Сидни Чемберс и кошмары ночи

— Я видел лишь то, что находилось совсем рядом.

— Вы полезли на часовню, чтобы фотографировать остальных?

— Да, но так и не достал аппарата.

— Не сделали ни одного снимка?

— Нет. Собирался, но все пошло наперекосяк. — Рори Монтегю помедлил, а затем сказал то, что, скорее всего, не собирался произносить вслух: — Ненавижу это место!

Сидни удивил его внезапный взрыв эмоций.

— Вы всегда испытывали это чувство? «Ненавижу» — сильное слово.

— Кит хорошо ко мне относился. Мистер Лайал тоже. Говорил, не важно, откуда человек, если у него твердые убеждения.

— А какие убеждения у вас?

— Я не из тех, кто вступает в здешний хор, если вы это хотели узнать.

— Я имел в виду политические убеждения.

— Верю в равенство. Нельзя жить в стране, где для богатых одни законы, а для бедных другие.

— Понимаю, — кивнул Сидни, знакомый с левыми взглядами молодых.

— Вот вы сказали «понимаю», — отозвался Рори, — но церковь — часть истеблишмента. Настанет время, когда человеку придется решать, на чьей он стороне.

— Не думаю, что вопрос должен стоять о какой-то стороне. — Ответ прозвучал так, словно Сидни оправдывался, чего он вовсе не собирался делать. Не любил, если его принимали не за того, кем он был на самом деле. — Проблема в честности и справедливости.

— В таком случае мы можем прийти с вами к согласию. — Рори слабо улыбнулся. — Хотя я член коммунистической партии.

— Некоторые не стали бы это афишировать. Я поражен вашей откровенностью.

— Мне нечего стыдиться. Настанет день, и революция доберется до нашей страны, я обещаю, каноник Чемберс.

Сидни не понял, была ли это угроза или Монтегю просто рисуется. Казалось странным, что он с такой готовностью выкладывает сведения о себе. Если бы у него были связи с КГБ — каким бы невероятным это ни представлялось, — он бы не стал привлекать внимание собеседника к своему членству в коммунистической партии. И по той же причине, если бы Монтегю завербовала «наша сторона», его бравада могла быть лишь неудачной попыткой внедрения. Похоже, единственной виной Рори, если это можно назвать виной, являлась его политическая наивность.

Пережидая непогоду, Сидни поужинал в колледже тушеной бараниной и в дом приходского священника вернулся поздно. После ужина его поджидали орешки, фрукты и спиртное в традиционном сочетании, однако он понимал, что надо возвратиться вовремя, чтобы успеть вывести Диккенса на его законный вечерний моцион. Осторожно крутя педали велосипеда на посыпанных песком улицах, Сидни вспомнил, что собака не очень-то охотно выходила на снег. В последнее время пес казался каким-то скучным, и Сидни беспокоился, не заболел ли тот. С тех пор как он водил Диккенса к ветеринару, прошло уже много времени.

Кроме света в кухне, дом был погружен в темноту, и внутри, казалось, было холоднее, чем на улице. Диккенс встретил хозяина со смесью радости и предвкушения угощения. С тапком в зубах двинулся за ним в кухню и стал кружить у миски в надежде на второй ужин.

На газовой плите на слабом огне грелось в кастрюльке молоко. Кюре Сидни готовил традиционное вечернее какао.

— У нас было небольшое приключение, — начал Леонард.

— У вас обоих?

— Боюсь, что так. Я ходил к Изабель Робинсон. Вы в курсе, что она заболела?

— Да, но я считал, раз она жена врача, за ней хорошо ухаживают.

— Я бы за это не поручился. Иногда медики забывают о близких. Мы все этим порой грешим.

Сидни заинтересовался, не относится ли последнее замечание к нему, но не стал перебивать кюре.

— Вернувшись, я увидел, что окно вашего кабинета распахнуто, а по комнате гуляет ветер. Я подумал, может, миссис Магуайер решила проветрить помещение, но она по ночам не приходит. Затем я заметил, что на пол упали кое-какие ваши бумаги. Их, конечно, могло сдуть ветром. Но у Диккенса из пасти торчал экземпляр «Облаков неведения». Уловка, которая должна была заставить его замолчать. Хотя пес и так не слишком брехлив.

