После приказа

— Чижало, внучек, казакам с таким норовом. Но жить можа… Все же лучше, чем так, как батяня твой, изнутри себя жечь, а мерзавцам не перечить.

На работу Глеб все-таки устроился. Помог случай. При очередном посещении дискотеки, куда его затащила Наталия, завязалась драка между двумя группами музыкальных направлений. Глеб бросился разнимать патлатых, и сам был схвачен за руку подоспевшими дружинниками. Когда разобрались, командир отряда — бригадир комсомольско-молодежной бригады Виктор Гыкало подвел итог:

— Ладно, чудо в перьях. Приходи завтра в «Сельхозтехнику», меня найдешь…

И всеми правдами и неправдами Гыкало пробил Антонову назначение в бригаду. Виктор Гыкало — вот кто понимал Глеба, вот кого по-настоящему Глеб уважал, к мнению кого всегда прислушивался и кому подчинялся беспрекословно.

Плотный, мощный бригадир был безмерно добр и сентиментален. Рассказывали, что он еще в первом классе влюбился в свою будущую жену и с тех пор если смотрел на других женщин, то только для того, чтобы лишний раз убедиться, что его жена лучше. Очень он любил сына. Беспокоился, чтобы вырос из него добрый хлопец, а не подонок, которых истово ненавидел. Ради этого вечерами после смены отправлялся дежурить в штаб народной дружины…

Мерно гудели двигатели самолета. За иллюминаторами — безбрежное белое поле.

«Нет, в жизни, видно, не только надо не уступать дурному, — думал Глеб, — но и не молчать, говорить о нем прямо и открыто, воевать против него». Теперь он это понял. А если бы чуть раньше? Смог бы помочь рядовому Шурке Ртищеву?.. Ведь сам же он, Глеб, его уговорил не идти к прапорщику Березняку, чтобы не посчитали Шурку ябедой! И могло тогда все быть иначе…

«Эх, Шурка, Шурка, дорогой же ценой познали мы, что есть настоящее солдатское братство…» — вздыхал младший сержант Глеб Антонов, и память его невольно понесла, окунула в недавнее прошлое, словно закружила его на стремнине горная река.

НИЧТОЖЕ СУМНЯШЕСЯ

— Тяжелая штука быть солдатом, — проговорил Шура Ртищев. Глубокий вздох вырвался из недр байкового одеяла.

— Тяжелая, — отозвался Антонов.

В палатке стояла жуткая темень; прямо над Глебом мерно лупили по брезенту как будто в одну и ту же точку крупные капли. «Продырявят его и начнут бить по темечку, — подумал он, припоминая, в какой стране — в Китае или в Японии — практиковалась такая пытка: провинившегося привязывали к столбу, и на его голову методично капала вода до тех пор, пока тот не сходил с ума. — А-а, не все ли равно, в какой стране», — отмахнулся от назойливой мысли и натянул одеяло на голову.

Вспомнилось утро, когда их с пыльной железнодорожной станции на открытых грузовиках привезли в учебный центр. Стояла золотая пора осени, яркое солнце играло лучами на листьях деревьев, на пожелтевшей траве. Каким родным привиделся ему кривой, разлапистый тополек у одной из палаток! Нижняя его ветвь протянулась к откинутому пологу. Глеб вошел в палатку и, не задумываясь, бросил на лежак матрац и сам уселся на него с радостным возгласом: «Это ж надо — вроде бы высокогорье, как у нас, на Дону!..»

А вечером налетели тучи и хлынул ливень. Вскоре он перестал. Но теперь монотонно капает с ветки, бухает по брезенту, отдаваясь в голове.

— Антоныч, никак уснул? — услышал он снова голос Ртищева. — А мне не спится что-то. Нога горит, натер, поди, портянкой. Не заметил, как.

Кто-то в темноте хихикнул:

— Слыхали, парни, «тамбовский волк» поранен! Ртищ, ты же хвастал, что по Черноземью баранку крутил, где земля что масло. Иль ты босичком грязь месил? К портянкам не привыкший?

— Нет, не так, — буркнул Ртищев, но вдруг завелся: — А ты, Боков, не скаль зубы. Ходишь в героях и ходи себе. Не все могут, как ты, грудь перед начальством выпячивать, во всем ефрейтору угождать.

— Это я-то? — возмутился звонкий голосок, и Антонов сразу вспомнил, кто такой Боков — невысокий, юркий, острый на язык парнишка с рассыпанной по всему лицу гречкой. Что-то в нем раздражало Глеба. Хотя парень как парень, из Москвы. Да и не узнаешь человека за короткое время, что прошло на сборном пункте и здесь, в палаточном городке. Может, не нравилось, что Боков встревал в любой разговор: все он якобы знает, все видел. Или ухмылочки его действуют на нервы? Суетится, суетится: куда ни глянь, везде его короткий рыжий бобрик торчит, со всеми он запанибрата. Словом — вроде бы рубаха парень. Но что-то есть в нем притворное, настораживающее: глазки шныряют по сторонам, как у шкодливого кота.

Думал о нем Глеб равнодушно, прислушиваясь к начавшейся перепалке между Боковым и Ртищевым.

— Да если хочешь знать, ефрейтор — мой земляк! Зе-ме-ля, понимаешь, ты, чучело из черноземной полосы?

— Осторожней на поворотах! — откинул одеяло Ртищев и сел. Но тут же миролюбиво сказал: — Давай без этого… без личностей. А если ты, Боков, такой уж прыткий, то скажи честно: что делал, когда мы все топали на дистанции, пыль сплевывали и задыхались, мокрые от пота? Ты ведь со своим «земелей» на финише ленточку натягивал, а?!

— Не моя вина! Меня сам взводный назначил помогать Коновалу. Мог и тебя выбрать, любого! Узнал, что я второразрядник, говорит, давай, спортсмен, становись к финишу.

— Нет, ты скажи, что внутри у тебя творилось? Злорадствовал? Я ведь видел, как ты щерился…

— Вай-вай, будто шакалы сцепилыс. Джигыты вы или старухы базарные? Спат надо, командыр слышит — наказыват будэт, — донесся из угла недовольный голос Ильхама Магомедова. Ильхам родом из горного Буйнакска, вспыхнуть мог по любому пустяку.

— Правильно, — вырвалось и у Антонова, — все сегодня устали. — Вполголоса сказал Ртищеву: — Нервы побереги, Шурка, еще пригодятся. Вставать-то ни свет ни заря…

Но Бокова, кажется, задели за живое. Он распалился:

— Это я-то злорадствовал?! Слыхали, парни?!

Тут полог палатки откинулся и на фоне звездного неба у входа вырисовалась худосочная, длинная фигура ефрейтора Коновала.

— Что та-ко-е! — угрожающе протянул он. — Почему «салажня» не спит? Или не поняли команду «Отбой»?!

Под потолком загорелась тусклая лампочка, разливая фиолетовый свет по палатке. Солдаты разом притихли, притворяясь спящими. Только Ртищев как сидел на нарах, так и остался. Мертвецкие блики, падающие на угловатые плечи и остриженную голову, искажали его застывшую фигуру, и он походил на мальчика-подростка, каких Антонов видел в кино о войне: усохших, болезненных от голода. Коновал прошел по узкому проходу между рядами табуреток, придвинутых к нарам, остановился около Ртищева и негромко, но требовательно скомандовал ему:

— Подъем! Время — тридцать секунд.

Ртищев отбросил одеяло, быстро соскочил с лежака, подхватил с табуретки уложенную форму, суетливо начал натягивать брюки. Антонов краем глаза наблюдал за ним, сочувствуя. Их днем уже тренировали таким образом, все отделение: «Подъем!», «Отбой!» Только и слышались выкрики Коновала. Правда, сорок пять секунд отводилось на выполнение команд. Не успевали. Кто портянки не мог намотать и засовывал босые ноги в сапоги, кто становился в строй без ремня, а это не полагалось. Снова надо было раздеваться, аккуратно укладывать обмундирование и залезать в постель. Потом снова вскакивать и соревноваться с секундами, которые никак не хотели приостановить свой бег… Вымотались новобранцы окончательно, так и не сладив со временем.

— Ничего, вечером еще попробуем, — пообещал ефрейтор и многозначительно добавил: — С этого начинается боеготовность.

Перед отбоем после кросса снова тренировались. Раз семь вскакивали с нар, пока Коновал не угомонился, сказал им, совершенно обессиленным, на прощанье:

— Ладно, «салажня», на сегодня с вас хватит. Утром начнем по новой…

Шурка Ртищев утра не дождался, влип. Конечно, ему не хватило тридцати секунд, чтобы одеться. Раздевался он медленно, морщась, стащил сапоги. Тяжело заполз на нары. Потом еще раз вскочил, спешно натягивая форму. Неудача. Еще раз лег.

— Подъем! — снова послышался равнодушно-елейный голос Коновала. Ефрейтор уселся на табурет напротив лежака Ртищева, закинув ногу на ногу, и даже не смотрел на часы.

— Не могу больше, товарищ ефрейтор, — простонал Ртищев и всхлипнул.

— Что-о?! — Коновал медленно поднялся. — В армии нет слова «не могу»! А ну-ка…

Глебу стало не по себе. Он не выдержал, сказал:

— Может, действительно, хватит. Спать-то всем не даете.

— Что за адвокат объявился?! — присвистнул Коновал, вглядываясь в сторону Антонова. — Это кого так сильно в дремоту потянуло? А-а?.. Встать! — резко гаркнул он.

Антонов молчал и не двигался. «Будь что будет, — решил он, — а не поднимусь!»

— Эй, «гусенок», к тебе обращаются старшие, — Коновал нагнулся, нащупал рукой через одеяло ногу Глеба и, крепко вцепившись за голень у стопы, потянул ее к себе. — Я кому сказал, встать!

— Не подумаю, — уперся Глеб. — Отпусти! Брось ничтоже сумняшеся свои приказы! — Откинул он другой ногой одеяло, согнув ее в колене с явным намерением отпихнуть ею Коновала. Тот отпрянул. И вдруг развернулся, как футболист, и со всего маху ударил Антонова сапогом:

— Я тебе покажу, кто из нас ничтожество!

Глеб вскрикнул от боли. В глазах заискрилось. Услышал недовольные возгласы ребят. В палатке уже никто не притворялся спящим: новобранцы глядели во все глаза на происходящую сцену. Может, это и остановило Коновала, который уже изготовился, чтобы пнуть Антонова снова. Он зло выкрикнул, обращаясь к солдатам:

— Ну что уставились?! Не я бы его — он бы меня звезданул. И своего командира ничтожеством обозвал. Да за такое, если доложу по команде, — Коновал показал на корчившегося на нарах Антонова, — он сразу под суд пойдет! Но я не «стукач», не с такими «гусями» справлялся. И запомните, «салажата», есть правило: кто «старика» ослушается и, не дай бог, посягнет на его личность с угрозами или офицерам на него «капать» будет, тому, считайте, крышка!

Коновал вышагивал по проходу взад-вперед, продолжая нравоучительно глаголить притихшим «молодым», какое на первые полгода им отведено место в общей иерархии служивых. И это-де не оговорено никакими уставами, никакими приказами. Такой, мол, путь проходят все, в том числе и он, Коновал, который также «бесправно» начинал свою «лямку тянуть». И не возмущался. Ибо существует закон неписаный: не тот среди их «братвы» старше, у кого лычек на погонах больше, а кто раньше призвался в армию, а значит, и больше испытал на своих плечах «тягот и лишений». И им-де, «молодым», надо безропотно терпеть и ждать своего часа. Терпеть и ждать.

Антонов тем временем постепенно приходил в себя. Боль отступала, а вместо нее в груди начали разгуливаться ветры злости разных скоростей и направлений: и на Коновала, и на себя от сознания своей беспомощности, что не может, как подобает мужчине, ответить обидчику. «Ведь я могу в баранку скрутить этого хлыста, — распалял себя Глеб. — Но почему тогда боязно встать и врезать ему, чтобы не повадно больше было? И другие молчат, не возмущаются… Страшно от его «законов», о которых он тут лепечет? Чушь! Плевать на них — мы в армию пришли, а не в тюрягу какую-то… Стоп! — осадил он себя. — Вот именно, что в армию. А в армии надо уметь подчиняться. Так учили меня военруки в школе, в техникуме. В военкомате майор напутствовал. Подчиняйся командирам! Но какой Коновал командир? — тут же вмешался другой голос в мысленную борьбу Глеба. — Он же временно назначен, покуда присягу не примем. Погоди, погоди, — вдруг осенило Глеба, — а ведь присягу не принял — в солдаты еще не зачислен по-настоящему. С такого еще взятки гладки, так говорили хлопцы, которые уже отслужили свое, провожая его, Глеба, в армию. И о таких гадах, как Коновал, они сказывали. Правда, их немного, они в худших ротах, где не коллектив, а так себе… И только раз уступи такому — всю службу будешь у него под пятой. Нет, я не уступлю, плюну в рожу этому надзирателю!» — убедил себя Глеб и решительно соскочил с нар. Он стоял босым на земле, от которой веяло прохладой, мурашки пробежали по телу. «Не трусь! — подталкивал себя Глеб вперед. — Он же моложе на два года, хотя уже в «старики» записался». Медленно ступая, Глеб двинулся к Коновалу, который развернулся в узком проходе и, увидев направляющегося к нему Антонова, встал как вкопанный, осекшись на полуслове. Его замешательство не ускользнуло от Глеба. Уверенность росла в нем с каждым шагом. Был он ниже Коновала на голову, но коренаст, широк в плечах.

— Т-ты чего?.. — попятился Коновал.

— Ничтоже сумняшеся — это не ничтожество, как ты понял. В нашей станице так пожилые люди над дурнями смеются, которые, ни о чем не задумываясь, прут напролом, где не надо. — Антонов остановился напротив ефрейтора, глядя на него в упор, решительно закончил: — Но ты, Коновал, самое что ни на есть ничтожество! И я плюю на тебя и на твою «дедовщину»!

Плевок получился смачный. Коновал растерянно растирал его ладонью по своему подбородку. Он было рванулся к Антонову, но тот, выставив угрожающе кулак, остановил его:

— На этот раз получишь…

Глеб, прихрамывая, пошел обратно, к своему лежаку. Обернулся и бросил через плечо обескураженному Коновалу:

— Гаси свет!

Тот подчинился, сказал при этом злобно, с ненавистью:

— Ну, погоди, Антонов, кровью харкать будешь!

Угроза прозвучала так, точно зашипела вползавшая в палатку гюрза, и каждый, кто был в ней, в том числе и Глеб, внутренне сжался.

АВТОР В РОЛИ РОДИТЕЛЯ

Если бы моего сына призвали в армию, а через неделю, максимум две, я получил от него вот такое письмо:

«…Помните, когда я учился в ПТУ, вы все удивлялись, расспрашивали меня, почему я ушел из общежития жить на частную квартиру? Теперь признаюсь: нас, новичков, называли «карасями» или «салагами», и мы были обязаны беспрекословно выполнять так называемые неписаные законы. Скажем, привез продукты из дома — большую часть должен отдать «королям» — это парням со старших курсов. Потребуют они деньги — тоже должен давать, не дашь — изобьют. Иногда будили ночью и заставляли идти в комнату, где развлекались «короли». А там такого насмотришься, что тошно становится. Тогда я выдержал только пять месяцев и ушел… А в армии нас называют «гусями» и «салабонами». Негласно. Чтобы командиры ни в коем случае не прознали! Есть еще «фазаны», те же «салаги» и «короли»… Сколько же времени я сумею выдержать здесь?!».

Что бы я, отец, безусловно, испытавший чувство большой гордости, провожая сына в солдаты, сделал, получив от него это письмо? Наверное, подхватился б и помчался к нему, невзирая на расстояния и транспортные расходы. А если бы не представилось такой возможности (по разным причинам: болезнь, срочная работа да и мало ли какие-то другие обстоятельства), то бросился бы к телефону, дозвонился б, несмотря на все сложности, до сына, а главное — до его командиров. Еще бы забросал их предупредительными телеграммами, заодно отправил бы тревожное заявление лично министру обороны и начальнику Главного политуправления всей армии и флота, письма в редакции «Красной звезды», «Комсомолки» и обязательно «Литературной газеты» — эта мимо острого сигнала ни за что не пройдет. Еще… Да, обязательно съездил бы в ПТУ, в это гнилое общежитие — вот уж где устроил бы тарарам!.. Милицию бы проинформировал, а может, и в суд обратился б с исковым заявлением. Вот так!

Это, конечно, после первого прочтения раздирающего сердце на куски сыновнего послания, так сказать, в порыве срочного вмешательства — ведь сын!.. Потом прочтешь его еще с десяток раз, покажешь соседям, друзьям, сослуживцам, и если еще не оказался в самолете, не дозвонился до дальнего гарнизона и не разослал всю намеченную корреспонденцию по адресам, скажешь себе: «Стоп! Поостынь и подумай: а не навредишь ли тем самым сыну?! Ведь узнают командиры — а как это аукнется? Он же пишет: «Чтобы командиры ни в коем случае не прознали»! Значит, если прознают они, то примут надлежащие меры, которые коснутся в первую голову «королей». А те поймут, откуда ветер дует. Откликнуться могут по-разному. Могут и расправу над сыном учинить… А командиры не будут спать рядом, в казарме, чтобы вовремя вмешаться. Нет, тут горячку пороть не стоит. Надо все взвесить…»

И начнешь ломать голову, потянется длинная бессонная ночь, с острым запахом валокордина и валидола, после которой прибавится седых волос. Вспомнишь и свою службу в армии. Тогда три года была срочная, на флоте — пять. Первогодков называли в шутку «без вины виноватые» — неумехи, словом, и не по своей воле. Зато на следующий год — это уже «веселые ребята», не обремененные тяготами привыкания к строго расчерченной распорядком и сжатой уставами солдатской жизни, а о «дембеле» им думать было пока рановато и томить душу — тоже. О солдатах третьего года службы говорили уважительно и тихо, не травмируя их слух: «страдальцы». Правда, «страдания» их заключались в том, что все свободное время они пребывали в радужных мечтах об увольнении в запас (хотя многие оставались и на сверхсрочную), да еще способом «рекле» (резать-клеить) пыхтели с ножницами над фотоальбомами или формой, придавая галифе подобие гусарских рейтуз, обтягивающих их мощные ягодицы так, что сразу было видно, сколько служивый наел каши. И даже не верилось, что, когда «страдальцы» начинали срочную, эти отягощенные ныне места являли собой тощие, сухонькие кулачки, по которым прошелся «наставнический» ремень «пахана».

Вот так, хочешь не хочешь, а приходится с горечью констатировать, что уже в то время уголовная традиция гадюкой вползала в солдатскую среду, оставляя на ней ядовитые раны, гниющие с гангренозной быстротой. Я вспоминаю, как посмеивались вроде бы над безобидной шуткой некоторые офицеры, делясь между собой где-нибудь в курилке ротными новостями. Над так называемыми негласными судами: «пахан» назначал из числа «страдальцев» судью, прокурора, адвоката и… подсудимого из числа «сынков». «Без вины виноватого», опоздавшего в тот день встать в строй по команде «Подъем!» или худо замотавшего перед кроссом портянки на ногах, которые едва не стесали пятки и явились первопричиной выговора от взводного. Судили такого «лопуха» после отбоя в каптерке со всеми положенными атрибутами юриспруденции. Столько-то «банок»! — объявлялось решение, не подлежащее обжалованию. Такое количество раз мелькала медная бляха, отшлепывая по округлым бугоркам бедолаги постыдный приговор. Правда, после этого все, баста, — молодого больше пальцем не трогали. Но сегодня я, отец солдата и сам солдат, хлебнувший в свое время хинина из той гнусной чаши, вправе упрекнуть себя, своих однополчан и командиров: как же мы, братцы мои, в большинстве своем опытные люди, фронтовики, а проглядели, не вырвали змеиного жала, не пресекли гадину в ее зародыше! Ведь совсем не безобидно гаерствовала она, не на пользу службе, как легкомысленно считали некоторые из нас.

Сейчас «банки» — пройденный этап. Сейчас больше морального изуверства — куда более утонченного, унизительного и жестокого. Вроде и воспитываем мы своих детей, окружая любовью, заботой, всевозможными благами. Откуда же тогда в них злорадство, жестокость? А может, как раз из-за неограниченных порой благ, которые мы им создаем, изощряются наши дети в поиске для себя еще больших привилегий? А сами-то мы какие? Когда, с одной стороны, бичуем зло и болото, а вечером дома, в семье, увлекательным детективом выплескиваем из себя чуть ли не с гордостью, как сумели перехитрить начальника или коллегу, подсунув, как бы невзначай, ему работу, предназначавшуюся тебе. Не подозревая даже, что коллега живет этажом выше (ты, в лучшем случае, знаешь только соседей по площадке) и тоже изливает сейчас душу, витая в мечтах карьеризма, уповая на всесильную руку того же «короля», только в другом, солидном обличье. А из жены прет радость, что благодаря звонку Ивана Ивановича появилась в доме еще одна дефицитная тряпка, именно в твоем доме, а не в другом. И надо бы Ивана Ивановича пригласить в гости, он, правда, нудный и туповатый, тяготит общением, но очень нужный человек… И т. д. и т. п. — вот сколько «ценных» потребительских уроков можно дать детям, которые тут же, рядом, слушают нас, родителей… И схватывают все на лету…

В таких горьких думах проходит бессонная ночь. Но теперь я знаю, что сделаю, как отвечу сыну на его беспомощный крик. Никуда в инстанции я писать не буду и звонить тоже. Исповедуюсь только перед командиром сына как на духу. Пусть знает, как я воспитывал свое драгоценное чадо, которое доверил ему и за которое теперь он, бедняга, больше отвечает. Умный человек поможет.

И сыну напишу: «Держись! Будь честен и правдив, доверяй своему командиру, не скрывай от него ничего, как от отца. Он больше, чем отец!..» Еще решился бы я на открытое письмо солдатам роты, в которой служит сын. Может, напечатают его в многотиражной солдатской газете. О многом можно было бы порассуждать. Хотя бы о том, что им куда больше повезло, чем нашему поколению, — сознательную жизнь свою они начинают при свежем ветре перемен. «Не берите дурного примера, не делайте наших ошибок. Живите дружно, ребята!» — сказал бы я им.

Вот, пожалуй, что мог бы сделать я, будь в роли отца солдата, получившего от него такое вот письмо, какое написал Николай Колесов своим родителям, которое я прочел в газете. Помогло бы это? Как хотелось бы, чтобы помогло!..

«ПУСТЬ БУДЕТ, КАК БУДЕТ…»

Утро выдалось солнечным и теплым, будто совсем не было накануне зябко и дождливо. Птицы распелись вовсю; липли мухи, ползали по лицам солдат, неприятно щекоча досыпающих последние минуты перед подъемом. Но сон юношей был уже некрепок. Они нервно отмахивались от назойливых насекомых, засовывая головы под одеяла, под подушки. Ну еще, еще чуть-чуть поспать, побыть в забытьи — ведь еще так рано.

— Подъем, солдатушки-ребятушки! — заглянул в палатку старшина роты прапорщик Березняк. — Ой, как вставать нам не хочется! Ай-ай-ай, как не хочется вылезать на свет божий! — запричитал он, шутливо бася и расплываясь в улыбке, которую не могли скрыть его щетинистые усы.

Глеб, открыв глаза, заулыбался тоже. Что-то в облике старшины напоминало ему его деда Гавриила. Так и казалось, что прапорщик сейчас выставит перед собой два пальца и пойдет к нему, приседая и приговаривая: «Ко-оза, ко-оза…»

— А сколько секунд на подъем, товарищ прапорщик? — спросил задорно-звонким голоском Боков.

— Ишь ты, никак тренировались? — удивленно покачал головой Березняк и усмехнулся: — Портянки сперва научитесь наматывать. Тогда и секундомер не заставит вас ждать. А сейчас геть из палатки! Форма одежды номер два. — Пояснил, кашлянув: — Это, значится, торс голый…

Антонов и Ртищев выскочили на построение последними. Оба шкандыбали. Рота, отливая на солнце бронзовыми от загара спинами, уже стояла в две шеренги на дорожке, посыпанной золотистым песком. Старшина, тоже раздевшись по пояс, вышагивал перед строем и гремел басом:

— Проведем утреннюю физическую зарядку. Показательную, первую в вашей армейской жизни…

А солдаты во все глаза глядели на багровый шрам, располосовавший грудь Березняка. Кто-то из них вполголоса заметил:

— Душманская отметина…

По строю пронесся возбужденный ропоток.

— Тихо! — призвал к порядку прапорщик. Заметив Антонова и Ртищева, пытающихся с ходу втиснуться в ряды солдат, прапорщик позвал их: — Идите оба ко мне.

Строй расступился, и Антонов с Ртищевым понуро поплелись к старшине. Ртищев, правда, приложил руку к голове, хотел доложиться по всем правилам. Но лучше бы этого не делал. Раскаты хохота всколыхнули шеренги. Кто-то весело выкрикнул из строя:

— К пустой голове руку не прикладывают!

Ртищев только тогда вспомнил, что он без пилотки, и понял, каким посмешищем выступил. И еще больше смутился, ссутулился.

Прапорщик Березняк строгим взглядом окинул строй, тот сразу затих.

— Смешного мало, — сказал старшина. — Над товарищем насмехаться — худое дело. Сегодня он промашку совершил, а завтра?.. Всяко бывает, — Березняк значительно усмехнулся, пощипывая усы. Повернулся к Антонову и Ртищеву: — Ну что, солдатушки, почему хромаем? Никак, портянки злую шутку сыграли?

— Так точно! — кивнул головой Антонов.

— Э-э, с ними шутки плохи, — понимающе вздохнул старшина. Добавил для всех: — Посему такое понимание вопроса, — показал на Антонова и Ртищева, — во вред службе и зовется разгильдяйством. Кто еще стер пятки? Выйти из строя!

Никто не шелохнулся.

— Видали?.. Только вы ушами прохлопали, когда вчера учили, как надо ноги сберегать. Кто ваш командир отделения? — требовательно спросил у Антонова и Ртищева Березняк.

— Ефрейтор Коновал, — ответил за обоих Глеб.

— М-да, жалко, что его сейчас нет. Сам послал его чуть свет в гарнизон по заданию. Не то показал бы ему кузькину мать, — проворчал прапорщик. — На первый раз вам замечание! — Пронзая взглядом Антонова и Ртищева, сухо закончил: — От бега освобождаю. А физические упражнения будете делать вместе со всеми. Ясно?!

— Так точно! — хором ответили Глеб и Шурка…

Солдаты во главе с Березняком побежали к стадиону. Старшина громко считал: