с искрой пламени в душе русской. Посреди веселья народного изумрудом меж камней серых выделяется девица Олюшка красотою своей и задором. Громче всех чистым голосом девичьим песни небу поет она синему. Мед хмельной, слаще всех выпивая, в первозданном танце заходится. Кто-то сзади подходит тихонечко, что бы к стану ее нежному прикоснуться ладонью мокрою, за собой уводя в чащобу. Не понравилось Ольге это, засмеялась, да в лес она бросилась. Лишь босые пятки сверкали над землицею черной в чаще дремучей. Долго бегая по корням, об коряги цепляясь, на поляне она оказалась. Где среди бурелома в осоке, распустился цветочек аленький. И как будто в тумане черном заворожено тянется Ольга к цвету алому, а откуда-то окрик слышится грозный:

— Отойди! Не смей! Не твой он! Разметаю по свету белому, коль сейчас подойдешь ты к папоротнику!

Повернула голову Ольга и увидела пред собой женщину. Хороша и лицом, и фигурой, лишь глаза, как у ведьмы, желтые.

— Отойди, это мой цвет папоротника, я ждала его, видит Сварог*, больше тысячи лет! Заслужила я ныне цветок этот, боле чем кто бы то ни был! — То ли просит, то ли угрозы бросает, желтоглазая женщина странная.

(Сварог — одна из ипостасей бога Солнца у древних славян. Всего в пантеоне четыре бога Солнца по каждому времени года (Хорс, Ярило, Даждьбог и Сварог (Световит). Сварогу поклонялись между осенним равноденствием и зимним солнцестоянием. — прим. авт.)

Но как будто окутана волею не своей, а чужой, навязанной, тянет руки к цветку Оленька и срывает бутон проклятый. Отражение свое в глазах ведьмы видит девушка и трясется. Смерти лик мерещиться девушке, в глазах женщины не знакомой. Но предатели губы, словно сами, не слушаясь девушки, шепчут папоротнику свое желание:

— Хочу жизнь прожить долгую, да хмельную! И любовь познать невозможную!

И заходиться ведьма хохотом, но не злым, а каким-то отчаянным. Столько лет ожидания попусту из-за такого смешного желания. Она тоже когда-то, дурочка, жить хотела дольше и праздничней, лишь не знала тогда, как по своему исполняет желанья цветочек аленький. Было в жизни ее веселье только пару годков и напрасно, а потом потянулось затмение, унося всё возможное счастье. Век за веком она отсчитывала, провожая друзей и подружек. Безвозвратно уносила земля ее близких, призвав и мужа однажды. А потом всех детей своих схоронила, как издевкой судьбы, оставаясь молодой, да прекрасной. У проклятья смерти просила, только все это было напрасно. Все желанья исполнил папоротник, и отцвел, оставляя загадку. Толи был, толь приснился, однажды, этот алый цветок прекрасный.

— Что ж, сама виновата ты, девица, — усмехается ведьма проклятая, — свою жизнь ты сейчас схоронила, загадав желание папоротнику.

— В чем же ужас, жить долго и счастливо? — Улыбается Ольга, ехидно так. Не поверила женщине девушка, ну и зря, а ведьме уж все равно. Так измаявшись ожиданием, потерять, что почти в руках было. Даже злости в душе не осталось, ясно дело — судьба так решила. Лишь на девочку, что цветок из под носа скрала, с сожалением ведьма взглянула, на прощанье сказав:

— Как устанешь от жизни, найдешь меня. И испросишь совета, как быть дальше, может, я соизволю с ответом, может, дом мой твоим когда-нибудь станет. — Желтым глазом сверкнув на прощание, ввысь взлетела, метлой погоняя, миг прошел и уже на поляне, лишь одна стоит девица Олюшка.

Страшно стало девушке, от слов ведьмы, да только молодо-зелено, побоялась, да забыв, вновь к берегу Великой танцевать у костра побежала. А на небе уж рассвет занимался, Лада* всех отдыхать приглашала, и семейные пары ее почитая, во леса рука об руку удалялись. Старики, выходя за околицы, да сурово поляну оглядывая, молодых по домам погоняли, все следя, что б никто в ночь веселую, под хмельным туманом в грехи не ударился.

(Лада — богиня любви, красоты и весны у славян. Ночь на Ивана-Купала — ее вотчина, ее вспоминают и почитают. Вопреки расхожим слухам об оргиях в эту ночь, Лада не дозволяла не замужним и не женатым удаляться в леса, тогда как семейные пары могли заниматься, чем пожелают. — прим. авт.)

Вот и Олюшкин батюшка вышел, рукой издали машет, дочь домой зазывая. Не желая сердить отца, Ольга, сарафана подол подобрав, бегом к избе припустила, пятками босыми на камни острые не ступать стараясь. Но уснуть не могла очень долго, уж петух прокричал, а она все крутилась, не давали ей думы покоя, вдруг привиделся попросту папоротник? Вдруг не сбудется желанье заветное?

Тиха ночь июньская, да не для всех покойна.

Глава 1. Знакомство

Час минуть не успевает, как Сон девицу в княжество свое погулять пригласил, а во дворе уж гомон стоит, перестук копыт, крики, да мат богатырский. Ольга как была лохматой, так в сени и выскакивает, поглядеть, что случилось. Через щелочку в ставнях запертых, хорошо видать, как во дворе двое всадников, у отца ее что-то требуют, перекрикивая друг-друга, как купцы на торжище.

— Княжич скоро прибудет, а переправа закрыта! Пошли кого, кто с лодкой управится, пусть по реке перевезут. — Один из конных приказывает, бровь сурово к носу сводя, что б жестом тем молодость лет, да не опытность в делах командных сокрыть. Не боится батюшка Олюшкин, ратника юного, что щеками кругл, не как воин бравый, но теленок близ матери росший. Головой устало качая, с тоской в голосе крестьянин всадников прибывших спрашивает:

— Кого же я тебе, милый человек, в подручные дам, коли вся земля Псковская ночь сию гуляла? Дань Купале отдавая, костры жгли, да милости выпрашивая, хороводы водили, в реке купались, мед хмельной распивая? Никто до лодки той и не дойдет, не то, что править ее!

А Ольгу любопытство живьем поедает, на сына княжеского поглядеть, страсть, как хочется. Так ли пригож Рюрикович, как в народе сказывают? Али привирают, что б болтовней пустой умы девичьи смущать? А коли охота, чего бы не взглянуть? И решение скорое приняв, выбегает девица из сеней, тараторкой вокруг батюшки крутясь, краем глаза на воинов смотрит:

— Пусти, я сплавлюсь! Я ж лодку с пяти лет правлю, помогу княжичу, пока люд по домам отдыхает!

Отец, хоть не рад раскладу такому, а при всадниках, что посему видать оживились, слова Ольги услыхав, отказать не может:

— Иди, горе мое, ток гриву свою причеши, а то не ладная совсем! — Рукой не довольно махнув, отпускает мужчина дочь не покорную мужчинам в провожатые.

Убегает Ольга, пятками босыми сверкая, что б через минуту пред очами всадников в чистом сарафане и косой заплетенной предстать. Вспомнив, что гостей не приветствовала, в пояс кланяется, да только не покорно, как должно деве деревенской, а залихватски, что приличиями не пристало. Лишь вздыхает отец, грезя, что исправится, повзрослеет, да поумнеет дитя его когда-нибудь. Ведь невестой уж ходит, а все как мальчишка по двору носится. Плюнув под ноги себе досадливо, в сени мужчина уходит, чтоб рожей своей не довольной, всадников не смущать.

Ольга же, время за зря не тратя, к реке Великой припускает, за конями булатными не поспевая. От бега быстрого сарафан задирается, колени девичьи, да голени тонкие открывая. Один из всадников от отряда отстав, Ольгой любуется, но опомнившись, что дитя перед ним еще, а не женщина, вновь коня пришпоривает, о чем-то себе улыбаясь.

Хороша девица Олюшка.

На другом берегу Великой стоит княжич Игорь, ногой нервно притопывая. Не желая терпеть ожидания долгого, все суровей становиться юноша. Увидав, что лодка причаливает, злобу свою, в слова обличая, на прибывшего вымещает:

— Что не мог поскорее управиться? Аль плетей захотел, деревенщина?

Не пугают слова злые Ольгу, с любопытством княжича разглядывая, улыбается ему искренне, да локон длинный на палец накручивает. Хоть и выглядит свиристелкой мелкой, а мысли вовсе не девичьи, в голове у бесовки крутятся: "Как хорош, да пригож сын княжеский, до рукава его, что ли дотронуться?"

Тут и княжич уже замечает, что девица перед ним, а не сельский мальчонка, как поначалу привиделось. А приглядевшись, улыбается довольно, отмечая, что ладная девка, можно будет в пути развлечься. Лишь от берега в лодке отчаливают, княжич к Ольге все ближе двигаясь, по-хозяйски руками горячими колени девичьи поглаживает, да слова не приличные на ухо шепчет. Грозно брови к переносице сводит девушка, да веслом на мужчину замахивается, в гневе своем, весь страх да робость пред княжичем растеряв. Но, опомнившись, кому отпор дать пытается весло в воду назад опускает, от Игоря подальше двигаясь, с жаром речь свою начинает:

— Зачем смущаешь меня, княже? Может, я молода и не знатна, но уж лучше я в реку кинусь, чем стерплю над собой поругание!

Отпору такому изумляясь, ведь доселе баб не согласных не видывал, Игорь руки убирает, да иначе на девушку смотрит. Хороша и с задором девица, такая любому мужу честь сделает. И пред смелостью девушки преклоняясь, с уважением большим, чем до разговора этого было, к ней обращается:

— Ты откуда явилось, чудо?

— Да вон, рядом в Выбутах, живем мы. — Нехотя отвечает Ольга. Нет желанья беседовать с юношей, что как к вещи к бабам относится.

— Как зовут тебя, красна девица? — Улыбается Игорь, щек надутых девицы не замечая. Та ж, как мышь, что, в подпол забравшись, да кота встретив, понимает — бежать вроде некуда, но спрятаться больно хочется.

— Ольга я, княже. — Отпускает гнев девушку, на смену смятение принося, как бы и впрямь топиться не пришлось, что б на дом свой беды не накликать. Молва народная судачит, что суров да злопамятен Игорь, неужто спустит ей то, что веслом ударить пыталась?

— Ты варяжских кровей что ль будешь? Не серчай на меня, красавица. Молод я, да и горяч бываю, не подумал, что не по нраву придусь. Не держи сердца, Ольюшка, а то от обиды уж щеки раздулись как у хомяка по осени. — Улыбаясь устами безусыми, Игорь Ольге глазом подмигивает. Успокаивается девушка, настроение княжича поймав, понимает, что не будет тот из-за мелочи такой месть кровавую вершить. С облегчением вздохнув, рассмеялась, думая, как детям будущим рассказывать станет, что самому сыну Рюрика, коленки свои трогать не дозволила. Но на случай всякий, решает не болтать больше должного, от того побыстрей в сторону берега лодку направляет. И лишь весла осушив, сразу прочь кидается, не желая рядом с Игорем оставаться, так как никому, и себе в частности, признаться не хочет, что по нраву ей княжич пришелся. С лицом от смущения багряным, да весельем каким-то нервным, к дому девушка прибегает, издали видя, как мать коров с утреней дойки гонит. На оклик родительский не отозвавшись, Ольга в избу мышкой заскакивает, что б в сенях, за печкой старой посидеть о своем подумать. Эх, была бы подруга верная, что б все выслушав, ни кому б не трепалась, но не стоит о княжиче сплетничать, коли жить спокойно хочется. А мечтать, да по грезить на сон грядущий уж никто ей не помешает. Ни заметив как мысли плавно в крепкий сон перетекают, на волнах забвения в царство Дремы уплывает, где мечтами к Игорю возвращается.

В то же время, на пригорке близ реки Великой, сидит князь Олег с воспитанником своим Игорем, да разговоры ведут не простые.

— Пора тебе, княжич, жениться. Уж четверть века минула, а ты все бирюком ходишь. Не долог мой век, скоро тебе княжество принимать, да державу поднимать, а коли один без жены будешь, тяжело придется. Любому семени землица нужна, что бы росток пустить и сильнее стать. А покуда одинок, любой ветер вдаль унесет, памяти о тебе не оставляя.

— Думал я об этом, только где ж ее найти, что бы сердцу люба, да глазу отрадна? — Вздыхает княжич, головой качая. Правильно Олег говорит, да что толку, коли не трогают сердца мужское дочери боярские, что подле него хвостами крутят.

— Не об том, Игорь, ты думаешь. Жене опорой стать надобно, оттого в бабе ум, да силу разглядывай, а уж люба — не люба дело десятое. Сыновей народите и прирастете друг другу через них.

— А ведь встретил я такую девушку сегодня, Олеже! Востроносая, да зеленоглазая. Забавная, словно зверек иноземный, но не это главное. Думал я повеселиться с девушкой деревенской, а что? Мила, да пригожа, да и я бабам люб, только отворот поворот получил. — Смеется Игорь, вспоминая, как воинственно очи горели девчонки, когда, честь свою сберегая, веслом на сына княжеского замахивалась. Никогда еще ранее, не пытались девицы от него средствами подручными обороняться. Чаще он от них прятался. — Я еще тогда подумал, что баба такая опорой любому мужу станет. С ней и в войне и в мире покойно будет. Горда, смела и неприступна.

— Вот и решено, поищем завтра рыбку твою, да поглядим, чего она стоит. А сейчас пошли, пока все вепри от наших речей не разбежались.

Перекинув через плечо луки, отправляются мужчины тропкой звериной дичь выискивать.

Ночь полнолунная на землю опускается, по болотам туманами стелется, меж лесных осин пологом темным дороги скрадывая. На опушке дом стоит старый, перекошенный, в доме ведьма сидит, в воду смотрит. На плече ведуньи ворон глазом черным моргает, лапой по воде круги пуская.

— Что скажешь, друг мой пернатый, глупа девица, да судьба уж колесо запустила? Лада-заступница поможет ей, а мы подождем, глядишь, и скрасит она нам века ожидания. — Гладит ведьма клюв друга своего безмолвного, да бочку крышкой прикрывая, спать отправляется. Где во снах своих серых вновь и вновь к ней являются призраки тех, кто когда-то опорой был, ныне же, за долгие годы прахом стали.

Рассвет занимаясь, красками яркими небо окрашивает, да воду реки Великой разноцветными всполохами обряжает. Солнышко теплое, в окно заглянув, девицу Олюшку по голове вихрастой нежно гладит, да в щечку лучиком поцеловав, за облачком курчавым скрывается. Нет желания просыпаться, сладкий сон Ольге снится, но петух треклятый во дворе заливается, в поля люд рабочий зазывая, тем побудку девушке обеспечивая. Потянувшись, вздыхает печально Ольга, не хотя платок серенький на голову повязывая, во скотник бежит, на утренний выпас животину вывести. А трава росистая, запахом полыни и первоцвета голову дурманит, так и хочется упасть, лицом в зелени зарываясь, да не думать о делах ежедневных, коими каждый дом на Руси полнится. Сидя на пригорке, да веточку березовую пожевывая, думает Ольга о сыне княжеском, как бесстыжий мужчина коленки ей трогал, да предложения не пристойные нашептывал. Фыркнув от мыслей тех, девица хворостину подхватывает, да с улюлюканьем скотину к дому погоняет, чтоб к обедню успеть воротиться. Еще на подходе к улице знакомой, версты за пол, гомон слышится, да такой, что сразу видать, не ладное случилось. Пол деревни, дела утренние побросав, у избы Ольгиной топчутся, то галдя, то поклоны земные отбивая. В нехорошем предчувствие сердце девичье заходится, неужто аукнутся дела ее вчерашние, неужели накликала беду в пенаты родные? Припускает по тропке девушка, сарафан до бедра подобрав, чтоб ноги не стреножил. На подходе к околице видит всадников конных, да глазам своим поверить не в силах: княжич сам ко двору прибыл, да не один, а с мужчиной каким-то, да еще и дружина при них. К кафтану приезжего Ольга приглядывается, стать да гордыню мужскую примечая, понять старается, кто ж он таков. Пред княжичем не преклоняется, и дружина к нему с почтением обращается. Хлестким ударом догадка приходит, сам князь Олег в дом их скромный пожаловал. Эх, а она распустёхой в платье старом да платке еще бабкой ношенном пред ними пристанет? Коль за дело вчерашнее мстить явились, в сарафане землей пачканом, погибать девушке не хочется. Углядев во дворе соседнем, сына тетки Любомилы — Мишку, Ольга свистом его подзывает, в нетерпение ногой притопывая. Паренек, через забор перепрыгивая, не спеша да вразвалочку к Ольге вышагивает, торопливости девушки не разделяя:

— Чего тебе? Не видишь, князь с княжичем приехали, дай поглядеть спокойно. — И нечесаные волосы, пятерней грязной приглаживая, на лавку садиться, к частоколу спиной прижимаясь.

— А чего прибыли то? Не знаешь? — Любопытный вострый нос из-за дерева, где прячется, высовывая, Ольга спрашивает. А сама все глазом косит, не приметили бы раньше времени.

— Да поймешь тут чего разве? Бабы разгалделись, что сороки по весне, не услышишь, как вороги нападут. Тьфу! — Гнев праведный испытывая, на землю парень сплевывает.

— Загони скотину мою, а я огородами. — На бегу Ольга выкрикивает, хворостину Мишке вручая, меж деревьями растворяется. Парень голову вновь чешет, с удивлением на коров и на прут-погонялку глядя, как случилось, что миг назад отдыхал в огороде, ворон считая, а теперь вдруг за буренками приглядывает?

Через окно в избу забравшись, Ольга на чердак залезает, сарафан чистый, да платок праздничный искать. Гребень, как назло, запропал куда-то, приходится пальцами гриву рыжую разбирать, да в аккуратную косу складывать. Взглянув в водицу на отражение свое, решает Ольга, что хорошей стала, чем с пол часа назад была, потому, одежду на себе оправив, гостей незваных, но больно знатных встречать выбегает, по пути не упасть, стараясь, а то будет потеха, коль в подоле заплутав, Ольга к князю с избушки кубарем выкатиться.

Князь Олег уж и не рад, что на всю деревню гонцы кричали, о прибытии их с Игорем возвещая. Весь простой люд из изб по высыпав, челом поклоны отбивает, лоб расшибить не боясь, что-то громко выпрашивает. У кого корова не телится, у кого петуха кошка соседская съела, кто-то жертву Даждьбогу принести просит, чтоб посевы колосились, каждый крестьянин долгом своим считает, озадачить хоть чем-нибудь князя, коли тот к дому их прибыл. И во всем этом многоголосье хозяева избы, в которую они невесту сватать явились, как-то теряются.

— Владимир! — Грозный окрик Олега в никуда улетает, но мальчонка, которого кликал, слышит все и без слов понимает. На забор взобравшись, зычным голосом зазывалы опытного кричит:

— Молчать! — Люд деревенский, вздрогнув, умолкает, прекращая на миг челом землю мутузить. — Князь по делу прибыл! А вы, воронами на него накинулись. У вас дел своих нету, окромя того, что б в пыли у ног князя валятся? Аль плетей захотелось? Вы почто друг на друга жалуетесь? Наказать, кого, может, требуется? Так за тем дело не встанет, токмо спины подставлять успевайте. Онемели либо? Рече, ждет князь!

— Что ты, что ты! Мы лишь здравствовать князю пожелать явились. — Стихает толпа пристыженная, властителя со свитой в одиночестве оставляя, народ по избам разбегается, под гнев Олегов попадать не желая. И в затишье том, громом с молнией по среди неба тихого, на пороге Ольга является. Хороша лицом, да фигурой ладная, молода совсем, но к женитьбе годная.

— Вот и доченька наша — Олюшка. — Извещает Олега хозяюшка. Засмотрелся Олег, что ж скрывать тут? Дивная княжна с девки получится, коль умна она хоть в четвертину от того как с лица прекрасна. Не любя разговоров долгих, да окольных путей к полю боя, извещает князь всем, кто собрался, что невестой девушка княжичу станет. Причитают родители Ольги, мать скупую слезу роняя, да платком холщовым по лицу грязь размазывая, к коню княжескому кидается, за сапог червонный Олега ухватиться пытаясь. Слезами да всхлипами речь перемежая, просит женщина дочку их не забирать. Говорит, что мала та еще, нет ума в ней да мудрости, что жене мужичке пристала. Не годна пока к жизни супружеской девочка, может, в будущем годе заедут? Там, глядишь, повзрослеет, окрепнет, и опорой мужу стать сможет.

— Что ты сырость разводишь тут, женщина? — Грозный окрик батюшки слышится, — Неужто смелость нашла с князем спорить? Аль не люба судьба княжны дочери будет? Успокойся, да на стол накрой, потолкуем с гостями важными. — Отступив от порога, да в пояс поклонившись, в дом мужчина всех приглашает, где от князя со свитой немереной, тесно, будто в сарае, становиться. Смотрит Ольга на то, как солдаты бравые, на их старых лавчонках мостятся, как сам князь в дорогом кафтане хлеб ест, их мисок щербатых не брезгуя. И поверить не может девушка, что из дома отчего, что сердцу был дорог, скоро в терем княжеский переберется, где сама в парче да шелке, будет есть за столом резным, из посуды, слугами поданной. Помечтав, да опомнившись, Ольга матери кинулась в помощь, только руки трясутся в волнении, оттого и крынку с водицей колодезной вдребезги расколачивает. Не ругает за это матушка, даже грозного слова не говорит, хотя ранее за проступок такой, как пить дать, холщовой тряпкой бы отходила. Только плачет, родная, тихонечко, почти шепотом приговаривая:

— Ах, почто же они, окаянные, забрать дитятко у матери жаждут? Ведь все знают, как княжич наш до баб охоч, как деревенские мужики дочерей да жен своих от него прячут. Как же будешь ты в Киеве, Олюшка, без совета и тепла материнского? Племенною кобылою запрут в тереме, да там и оставят. — И уже не таясь слезами горькими заливается, пухлыми пальцами нос утирая. Не стерпеть Ольге слез человека самого близкого. На колени, пред женщиной, что в муках ее рожала, падает, быстрым шепотом успокаивая:

— Что ты, что ты, не плачь, матушка, где же видано, чтоб княжну прятали? А что княжич погулять любит, да что с того? Рожу сына себе на радость, ему на гордость, да при кровинке своей головой стану. Я хоть молода да не опытна, но со всем управлюсь. Ведь всегда говаривал батюшка, что я диво какая умная! — Очи матери Ольга целует, соленые слезы губами стирая. Прижавшись к груди женщины ее породившей покрепче, с силами собирается, да молоко к столу гостевому выносит. Голову к верху поднимая, стан осиновый плавно несет, с гордостью и решимостью, что ей раньше были не свойственны. Ради матушки, ради батюшки, не позволит она себе слабости. Все снесет, да все стерпит, лишь бы слез не видеть родительских.

Глава 2. Дорога в Киев град

Миновал сентябрь, ко двору уж октябрь стучится, значит, жатва заканчивается, время праздникам да веселью уступая. Сварог под купол собирает всех молодых, кто, жизнь свою связать желая, на поклон к нему поспешает. Девицы венки плетут, да платья нарядными узорами расшивают, о женихах, что в скором времени к домам их явиться, в пол голоса сплетничая. Парубки знатные да не очень, рубахи белые достают, матерям своим давая на них узоры ладные вышить, что б по богатству вышивки, да качеству ткани, молодки прознать могли, который жених завидней. Всему своя пора. Природа увядает, люд простой, да богатый, все к зиме долгой готовятся, кто знает, какой она в сем году будет, толи теплой, да короткой, то ли морозной, да затяжной. А пока, гуляют дети Велеса, свадебные хороводы водят, да костры высокие жгут, о холодах скорых не думая.

В избу к Ольге гонец стучится, ткани византийские от Игоря принеся. А с ними и послание, а котором велит княжич невесте платье свадебное пошить до седьмого дня месяца второго от начала осени, да сватов ожидать. Созывает девушка подруг своих в помощь, но те, знай, вздыхают да охают, красоте материи завидуя. Да в тайне недоброго Ольге желают, ведь надо ж так было, князь в жены позвал? Разве может случиться такое, что к девке из деревни глухой сваты знатные в дом постучались? Как есть привороженный! То, что ведьма Ольга вся деревня поговаривает. Каждый сам сочинил историю, да соседу пересказывая, всякий раз все подробности новые в свою ложь вплетает. Вот и вышел из молвы людской слух, что ворожила Ольга на Игоря, чуть ли не кровью младенцев невинных князя к себе привязывая.

— На воду пошептала что-то, вот и к ней прибежал наш княжич. — Бабка Вася кричит с околицы. — Потому и коровы не телятся, что дочь Ванькина Олька, все колдует чего-то! — Ей вторит соседка Авдотья. Бабы все языками треплются, в своей злобе от зависти заходясь. И мужи их, от жен своих отставать не желая, кости соседские моют, лишь с отличием одним — не Ольге, а Игорю завидуя. Только Ольга не слушает сплетни, не желая болтовню пустую оспаривать. Как себя обелить перед теми, кто мешок сажи для тебя приготовил? Только матушку жалко девушке, не дадут ей соседки покойной старости. Будут мучить своим судачеством, да в бедах всех женщину бедную винить, что из чрева своего ведьму паскудную извергнуть посмела.

Вот минула седмица, другая, прибывают сваты к избе Ольгиной. С бубенцами, в шелках, да с подарками, всей деревне сластей привозят. Не скупится на выкуп княжич, мед хмельной разливает желающим, да на трапезу всех созывает, что на улице деревенской состоится. Во главе столов деревянных, князь Олег восседает, чарку за здоровье молодых поднимая, на шутки скабрезные не скупиться. Только Ольги не видно в гуляние, где же прячется княжна молодая? Игорь, встав, от стола отходит, по сеням невесту разыскивая. И находит ее за поленницей, рукавами слезы по щекам нарумяненным размазывающую.

— Востроносая, что рыдаешь то? Аль не люб тебе так я пришелся? — Смотрит княжич на Ольгу растерянно, не привычный к истерикам девичьим.

— От родителей забираешь, через реки, леса не добраться к ним будет. Как одна я чужой в твоем тереме стану жить да чему-то радоваться?

— Что ж ты, девка, такая глупая? Русью править со мною будешь, неужели княгине следующей, слезы лить за сараем дозволено? — В руки свои, от меча шершавые, берет Игорь лицо заплаканное и, к себе притянув женушку, соль слезы губами снимает, слова ласковые нашептывая:

— Посмотри на себя, Востроносая, так красу свою изувечила. Нос как репа в год урожайный уж скоро станет от воды, из глаз пролитой. — Засмеялась Ольга звонко, сравнением потешным забавляясь, да, на коленки к княжичу запрыгнув, лбом к плечу богатырскому прижимается, песню свадебную затягивая. Песнь та печальная, но и по своему радостная, мягко льется из уст девичьих, всем желающим ведая, о судьбе тяжелой женской. Игорь, в смысл слов не вникая, гладит пальцами волосы Ольги, о своем думая, да радуясь, что свезло ему повстречать эту девушку дивную.

Всю неделю деревня гуляла, провожая с земли псковской в прошлом девушку славную Олюшку, ныне княжну Ольгу, жену княжича Игоря. И теперь, ни словечка злого, не услышит она от подружек. Побоятся сказать, лишь подумают, но, проводив ее в дорогу дальнюю, все равно от души посплетничают.

По лесам и по стешкам длинным, скачут княжич с молодою невестою. На полпути в Киев гонца вперед засылают, что б от имени четы правящей дал указ глашатаям градским. Пусть кричат на четыре стороны, что женат ныне сын Рюрика, и рукою своей, хлеб дающей, в день приезда кормить всех будет. Пусть на улицах града стольного выставляют столы и к ним лавочки, разливая желающим хмеля без меры, к чарке меда мяса вяленого подавая. Всей Руси гулять ныне велено, союз княжеский с радостью славя.

И гуляет русское княжество две седмицы не останавливаясь, и летит весть вперед по землям, из уст в уста передавая придание, что женился Игорь на деревенщине. Ольга слыша, как о ней за глаза отзываются, в бессильной злобе заходится, по ночам втихомолку рыдает, подушку пуховую слезами орошая. Но, однажды, в ночь полнолунную прилетает к окну ее ворон старый, по древку резных ставень когтями шкрябая, за собой зазывает. В след за птицей Ольга во двор выходит, а там ведьма ее дожидается, та же самая, что когда-то забрать цветочек аленький у нее пыталась.

— Чего надобно тебе, горемычная? — Вопрошает невеста княжича.

— Это кто же из нас в горе мается? Разве я, а не деревенщина Игоря? — В ответ ведьма ей ухмыляется, на приветствие грубое не обижаясь. — Ты сама загадала у папоротника, вот теперь получай на здоровье. У любого желанья обрата есть: все исполнится, да не так как просится. Что теперь слезы лить понапрасну? Неси мед, посидим, потолкуем, глядишь, вместе с тобой поплачу, судьбу девичью сломанную, хороня.

В погреб Ольга за медом уходит, что б вернуться с кувшином полным, да плетеным лукошком, из которого оленина сушенная вкусно пахнет, желудок пустой ароматом дразня. Разливая по чаркам напиток, за поленницей прячутся девушки, что бы в тайне от глаз посторонних, разговоры вести секретные, да песни петь, душу рвущие.

— Так давно я была молодой, да в леса гулять уходила. — Развалившись на кучи с соломой, ведьма хмельная, глаза прикрывает, в воспоминания проваливаясь. — В той глуши и нашла цветочек, что всю жизнь мою в прах превратил. Одиночеством за желание, я сполна расплатилась, схоронив всех, кто дорог, да сердцу близок был. А сегодня, узнав, что рыдаешь, решила проведать, выпить с тобой, да тайну открыть, как не любит судьба тех, кто без дела воду роняет. Боле всех не прощает злодейка, слабость тем, кто, наверх взобравшись, проклинать свою жизнь начинает, печали к себе примеряя. Коли мир в кулаке держишь, да лишь словом одним закон пишешь, не имеешь права на горесть, иначе беду накличешь. Будь достойна тех благостей, Ольга, что судьба тебе щедро сыпет. Люби мужа, роди ему сына. Укрепляй свое положение. Все мужчины уходят рано, их съедает война и болезни, вдруг, случится, что опорой стать мужу надо, а ты на то не годишься? Коль рыдать вновь решишься, прежде подумай, кто пойдет за владыку слабого? Кто поклонится в землю немощному? Принесет дары в дань дрожащему? Ежели голову не удержишь, выше тех, кто тебя окружает, потеряешь ее вместе с шеей, ошибок князьям не прощают. Я наказ свой сказала, ты об этом подумай, коли внемлешь, быть может, счастливей меня будешь. — И с последним советом, ведьма ввысь улетает, оставляя Ольгу в раздумьях тяжких. Песни небу ночному посвящая, сидит девушка, хмель в одиночестве распивая.

Уж рассвет занимается, трели птиц разнося по окрестностям града Киева. Кашеварка во двор за поленьями выходит, что бы печь растопить да князю с княжичем каши горячей к трапезе приготовить, а за поленницей, калачом свернувшись да прикрывшись куском меха облезлого, спит сном покойным жена Игоря, от меда сомлевшая. Испугавшись, стряпуха со всех ног к девушке кидается, что есть мочи за плечо хрупкое тряся.

— Ой-ой, что же будет. Авось князь не прознает, да почто ж ты девонька, под гнев напрашиваешься. — Ольга в ответ лишь мычит коровою. Кашеварка, тем временем за водицей студеной сбегавшая, о последствиях не думая, на княгиню свою будущую ее выливает. Ольга, кошкою к верху подпрыгивает, шипит, водою отплевываясь, а поняв, что случилось, в ужасе в лужу от воды натекшую садится. Как ей в терем идти такой? Распустёхой, мокрой, да со сна помятой? Хотела уж помощи кашеварки просить, но припомнив наставления ведьмы, решается стребовать.

— Ты с ума сошла, женщина? Как ты смеешь княжну водицею? Аль плетей захотела, негодная? Ну ка живо пошла за одёжей мне! — Говорит, высоко вскинув голову, а самой на душе не ладно. Так обидеть старую женщину! Как бы матушке такое не понравилось! Но кухарка, терзаний Ольгиных не разумеющая, уже стрелою, с тетивы напряженной выпущенной, убегает княжне за одеждою, гневных отповедей не дождавшись. Вновь на землю Ольга садиться, боль головную сдерживая, виски руками зажимает, да под нос себе слова заветные нашептывает:

— Я смогу, я со всем этим справлюсь. Рожу сына, нашему княжичу, буду им и щитом и знаменем, стану крепкой, как дуб столетний. Все забудут, откуда я родом, станут в пояс мне кланяться, да в глаза смотреть заискивающе, милости ища. Я сильна, да поможет мне Велес, будет так все, как я решила!