— Полагаете, у нас побывали грабители?

— Да, но на первый взгляд ничего не пропало. Может, их вспугнуло мое возвращение?

— Вы позвонили в полицию, Леонард?

— Я подумал, что вы сами в это время там находились. И все-таки сомневался, залезали к нам или нет. Вроде ничего не взяли… Проверьте сами.

Сидни отправился в кабинет. Все, казалось, оставалось на своих местах. На углу стола лежали серебряные запонки, а он решил, что потерял их. Рядом с граммофоном возвышалась стопка пластинок с джазовой музыкой — грабитель явно не увлекался кларнетистом Акером Билком, — и фарфоровая статуэтка кормящей курочек девушки, которую подарила ему Хильдегарда, стояла на своем обычном месте на камине.

— Что-то невероятное, — заметил Сидни, вернувшись в кухню. Диккенс шлепал лапами следом за ним.

— Ума не приложу, кому понадобилось врываться в дом священника, — произнес Леонард. — Особенно в такую жуткую погоду. Люди знают, что у нас нечего красть. Похоже на попытку оскорбления. Как вы считаете?

— У вас у самих все цело?

— Пока не обнаружил никаких пропаж.

— Может, их отпугнула ваша коллекция Достоевского? — улыбнулся Сидни.

Леонард сделал вид, будто не расслышал его фразы, вытянул губы и подул на какао.

— Слишком горячий. А по поводу того, что ничего не взяли, может, искали что-то конкретное или хотели нас напугать. Не исключено, что это своего рода предупреждение. Есть что-нибудь такое, что мне следовало бы знать?

Сидни размышлял, сколько информации можно доверить своему кюре.

— Не думаю, — произнес он, но тут же переменил тему: — Как по-вашему, почему люди предают свою страну, Леонард?

— Странный вопрос, особенно в данных обстоятельствах. Вы о коммунистах?

Сидни сел за кухонный стол.

— До войны я это мог еще как-то понять. Подобное укладывалось в рамки нашей общей борьбы с фашизмом. Очень многие представители британского истеблишмента симпатизировали Гитлеру. И большая часть из них была антисемитами. Бороться с ними изнутри считалось благим делом. Но почему люди продолжают поступать так теперь?

— Вряд ли британский истеблишмент сильно изменился, — ответил Леонард. — К коммунизму всегда будут тяготеть. Люди горят идеями равенства, хотят изменить мир. Иногда действуют из желания отомстить.

— Я задаю себе вопрос: есть ли такие, кто выдает себя за коммунистов, хотя таковыми не являются?

— Ну, это уж какое-то извращение! — возмутился кюре. — Кому это надо?

— Мне необходимо разобраться.

Сидни вывел на прогулку Диккенса и постарался привести в порядок мысли и проанализировать события. Он чувствовал себя не в своей тарелке, хотя не понимал почему. Дело было не только в смерти Лайала или предполагаемом проникновении в их дом, но в ощущении, что это лишь начало чего-то более зловещего. Чего-то такого, что он не мог ни предугадать, ни объяснить.

От дома священника Сидни пошел по широкой главной улице с ее коттеджами под соломенными крышами, мимо местной школы, бензоколонки, свернул на узкую, покрытую снегом тропинку, спустился к лугам и замерзшей реке. Здесь прошедший день оставил о себе напоминания: снежную бабу с угольками вместо пуговиц, глаз и рта и морковкой вместо носа, следы санок, вытоптанный кругами снег, где, наверное, проходило сражение снежками. Оглянувшись на восточную окраину деревни, Сидни различил силуэты разбомбленных домов, которые так и не восстановили после войны. Снег, словно гигантский чехол, впопыхах забытый перевозчиками, укутывал их снизу доверху.

Сидни попытался сосредоточиться на чем-то приятном, но заметил, что и мысли о Хильдегарде и недавней поездке в Германию тревожат ничуть не меньше. Он пытался представить, что она сейчас делает, гадал, когда им суждено вновь увидеться. Сидни скучал по ней больше, чем ожидал, и хотел, чтобы она находилась рядом.

После смерти мужа Хильдегарда стала своего рода катализатором его приключений в мире криминальных расследований. Когда они познакомились, Сидни пребывал в состоянии невыразимой тоски, и между ними возникла тесная связь, которую еще только предстояло осознать. Хильдегарда понимала мысли Сидни и не стеснялась задавать вопросы, какие в устах других показались бы прямолинейными.

— Не смущает ли вас то, что вы священник? — спросила она.

Сидни размышлял над ее словами. А может, она права? Может, его меньше снедала бы тревога (и он меньше уходил с головой в расследования преступлений), если бы занимал более высокий пост? Например, епископа?

— Священник не должен гордиться тем, чем занимается, — ответил он.

— Разумеется, — кивнула Хильдегарда. — Но должен быть уверен, что хорошо выполняет свою работу. Как врач.

— Это, конечно, не означает, что в мире нет амбициозных священников.

— А вы насколько амбициозны, Сидни?

— Мой идеал — чистая совесть.

— Уж слишком красиво звучит, чтобы быть правдой.

— Но это правда, как я ее понимаю, и, надеюсь, честный ответ.

Хильдегарда взяла его за руку. Был очередной холодный вечер, и они гуляли по Тиргартен, где с лотков продавали горячие сардельки, поджаренный миндаль, орешки и глинтвейн.

— Мне хорошо с вами, — произнесла Хильдегарда. — Вы очень серьезный, и иногда я думаю, что вы живете в собственном мире. Хотела бы я в него проникнуть.

— Что ж, — улыбнулся Сидни, — всегда готов впустить. — А как насчет вас? Что вы собираетесь делать?

— Будущее представляется очень далеким, — усмехнулась она. — А пока довольно этого момента, здесь, сейчас и с вами.

Вернувшись в Гранчестер, Сидни решил, что не следует романтизировать, что произошло. Напоминал себе, что в Берлине тоже тревожно. Приходилось постоянно показывать документы. Вооруженные часовые на пропускных пунктах между секторами требовали доказательств, что он действительно является тем, кем назвался.

Припоминая все это, пока вел Диккенса домой по занесенным снегом лугам, Сидни стал размышлять о преданности и насколько трудно вести одновременно две жизни — одну в Англии, другую в Германии. Но вспомнил, что идея дуализма заложена в самой сути христианства. Любая личность одновременно человек и христианин, и если намечается конфликт между этими ипостасями — долг священника поставить благоприобретенную сущность человека веры выше своей естественной натуры.

Сидни не был уверен, насколько в этом преуспел. Бывали случаи, когда гораздо проще действовать, подчиняясь инстинктам и в согласии с внутренними свойствами характера. Но его долг, разумеется, заключался в том, чтобы жертвовать этим ради более высокого призвания. Уж не следуют ли аналогичной же логике те, кто подвизается на поприще шпионажа, извращая религиозный порыв и, вероятно, ставя собственную совесть выше своей страны? Они верят в высшее предназначение и иную судьбу и ради этого готовы предать все, что они притворно объявляют дорогим.

Похороны Валентайна Лайала состоялись через десять дней после его смерти. Сидни покойного близко не знал, однако поговорил с его коллегами, чтобы составить неформальный портрет погибшего. Заядлый альпинист, Лайал родился в 1903 году в Уиндермире и был слишком юн, чтобы принять участие в сражениях Первой мировой войны. Зато работа в области радиологии в Исследовательской лаборатории Стрейнджуэйз на Уортс-Козуэй принесла ему международное признание. Результаты его изучения опасного воздействия на живые существа радиоактивных изотопов и биологического воздействия атомных взрывов стали неоценимым материалом для министерства обороны. Но Лайал стремился выяснить, как те же технологии можно использовать в мирных целях, а знания, полученные в ходе разработки средств вооружений и защиты, направить на благо людей. Много писал о применении радиологии в биологических и медицинских исследованиях.

Полученные сведения о покойном дали Сидни материал для надгробной речи. Тема такова: добро может проистекать из зла, и тьма способна обернуться светом.

Сидни хотел привести цитату из Книги пророка Исаии: «И будет Он судить народы и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будет более учиться воевать». Но понимал, что его ученые и, следовательно, критически настроенные слушатели сочтут слова прямолинейными. И, отдавая дань любви покойного к горам и учитывая обстоятельства его смерти, решил привести другую цитату. Сидни выбрал место из Евангелия от Матфея: «…если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас».

Стоило рискнуть. Каждый раз, когда Сидни обращался к сомневающимся, всецело повернутым лицом к человеку, скептически настроенным ученым университета, он ощущал, как крепнет и становится агрессивнее его собственная вера.

Сидни знал не всех, кто пришел на службу. Несмотря на кривотолки о личной жизни Лайала, в прошлом он был женат. И хотя супруга ушла от него вскоре после войны и с тех пор жила в Лондоне, она приехала на похороны бывшего мужа и сидела в первом ряду с сестрой покойного. Рядом с женщинами устроились директор колледжа Тела Господнего, несколько старших коллег Лайала и сотрудники лаборатории Стрейнджуэйз.

Проповедь Сидни удалась. Он усвоил, что к неверующему следует обращаться уверенно, чтобы у того зародились сомнения и он уходил бы домой, испытывая потребность в вере.

Поминки состоялись на Черри-Хинтон-роуд. Сестра Лайала угощала гостей сандвичами с сыром, чаем, кексами, виски и хересом. А Сидни воспользовался моментом, чтобы поговорить с женщиной, которую прежде не знал.

Алиса Лайал, теперь Баннерман, отличалась на удивление высоким ростом и изяществом. Вьющиеся золотисто-каштановые, как на портретах Тициана, волосы были зачесаны назад. Она могла бы приковать к себе всеобщее внимание, но старалась оставаться незаметной, то ли смущаясь, то ли устав от того, какое впечатление обычно производит на мужчин. У сестры своего бывшего мужа Алиса собиралась оставаться ровно столько, сколько требовали приличия, и Сидни понимал: если он хочет получить от нее информацию, то должен очень тщательно подбирать слова.

— Когда сюда переехали, я думала, мы будем жить здесь вечно, — начала Алиса. — Представляла, как дети будут ходить в Лиз-скул или Перс-скул, а я стану супругой преподавателя университета, одной из соломенных вдов, которые разъезжают по городу на велосипедах и воображают, будто принадлежат миру мужчин. И вот оказалось, что я стала просто чем-то вроде вдовы.

— У вас не было детей?

— От Вала нет, хотя вряд ли стоит удивляться. Потом я родила двух сыновей.

— Ваш муж не возражал против вашей поездки?

— Я не особенно сюда рвалась. Но раз была замужем за человеком, следовало постараться примириться с тем, что случилось. И в конце концов простить.

— А что, было много такого, за что мистера Лайала надо прощать?

— Каноник Чемберс, сейчас не время обсуждать мой неудавшийся первый брак.

— Прошу меня простить за бестактность.

Он сделал ударение на слове «простить», но Алиса Баннерман пропустила это мимо ушей.

— Не так-то просто состоять в браке с лгуном. Я рада, что в своем выступлении вы не упомянули об этом качестве покойного.

— Это было бы неуместно. Полагаю, вы намекаете…

— Ни для кого не секрет, что он предпочитал мальчиков.

— Все только подозревали. Это не одно и то же.

— В университете говорили об этом открыто!

— Мне неловко, что я вас расстроил.

— Напротив, я вам даже благодарна. Жалею, что повела себя с вами грубо. Выдался трудный день, и я ненавижу Кембридж. Спасибо, что отслужили мессу.

Сидни удивляло, что многие женщины чувствуют так же, как она.

— А ваш бывший муж?

— Ненавидел Кембридж? Не сомневаюсь, он его обожал.

— Здесь многим не нравится: трудно вести частную жизнь, где параллельно сосуществуют два мира — мир горожан и мир университета.

— Вот именно, каноник Чемберс, тут царит иерархия этикета и главенствует свод социальных установок.