Помоги проекту - поделись книгой:
– Возможно, что на сегодняшний день это и вовсе не утопично. В Германии и Австрии за последние годы читающая публика сильно утратила свою прежнюю слепую веру в средства массовой информации. То, что раньше казалось нейтральным, всё чаще выглядит в достаточной мере манипулятивным, особенно, если речь идёт о России. Люди интуитивно чувствуют, что мир делится не только на чёрное и белое, что истина несравненно богаче и сложнее. В такой ситуации многоголосая и многоголосная русская литература могла бы ознакомить немецкоязычных читателей с нашей культурой во всей её полноте и силе.
«ЛГ»-досье
Александр Ницберг – поэт, переводчик. Родился в 1969 г. в Москве в семье художников. В 1980-м переехал в Германию. Автор четырёх сборников стихов и учебника поэзии. Перевёл на немецкий произведения более тридцати русских поэтов, в том числе Пушкина, Ахматовой, Цветаевой, Гумилёва, Волошина, Маяковского, Хармса, Бродского, а также прозу Достоевского, Булгакова, Савинкова и пьесы Гоголя, Ростопчиной, Островского, Чехова, Замятина и др. Лауреат многих литературных премий, в том числе премии «Читай Россию» (2014) за перевод «Мастера и Маргариты».
Живёт и работает в Вене.
Сонетов много не бывает
Сонетов много не бывает
Литература / Литература / Дискуссия
Теги: Шекспир , художественный перевод
Нужны ли Шекспиру апологеты-печальники?
Сентиментально-драматическая фамильярность названия статьи Елены Беляковой – «Бедный, бедный Уильям» («ЛГ», № 3) – определена нешуточной тревогой автора – горе-переводчики сонетов совершают «подлое убийство безоружного» Шекспира.
Образ впечатляющий, но не новый: Алексей Цветков давно обозначил его, назвав отечественные переводы сонетов «убийством Шекспира оравой русских разбойников». Пугает Елену Ивановну и сама множественность сонетных переводов. Картина при этом в её представлении рисуется такая: современные многочисленные авторы параллельных переводов зря взяли на вооружение теорию переводной множественности, разработанную, по её мнению, американским переводоведом Стивеном Россом. Любопытно узнать, а читал ли кто-нибудь из них непереведённого у нас Росса, да и вообще слышал ли о нём?
Действительно, в 1981 г. в сборнике «Переводческий спектр» была напечатана статья Росса «Перевод и подобие», в которой рассматривались проблемы переводной множественности. Однако теория эта родилась намного раньше. Ещё в 1930 г. Х. Ортега-и-Гассет, уверенный, что в большинстве случаев приблизиться к оригиналу во всех измерениях невозможно, заговорил о множественности в своём знаменитом эссе «Нищета и блеск перевода». Сам же термин «переводная множественность» был введён в научный оборот в конце 1950-х гг. В.Е. Шором. А реальная синхроническая множественность русских переводов шекспировских сонетов начала своё существование вовсе не в последние годы, а на рубеже XIX–XX столетий.
Избрав конкретным предметом своих рассуждений переводы 66-го сонета, Елена Ивановна непонятно зачем начинает с истоков – с Н.В. Гербеля. Хотя уже его современникам было понятно, как смехотворно слабы эти переводы. Основатель отечественного шекспироведения Н.И. Стороженко назвал их тогда «неравной борьбой карлика с гигантом, лягушки с волом». Вообще упрёки переводчикам шекспировских сонетов до Маршака – вчерашний (если не позавчерашний) день. Чтобы появился Маршак, нужна была возделанная и подготовленная почва предыдущих открытий. Надо было открыть шекспировские стихи – и это сделали В.С. Межевич, М.Н. Островский, В.П. Боткин и др. Надо было освоить стихотворную форму сонета, и И.А. Мамуна начал это освоение. Надо было поэтически талантливо взволноваться в шекспировских переводах – и как интересно это сделал В.Г. Бенедиктов!
Конечно, переводы Самуила Яковлевича Маршака – эпохальное переводческое открытие, ставшее звёздным часом в истории русской сонетианы Шекспира. Маршаку удалось найти особый принцип историко-литературной модернизации шекспировских стихов, ставший залогом неослабевающей читательской любви. Ведь сонеты Шекспира были порождением рубежа XVI–XVII столетий – времени великой славы английской ренессансной поэзии. И Маршак гениально почувствовал, что золотого века переводимой – английской – поэзии мог быть достоин только соответствующий золотой век переводящей – русской – литературы. Поэтому он спроецировал стихи Шекспира хоть и в другое календарное время, но родственное шекспировскому по значимости.
В середине XX века переводы Маршака вызвали взрыв колоссального интереса к сонетам Шекспира и восторженную уверенность в том, что в России они переведены идеально и окончательно. Однако ни канонические, ни окончательные переводы в принципе невозможны. Уникален и неповторим только оригинал, а если он неисчерпаем, каждое новое время обязательно будет открывать его заново.
Не хочу сказать, что я радуюсь переводной множественности и приемлю абсолютно всех её участников. К несчастью, графомания стала печальной реальностью нашего времени так же, как общий упадок издательского дела и читательской культуры. Среди переводчиков шекспировских сонетов тоже есть бесталанные и тщеславные авторы. Но даже по отношению к таким писакам я не хочу поддержать тот радикальный способ, который предложила Белякова: объявить мораторий на публикацию новых переводов Шекспира лет на 20, а законодателям подумать о привлечении к ответственности плохих переводчиков и недобросовестных издателей. Сильно придумано.
Однако – к счастью! – картину современной русской сонетианы Шекспира создают не графоманы. И картина эта очень отличается от той безрадостной ситуации, которую обрисовала Белякова. К тому же непонятно, как сработает предложенный ею мораторий. Время ведь не само по себе вершит свой суд и выбирает достойных. После самого автора эту работу выполняют те, кому он адресовал своё творение, – читатели, переводчики, критики, издатели. А им надо знать произведение, чтобы как-то отнестись к нему, и либо предать его забвению (именно это чуть не сделали современники Шекспира), либо поспособствовать его жизни в веках. Представьте: если мы из-за неимоверно расплодившихся графоманов наложим мораторий на публикации всей новой художественной литературы – что получится?
Над переводами сонетов Шекспира, и 66-го в частности, продолжают работать многие по-настоящему интересные и талантливые переводчики. И никакой он не бедный. Замечательно сказала по этому поводу Светлана Михайловна Панич: «Шекспир в защите охранителей не нуждается. Он сам нас защищает. В том числе тем, что со свойственным эпохе обстоятельным упрямством отказывается втиснуться в один голос».
Елена Первушина,
Направо пойдёшь – в колбасу попадёшь
Направо пойдёшь – в колбасу попадёшь
Литература / Литература / Мелочь, а неприятно
Мазурова Людмила
«Красная площадь» и «Красная кишка»
Теги: художественный перевод
И названия для горе-толмачей бывают неподъёмны
Перевод поэзии – это, безусловно, высший пилотаж, но, оказывается, и наименования объектов не всем по зубам.
Гости из Поднебесной, побывавшие в открывшемся недавно грандиозном столичном парке, пришли в полное недоумение, попытавшись по указателю найти место под названием «Красная колбаса». Так перевели на китайский Красную площадь. В принципе наша главная площадь довольно длинная, видимо, поэтому переводчик поставил иероглиф, означающий не площадь, а кишку. Но в сочетании со словом «красный» это уже будет колбаса.
Ещё загадочней перевод Патриаршего подворья. Сначала «Жэньминь онлайн», а затем и вся китайская блогосфера уже третью неделю изгаляются, предлагая свои варианты прочтения. Дословно это название перевели как деревня сильных мужчин и слабых женщин. А можно прочесть и как «ферма, где убивают девочек, чтобы родить мальчиков». Или как шовинистическая деревня.
Непростой выбор оказался у туристов: направо пойдёшь – в колбасу попадёшь, налево пойдёшь – к шовинистам попадёшь… Прямо тоже лучше не ходить.
Церковь Варвары Великомученицы превратилась в монастырь Великой Павшей Варвары; Палаты Старого Английского двора – в палаты, где ведутся судебные заседания на древнеанглийском языке; собор Знаменского монастыря – в храм и монастырь недоумевающих редких гостей; станция метро «Китай-город» – в станцию стены и города; улица Варварка – в улицу Варвар; Китайгородская стена – в стену китайского города. Предостережение «Не вставайте на зенитные фонари» – трансформировалось в «Не давите люки»; а приглашение приобщиться «к величественной красоте Крайнего Севера, посетив экспозицию в зоне минусовых температур», читается как «посетите ярмарку в рефрижераторной зоне».
Модное дизайнерское бюро Артемия Лебедева, которое сотворило всю эту красоту, от ответственности открестилось, мы, дескать, только навигацию разрабатывали да шрифт и иероглифы рисовали, а куда там чёрточки ставить – спрашивайте с переводчика. Российские и китайские блогеры, обсуждающие чудо-навигацию, предположили, что переводил какой-то студент. По слухам, заплатили ему одну тысячу рублей. Вот он и решил отомстить.
Возможно. Но не исключено и другое. Для этого человека оба языка не родные. Китаец не перепутает площадь с кишкой, а русский – великомученицу Варвару с павшей Варварой. Переводил тот, для кого, что патриарх, что патриархат – одно и то же. А при патриархате оно как? Лишних девочек можно и убить, дабы хватило корма на мальчиков.
О том, к чему приводит попустительство в туристической сфере, какую чушь несут китайские гиды, которыми, экономя, заменяют наших гидов-переводчиков, «ЛГ» уже писала (№ 51-52, 2016 г.; № 8-9, 2017 г.). Но сегодня группы водят уже и те, для кого оба языка – чужие. Те же таджики, например, уже давно не только дворы метут. И это хорошо. Высококвалифицированные кадры нам нужны. Но есть всё же сферы, в которые хорошо бы привлекать только тех, кто любит нашу страну и знает её культуру. Чтобы не смешить мир и не превращать навигацию в прекрасном парке в посмешище. Кстати, те таблички уже убрали. И можно к произошедшему относиться как к милому конфузу, мелочи. Мелочь, конечно, но неприятная.
Идея всемирного человечества
Идея всемирного человечества
Литература / Литература / Сухово-Кобылин – 200
Гачева Анастасия
Художник Василий Тропинин. Портрет Александра Васильевича Сухово-Кобылина
Теги: Сухово-Кобылин
Предтеча русского космизма
Александр Васильевич Сухово-Кобылин запечатлел своё имя в истории не только драматической трилогией, не сходящей с театральных подмостков. Вторая ипостась его творческой личности – философия. Писатель и мыслитель – один из предтеч русского космизма, идеи которого в XX веке вдохновляли пионеров космической отрасли. И поистине неслучайно 200-летие со дня рождения А.В. Сухово-Кобылина соседствует с двумя другими юбилеями – 160-летием К.Э. Циолковского (17 сентября) и 60-летием запуска первого спутника (4 октября).
Предоставляем слово филологу, исследователю традиции русского космизма Анастасии Гачевой.
Младший современник автора «Свадьбы Кречинского», родоначальник космической эры Константин Циолковский называл себя Гражданином Вселенной. В своей космической философии он говорил «нет» пресловутой «Табели о рангах», принципу сословности, искусственно разделяющему людей, раздвигал стреножащие границы времени и пространства, радикально расширяя объём жизни и действия личности. Аристократ Сухово-Кобылин в текущей повседневности от сословности не отказывался и дворянское достоинство свято чтил. Зато в своей философии Всемира, над которой работал без малого сорок лет, он, подобно родоначальнику космонавтики, мыслил не в локальных масштабах – родной Кобылинки, Первопрестольной Москвы, России, Европы, да что там – даже планеты Земля, но поистине в масштабах Вселенной.
Самый ход его жизни и мысли демонстрирует то, что Достоевский называл «тайной человека». Можно ли было представить, что в юности блестящий дворянин, светский лев и красавец, достигнув зрелости, начнёт задаваться вопросами о месте личности не в пространстве столичной гостиной, а в пространстве Вселенной? Можно ли было представить, что кабинетный учёный (попробуй-ка, сорок лет просиди в кабинете за переводом гигантского труда, пусть и самого что ни на есть гениального – а Сухово-Кобылин задался дерзким проектом перевести всего Гегеля!), человек строгого, почти «немецкого» ума, получивший философское образование сначала в России, затем в Гейдельбергском и Берлинском университетах, даст такую волю философской фантазии, что нарисует образ… космического человечества и заговорит о перспективах бессмертия? И это тогда, когда даже эра авиации была ещё только в проекте! Можно ли было, наконец, ожидать, что ревностный поклонник Гегеля, претендовавший на глубинное, «интимное» понимание своего кумира, в конечном итоге не удовлетворится гегельянством? И начнёт выстраивать собственный синтез, в центре которого – не безличный Абсолютный Дух, проходящий этапы своей эволюции и пользующийся людьми и вещами как материалом для своего движения вперёд, но всё человечество в совокупности конкретных «я», поступательно движущееся к совершенству.
Сухово-Кобылина можно назвать одним из первых русских футурологов – причём с особым – оптимистическим, светлым склонением. Литература и философия любят в качестве образа будущего рисовать «страшилки», вроде всяких космических и земных катастроф, рукотворного апокалипсиса, устраиваемого то ли самим человечеством, то ли могущественными «пришельцами», которые хоть и называются братьями по разуму, но на деле не являются таковыми, ибо разум этот – злой, инфернальный, нетворческий. Сухово-Кобылин вдохновляется иным, созидательным разумом, направляющим «поступание» человечества от первобытного, стадного состояния через ступени взросления к вселенской «божественной общине», «Царствию Божию», Civitas Dei.
Поприще человечества, обретающего совершенство, по Сухово-Кобылину, не ограничивается только Землёй. В этом он близок и Циолковскому, и философу общего дела Николаю Фёдорову, утверждавшему: «Порождённый крошечною Землёю зритель безмерного пространства, зритель миров этого пространства должен сделаться их обитателем и правителем». В том, чтобы ограничиться только Землёй, Сухово-Кобылин видит мало достоинства для существа, одарённого творческой мыслью. «Космический шар», «обитаемый ныне земным человечеством», есть только «клетка», в которой оно пребывает «в тяжком и неодолимом заключении». Прорвать оковы «теллурического» мира, подверженного духу тяжести, стреножащего человечество в его движении вперёд, – в этом Сухово-Кобылин видит главную задачу будущего. Ограничившись же только Землёй, homo sapiens не преодолеет своей двойственной, «зверообразной» природы и всегда будет маячить перед ним перспектива падения – в хаотическое, инфернальное состояние, где царствует «антропофаг», «человек-зверь», «пожиратель самого себя», «человек-дьявол», «дьявольский человек».
Жизнь в пределах земли – лишь начало движения во Вселенную. «Земля – колыбель человечества, но нельзя вечно жить в колыбели». Это высказывание Циолковского в эру космоса не будет вызывать удивления. Не так было в XIX веке. Недаром, когда Лев Толстой на заседании Московского психологического общества впервые представил идеи Фёдорова о регуляции природы, победе над смертью и на вопрос: «Куда же девать всех воскресших?» заявил: «Царство знания и управления не ограничено Землёй», ответом ему был «неудержимый смех всех присутствующих». Мысль об освоении космоса была по-настоящему опережающей время. Нужно было иметь дерзновение, чтобы стать её проводником.
Сухово-Кобылин дерзнул. В своём «Учении Всемира» он представил теорию трёх стадий развития человечества: земной (теллурической), солнечной (солярной) и сидерической (звёздной). Знаменитой гегелевской триаде «тезис–антитезис–синтез» придал футурологический смысл. Описывал, как, выйдя за пределы Земли, род людской освоит Солнечную систему, заселит другие планеты, создаст многие цивилизации, а затем расширится в дальний космос, проникнув в глубины Вселенной, одухотворив её мыслью и чувством. Высший синтез для философа – «сидерическое, или всемирное, человечество, т.е. вся тотальность миров, человечеством обитаемых, во всей бесконечности Вселенной».
Но как сделать так, чтобы этот синтез действительно оказался достигнут, чтобы человечество смогло достичь ближних и дальних планет и чтобы потом группы бывших землян, расселившиеся на разных планетах, не утратили связи друг с другом из-за огромной протяжённости космоса, той безграничности, которую не могут побороть и самые совершенные средства передвижения? Тот же Константин Циолковский предложит ракету, космический корабль, межпланетную станцию, видя в них средства освоения ближнего, а затем и дальнего космоса. И вдохновлённые его мыслью фантасты ХХ века – Александр Беляев, Иван Ефремов, братья Стругацкие – будут рисовать будущее космическое человечество, которое бороздит океан Вселенной на межпланетных кораблях и является цивилизацией супертехники, главная цель которой – пробиться через пространство.
Однако ещё Николай Фёдоров предупреждал, что одно лишь техническое могущество – иллюзорно, что человек, чтобы реально действовать в масштабах космоса, должен совершенствовать свою природу, обрести «полноорганность», способность перемещаться в пространстве, жить в разных средах. У Сухово-Кобылина встречаем тот же вектор творческой мысли. Стремясь преодолеть будущую пространственную разъединённость рода людского, его распадение на отдельные «планетные человечества, остающиеся вне всякого общения друг с другом», он провидит в будущем такую трансформацию нашего организма, которая позволит эту пространственную протяжённость преодолеть.
Остановимся и поясним. Говоря о преображённой, бессмертной телесности, которую должен обрести человек, русский космизм не заигрывает с оккультизмом. В этой системе идей нет места всяческого рода астральным планам и тонким телам. Знаменитый тезис Фёдорова «Наше тело станет нашим делом» касается не виртуального, а реального тела, того, о котором прекрасно скажет потом Мандельштам: «Дано мне тело – что мне делать с ним, / Таким единым и таким моим?» Он требует нового синтеза, где антиномия «дух» и «материя» преодолевается и полярности соединяются, являя образ преображенной, духоносной телесности.
Сухово-Кобылин не меньше, чем Фёдоров, жаждет, чтобы был наконец преодолён тот парадокс человека, который так обнажён и так горек, когда мы, стоящие на земле, созерцаем полёт птиц, воплощение свободного парения и красоты, сознавая, что сами так фатально и постыдно стреножены. Парадокс, на который обратил внимание ещё Тютчев, запечатлев его поэтическим словом:
«Птица есть поэт, славящий Бога» – так скажет об этом великом даре летания Сухово-Кобылин. Птицы, добрые друзья человека, являют будущую совершенную, ангельскую его природу, неотъемлемым свойством которой является способность к безграничному перемещению. Дело за человеком – как использовать то, что увидено. Сухово-Кобылин задаётся вопросом: если даже «рыба смогла выработать свой организм для того, чтобы плавать в воде, птица, чтобы плавать в воздухе», то почему человек, «даровитый полубог», покоривший себе теллурические пространства рельсовыми путями, телеграфом и телефоном, не властен будет возвести мало-помалу свою лёгкость, чтобы подобно рыбе в воде и птице в воздухе, плавать в эфире»?
В самой технике, на которую так уверенно опирается теллурический, подвластный духу тяжести человек, Сухово-Кобылин призывает видеть не панацею, а своего рода проекцию будущих возможностей нового, одухотворённого тела. Умные машины и механизмы, как бы продолжающие наши органы, не замена их, но «почин и зерно будущих органических крыльев, которыми человек, несомненно, порвёт связующие его кандалы теллурического мира». Философ Всемира провидит, как в процессе движения человечества к будущей звёздной эпохе «человека технического» сменит «человек летающий», полагая начало эре ангельского, «идеального человечества».
Идеи и проекты Сухово-Кобылина при его жизни так и не получили известности, остались «в душевной глубине» и на листах неопубликованных записей, к тому же сильно поредевших в результате пожара, вспыхнувшего в Кобылинке в 1899 году. Быть может, теперь до философских текстов писателя всё же дойдут умные, воскрешающие руки потомков?
Его место ещё не определено
Его место ещё не определено
Литература / Литература / Сухово-Кобылин – 200
«Свадьба Кречинского» в Театре им. Моссовета (режиссёр П. Хомский)
Фото: ИТАР-ТАСС
Теги: Сухово-Кобылин
Пьесы Александра Сухово-Кобылина сложны для современного театра
Об одном из самых недооценённых русских писателей рассказывает литературный и театральный критик Наталья Старосельская.
– Различные исследователи сравнивали Сухово-Кобылина с Грибоедовым, Салтыковым-Щедриным, Островским, относили его к «малым драматургам»… А как вы оцениваете его место в русской литературе?
– Мне кажется, что Александру Васильевичу Сухово-Кобылину принадлежит совершенно особое место, его нельзя сравнивать ни с кем из названных вами хотя бы по той причине, что, в отличие от этих писателей, первая его пьеса, «Свадьба Кречинского», была написана «на спор», возникший однажды за обедом, когда его сестра, писательница Евгения Тур (Елизавета Васильевна Сухово-Кобылина), предложила устроить своеобразный конкурс. Что же касается двух других пьес, «Дело» и «Смерть Тарелкина», они родились, что называется, из горького личного опыта, когда Сухово-Кобылину пришлось столкнуться на много лет с отечественным судопроизводством – оговорами, взятками, существованием «под подозрением», в котором он пребывал несколько лет. К «малым драматургам» его относят порой лишь по количеству им созданного, но это возможно лишь в том случае, когда не дают себе труда понять, какой кровью написаны эти произведения, как тесно связаны они одно с другим. Неслучайно Сухово-Кобылин мечтал, чтобы его трилогия была поставлена в один вечер – это произошло лишь дважды: в Литературном обществе А.С. Суворина в начале ХХ века и в Московском театре на Юго-Западе Валерием Беляковичем в 80-х годах.
Место Сухово-Кобылина в русской литературе – совершенно отдельное, ни с кем не сравнимое, несмотря на тематические и острые, язвительные по интонации совпадения с Салтыковым-Щедриным и реже – с Островским. Но вся печаль в том, что это место до сих пор так и не определено по праву, по его истинному значению…
– Не возникает ли у вас впечатление, что биографией Сухово-Кобылина сейчас интересуются больше, чем его творчеством? Ведь если, например, говорить о книгах, то за последние годы издано минимум три произведения о нём, а переиздания его произведений, насколько я могу судить, не было…
– В том и трагедия этой личности, что биографией его всегда интересовались гораздо больше, чем творчеством! Неслучайно ещё в 30-е годы ХХ века два разных литературоведа – Виктор Гроссман и Леонид Гроссман – почти одновременно выпустили две книги о Сухово-Кобылине, в которых о творчестве почти совсем не говорилось, зато в мельчайших подробностях, с привлечением судебных документов рассматривалось дело об убийстве Луизы Симон-Деманш – с прямо противоположными выводами: убил! Не убил! И легенда о жестоком убийце, расправившемся со своей любовницей, сопровождала Александра Васильевича до самой его смерти. И по сей день сопровождает – очень часто те, кто даже не знает, что конкретно он написал, говорят: «А-а-а, это тот, который кого-то убил…»
А не переиздают, потому что творчество этого писателя очень сложно для сегодняшнего театра, если идти не «по верхам», а пытаться прочитать всю историю трагического упадка страны, запечатлённого в трилогии. Да и язык его достаточно архаичен – неслучайно в своё время Г.А. Товстоногов поставил гениальный спектакль «Смерть Тарелкина» как оперу-фарс: новый жанр дал блестящее прочтение.
– Какое произведение Сухово-Кобылина, на ваш взгляд, является наиболее недооценённым?
– Ни в коем случае нельзя заниматься формальным делением: Сухово-Кобылин писал трилогию, что подчёркивал в письмах, дневниках, разговорах со своими современниками. Недооценено – всё в целостности. Театры сегодня довольно часто обращаются к «Свадьбе Кречинского», потому что по сравнению с двумя другими пьесами эта содержит элементы мелодрамы, неудачной любовной истории, метаний шулера в поисках «сытого миллиона». То, что сегодня вполне востребовано. Но тогда получается история без продолжения – намеченные в «Свадьбе Кречинского» мотивы, горькие, отчаянные, не получают развития, а просто обрываются.
– Какие основные черты присущи театру Сухово-Кобылина в целом?
– Твёрдой рукой осуществлённая «закрученность интриги», чётко обозначенные характеры, действенность, театральность – всё то, что сегодня всё реже встречается, к сожалению, в театре, где вялые монологи перемежают друг друга. И конечно, острая, злая и точная оценка ситуаций.
– Насколько, на ваш взгляд, актуально творчество Сухово-Кобылина сегодня? Чем он может быть интересен современному читателю?
– Всем тем, что я перечислила в предыдущем вопросе. Только сегодня люди когда-то самой читающей страны читать почти перестали, хочется усвоить всё быстрее, короче, на уровне телевизионных клипов. А Сухово-Кобылин писал обстоятельно, подробно, поэтому ему нужен сегодня «свой читатель», у которого достанет любопытства читать не об убийстве Луизы Симон-Деманш с кровавыми подробностями, а хотя бы пролистать сохранившиеся после пожара в имении Кобылинка фрагменты его философского труда, над которым он работал всю жизнь – «Философия Всемира» (они доступны), а также письма и изумительные короткие зарисовки-новеллы.
Поделиться книгой: