Иосиф Грозный [Историко-художественное исследование]

Понравилась. Понравилась девушка — такая славная, полная, с белыми мягкими руками точеной формы. Кто были дальние предки Валечки? Из каких крепостных? Не из тех ли, что когда-то служили рабынями властным князьям-боярам? И по-девичьи полногрудой была она. И носик вздернутый. И взгляд приятный, чернореснитчатый. Вишенка-черешенка, и на хохлушечку смахивает, и на пригожую среднерусскую, с татаринкой легкой, девку. Ох, хороша… И Сталин все это удовлетворенно ощутил, заметил.

— Валя… — тихо промолвила она, именно так, не сказала, не ответила, а промолвила.

— Валентина Истрина, — поправилась, помня суровые наставления, и добавила, пугаясь собственной смелости: — Товарищ… Сталин.

— А ти… нэ бойся нас, — ободрил он, теперь приподнимая брови и как бы шутя. — Ми… нэ страшные… Нэ кусаэмся… Вот развэ толко итот чэловэк, — указал он вилкой на Ягоду.

— Да… — тихо ответила она. — Я не боюсь.

— Ну… от и хараще, — удовлетворенно сказал Сталин. — Значит… будэм знакомы… Валя… Валэчка…

С тех пор она стала Валечкой для всех… Но — не для него. Для него — Валей.

Круглогрудая, с полными ногами хорошей формы, с полноватой, но красивой по-девичьи фигурой, со вздернутым в меру и чуть картофелиной, поросюшечным носиком, искренними, честными глазами, она являла собой тот тип девушки-женщины, какой без промаха нравится всем мужчинам, вызывая любовное и участливое, улыбчивое слежение за собой, приманчивое к себе тяготение. Есть такое не часто употребляемое слово — привлекательная, а то и неотразимая. Такие девушки-женщины носят это притяжение чуть ли не с детских ранних лет, они не расстаются с ним в зрелом возрасте, а иные носят и до старости. Она не была и не казалась простушкой — деревенской девкой, удел которой, как ни крути, сельская жизнь, но не была и типичной москвичкой-горожанкой, так часто глупой, чванной, тоскливо вздорной, набитой этой столичной спесью, коль наградил господь еще пригожестью и красотой. Валя Истрина была девушкой, выросшей в подмосковном городке, была из тех самых, какие и пополняют от века кипящую женским полом столицу свежей, здоровой, неиспорченной кровью. «Кровь с молоком» — пошлое выражение, однако ничего лучше не подошло бы из расхожих определений к этой чудо-девушке брюнетке. Может быть, таких и преподносит, как дар, вождям и героям своенравная, а все-таки милостивая Фортуна, приглядевшись, быть может, к их, вождей и героев, нелегкой участи.

Убирая со стола, унося посуду и возвращаясь, она с колющим ознобом, почти физически, всей спиной, талией, ягодицами и особенно припухлым «мысочком» над ними, — у нее был такой очаровательный для кого-то, конусом, припухлый валик над основанием ягодиц, очень редкий у женщин, тем более у молодых девушек, — и вот им-то как бы особенно она ощущала взгляд этого Главного человека за столом. Главный, однако, никак не стремился БЫТЬ главным, гораздо больше ШУМЕЛИ гости: приехавший уже в подпитии Климент Ефремович, начальник страшного ГПУ Ягода, теперь тоже не сводивший с Валечки восхищенно-щупающего взгляда.

И не в этот ли сентябрьский день с обедом и поздним ужином, когда она опять расторопно подавала и уносила блюда и тарелки дорогого «царского» сервиза, который ставили по приказу Ольги Евгеньевны, тещи, только когда приезжал Сталин с гостями (разбить тарелку этого сервиза было — грозило чуть ли не каторгой!), Валя Истрина поняла, что, может быть, против ее воли (какая там воля, если мобилизовали, отдали служить, как в солдаты) этот человек будет ей принадлежать (как там еще?) — о, великое, колдовское женское чутье! — только ей, и она — только ему и его неимоверной скрытной властности. История знала такие примеры — от Петра и раньше… Ибо такие женщины таких мужчин либо сразу отвергают и ненавидят словно бы ни за что, но скорее, много скорее и чаще, рабски, беспомощно, беззаветно — пошлое слово, но если так — и повторю еще, рабски любят. Таких мужчин такие женщины не бросают, не ревнуют и даже как будто не говорят им слова любви…

Ночью она долго не могла заснуть. Была противна низкая, тесная белая-беленая келья, донимал лай сторожевых собак, и само это Зубалово, имение старинное, было, очевидно, и с духами, и с привидениями, присутствие которых она чувствовала и, содрогаясь, только лишь терпела, переносила. Куда денешься? Терпи. Да, здесь было плохо. Плохое место, худое и гиблое. Над Зубаловом будто лежало чье-то заклятие, и оно касалось всех, кто жил здесь раньше, и новых хозяев, и живших по соседству других вождей, гостей, охранников и обслуги. Здесь была полудобровольная каторга, которая хуже каторги настоящей. Там есть какой-то просвет, срок. А здесь словно бы и срока этого не было.

Однако в сегодняшнюю ночь Валечка Истрина скорее не могла заснуть от радости. От какой-то неожиданной великой и горделивой радости. Ведь она видела Сталина, ставила перед ним тарелки, подавала стаканы, Сталин САМ спросил ее имя, познакомился с ней. И наплевать, что на нее сально щерился за столом черноусый командарм Буденный (тогда он еще не был маршалом), что какие-то двусмысленные шуточки кидал холеный Ягода, в своих орденах и серых усиках похожий, как брат, на Ворошилова. И масленый этот, с ужимочками, болтун Бухарин. Все они были обыкновенные, хоть и высокотитулованные, мужики, откормленно-наглые, имевшие как бы неоспоримое право на свои, тоже наглые, шуточки и взгляды.

Но Сталин никаких шуток не бросал, был спокоен, прост, не слишком красиво ел — вилка в правой руке, усы вытирал когда салфеткой, а случалось — и рукой, но за этой неторопливостью, за этой его «простотой» проглядывалась, однако, такая страшная власть, что у Валечки холодело под коленками и на том валике-мыске, когда она подходила к Сталину, меняла прибор, уносила посуду. И это был не страх — что-то другое… Страх она испытывала, пожалуй, только перед комиссаром охраны, долговязым и надменным Паукером, да еще перед таким же, но пузатым и грозным хамом Власиком, который с ее приездом в Зубалово уж очень как-то недвусмысленно ее опекал и ждал, видно, только случая, КОГДА… Женщины чутки на отношение тех, кто на них смотрит, и этим чутьем без ошибки читают, казалось бы, самые сокровенно запрятанные помыслы поглядывающих.

Да… Валечку явно пригласили сюда для лакомства. Но… В Зубалово она прослужила недолго.

После гибели жены Сталин перестал ездить на дальнюю дачу. Говорили, что ему быстро, меньше чем за год, построили новую, ближнюю дачу под самой Москвой, за станцией Кунцево, у деревни Давыдково. В Давыдково у Вали жила двоюродная сестра. В Зубалово же после смерти Надежды Сергеевны повисла тяжкая тишина. Ольгу Евгеньевну увезли лечиться. Сергей Яковлевич бродил по выморочному имению, как безмолвная тень. Часть прислуги просто уволили, рассчитали. Вызвали и Валечку.

«Авось, и меня рассчитают!» — радовалась даже. Теперь, когда Сталин перестал приезжать, дача эта и вовсе опостылела.

И опять Николай Сидорович Власик, хмуро глядя на исполнительную пригожую рабыню, спросил:

— Истрина! Ты хотела бы работать в Кунцево… Подавальщицей… У товарища Сталина?

— У товарища Сталина? Хотела бы, — пролепетала она.

— То-то… Тогда собирайтесь, — вдруг переходя на «вы», пробасил он. — Там будет хорошая комната… Новая… Зарплата выше… Все, что надо… Но — смотри! (Опять на «ты»). Служить, служить, СЛУЖИТЬ! Чтоб товарищ Сталин довольны были. Никаких пререканий с ним! Упаси тебя бог! Никаких вопросов… Жалоб… Там… В крайнем случае… Кто обидит… МНЕ! — толстый Власик явно был не в духе. — Собирайтесь живо… Чтоб… Машина будет… Много добра? Огарков разных? У вас… У тебя?

— Мало. Ничего нет… Платья… Юбки… Да так…

— Собирайтесь! — Власик любил повторять. — Час на сборы. И…

— Слушаюсь.

— То-то! — ушел, грузно ступая в сапожищах по скрипящим половицам. Сапоги были — сорок последний…

А она, проводив осмелевшим взглядом спину гиганта, его жирный загривок, вдруг поняла: не зря ее переводят.

Никого из зубаловской обслуги, кроме нее, в Кунцево не взяли.

* * *

— Служащих с дальнэй… Уволить… Оставыт минымум. Суда ныкаго нэ хачу. Пусть там сыдят эты… Аллылуэвы… суда ым вход… запрэщен.

— Может быть… Истрину… Недавно принята… Хорошо служит… Просила меня… (Врал, врал Николай Сидорович, сам он душой прикипел к пригожей подавальщице… Ведь выбирал для себя! Ох, тайна… Однако не от Сталина.)

Сталин ТАК посмотрел… Двинул усом! Мороз по коже. Но, очевидно, Власик угодил. Ее-то, Валечку, Сталин и сам хотел взять из Зубалова. Сам хотел… Но не подавал вида. Решил: «До случая. Не угодят здешние, новые. Прикажу…» А не угодить ЕМУ — это уж очень просто.

— Рэшяйтэ… самы, — буркнул он. — Самы! — с той интонацией, какую вкладывают в приказ. — Да!

И Власик отлично понял это! Он ли не знал товарища Сталина. Еще с тех, с царицынских времен. Знал, понимал каждый его жест, вздох, фырканье, взгляд этих страшно меняющих цвет глаз. Этого вкрадчивого сталинского голоса, от которого мурашки ползли по рукам, по заспинью… Власик знал, кажется, все привычки-прихоти Хозяина. Так преданный раб может любить своего рабовладельца, скорее уж не раб, зачем обижать его, а тот из рабов, кого именовали вольноотпущенным и которого отпускали, зная, что он, отпущенник, никуда никогда не уйдет. Да. Несмотря на дубовую внешность, ухватки, силу амбала и хама, Николай Власик знал, как поддакнуть Хозяину, как даже усмирить его гнев, как ввернуть нужное слово, как поддакнуть, как разыграть изумление и в дурака, в дурака сыграть (а дураком он вовсе не был!), и даже знал, когда можно спорить с ХОЗЯИНОМ, отстаивать что-то свое. Одна из черт Сталина: беспощадный во всем крупном и решающем, был он уступчив даже обслуге, какой-нибудь прачке (мать прачкой была!), мог выслушать сентенции дворников, истопников, банщиков и шоферов. Да, Власик был самый удобный из слуг. И потому — не падал. Валились другие… Он оставался. И вот ведь опять верховым чутьем, верховым, мужицким, лукавым, угадал и — угодил Вождю.

Румяная, улыбчивая, вся в улыбках, как утреннее солнышко, появилась в столовой вождя Валечка:

— С добрым утречком, товарищ Сталин! Чай подавать?

Глава третья

ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК

Учись не для школы, а для жизни.

Античный афоризм

Бывшая охрана вождя клятвенно утверждала: «Никаких тайных советников, как и двойников, у Сталина не было!» И приходится согласиться: НЕ БЫЛО! Не было из простого психологического вычисления: Сталин был только Сталин и никогда не потерпел бы около себя никакого двойника (а черт знает, что этот двойник вдруг задумает выкинуть!). Самым главным советником Сталин раз и навсегда определил для себя САМОГО СЕБЯ. Только сам принимал решения, только после взвешивания всех «за» и «против» и часто в жестоком споре с собой слушался и соглашался или отвергал полупринятое решение. Иногда выносил это готовое решение на Политбюро, но все равно знал — будет так, как написано его рукой. Постепенно он даже просто отучил советующих, обратив их в подтверждающих его мысли. Впрочем, тут есть одна поправка: у Сталина было великое множество советующих — в первую очередь это были книги, отобранные им в его личную библиотеку, и, кроме того, специальные люди немедленно находили ему любое, самое недоступное издание, едва в нем, этом издании, возникала нужда.

История не знает ни одного столь много читавшего диктатора. На чтение, поглощение и поглощение книг, журналов, газет, спецпереводов (только ему или для Политбюро) уходила четверть, а то и треть его рабочего времени и почти весь его отдых, — Сталин не умел отдыхать вообще, лишь менял рабочее место в Кремле или Кунцево на южные «дачи». Читал он, когда был один, за обедом, завтраком, ужином, читал в поездах и машинах, читал ложась спать, на сон грядущий, но здесь предпочтительно русскую классику, причем особенно часто Гоголя и Чехова: «Ревизор» был его настольной книгой, а из Щедрина — «Головлевы». Иногда он не просто читал, но нужное подчеркивал, делал пометки на полях и очень редко выписывал. ЦЕНИЛ ВРЕМЯ.

Но в ряду множества книг, которые Товстуха или Бажанов клали ему на стол пачками, была одна, которая либо лежала у него в столе, либо оставалась закрытой в сейфе, и точно такое же издание было — хранилось на даче в Кунцево… Об этом еще придет черед сказать.

В семинарии (а это было высшее духовное училище на Кавказе, открытое после долгих раздумий вместо Тифлисского университета, замечу это для тех, кто, стараясь унизить Сталина, представлял его неучем, по сравнению, допустим, с гимназистом Троцким или заочником Лениным) учили и латыни, и греческому, риторике и ораторскому искусству, психологии, логике, даже чему-то наподобие театрального действа — умению вести убеждающие богословские прения, мирские беседы, читать проповеди, класть противника на лопатки, используя цитаты неоспоримых священных книг. Качества эти всегда и везде годились, и приходит мысль: «Мы бы не знали такого Сталина, не получи он такого образования». Однако куда чаще Библии Сталин использовал путаные и вздорные работы Старика, где всегда можно было найти и утверждение, и отрицание чего угодно, вплоть до одного и того же. Сочинения Антихриста — возьмитесь и попробуйте почитать! — лукавые, жестокие, многословные и картавые, как сама его речь и способы мышления, годились везде. В крайнем случае можно было опереться на сочинения Маркса — Энгельса — странное и как бы двухголовое целое, включавшее в себя без всякой совести все, что копила-созидала мировая философия от античников-мудрецов до дурнотошного путаника Гегеля, умозрительного Канта и размеренно примитивного Фейербаха, кстати, тоже успешно освоившего древних.

Именно с целью быстрого подбора цитат и был создан целый штаб и штат начетчиков — Институт Маркса — Энгельса — Ленина, где дотошные архивисты, «красная профессура» из антихристовой гвардии, перекапывали по приказу сверху, из секретариата, всяческие труды, ища необходимое для цитирования в докладах и трудах вождя. И сначала в этих довольно примитивных трудах, однако гораздо более ясных, чем полные оговорок творения Старика, Сталин часто использовал цитаты. Пока не понял — цитата унижает говорящего, свидетельствует о чьем-то умственном превосходстве, и потому стал пользоваться цитированием все реже (а в конце жизни даже провел целую кампанию против «начетчиков» и «талмудистов»!). Но фольклорные изречения и афористику мудрецов Сталин по-прежнему собирал, читал и обдумывал.

Долгое время он вел подобие философских тетрадей. Выписывал туда все, что годилось в дело, и все, что поражало остроумием, смелостью, отрицанием кого-то и чего-то. Особенно нравились софистика, парадоксы, афоризмы и максимы древних. Все эти: «Лучшее — мера», «Большинство — зло». Зло? А «большевики»? И, раскидывая умом, щурясь, попыхивая трубкой и одиночась в себе, соглашался. А ведь точно так… Разобраться если, они, «ленинцы», — истинное зло для него. Ненавидят. Косовырятся. Лгут-славословят. А он видит, чувствует: кучкуются, копят силы… Зло? Еще какое! Дай-ка только волю: растопчут — не оглянутся… Ну, а народ? Это ведь тоже большинство? А так: народ в массе состоит из посредственностей (Троцкий и его, Сталина, именовал так), баранов и просто дураков, межеумков. Умных всегда мало, и редко они еще и бойкие. Бойки нахалы. И разве дураки умных слушают? Умный либо вынужден помалкивать, либо гнить в лагере, плясать под дудку наглеца. ЛИБО? Умный должен встать над ТОЛПОЙ — и ПОВЕЛЕВАТЬ ЕЮ! Придется, видимо, со временем переименовать и партию. Все это явная ленинская, но нужная тогда ему ересь: «боль-ше-ви-ки»?! Так не скажет ни один русский. Это все антихристовы сатанинские выдумки-определения. «Мень-ше-ви-ки»! — если вдуматься, ужас. К тому же он, Сталин, хорошо помнил, что и на втором, и на четвертом съездах этих «меньшевиков» было абсолютное большинство! Старик обвел вокруг пальца всех. На то был — Антихрист. А по древнему-то философу получалось: «меньшевики» — значит, были умнее, честнее, порядочнее этих «большевиков».

Мартов (Цедербаум), Дан, Плеханов (Бельтов). Были порядочнее, честнее — и поплатились за это. Старик, правда, не уничтожил верхушку меньшевиков, дал им возможность бежать, как и многим единоверцам-эсерам, все ведь были ОНИ — сатанисты, все эти революционные демократы, нигилисты, «просветители», «народники». Сколько их было! И до «декабристов» даже. Лгали, мололи чушь, травили народ сладким дурманом… Городили миражи… Чернышевский. «Что делать?» Роман? Сталин усмехался, вспоминая главы сей диковинной утопии. «Сны Веры Павловны»… Рахметов! А врали! Будто Чернышевский — любимое чтиво Старика… Впрочем, вполне возможно… Фанатик мог принимать только фанатика. «К топору зовите Русь!» Звали. Все они: «декабристы», «разночинцы», Добролюбовы — Белинские, одержимые цареубийцы, мечтал и рвались захватить ВЛАСТЬ. Власть над доверчивой и, что уж там, сонно ждущей молочных рек в берегах горохового киселя державой. Власть — вот что надо было им. И ради этого они готовы были на все. На любые обещания, любые посулы. Любую невинно пролитую кровь… Власть! Взять хотя бы этого Иуду — Троцкого… Что у него на уме? Россия? Народное счастье? Еще что-нибудь такое? Хо-хо! Троцкий — и счастье русскому народу? И Старик был точно таким. Лишь прикидывался. «Мне на Россию наплевать! Потому что я — «большевик»!» — Сталин всегда помнил это вырвавшееся откровение Антихриста. Наплевать им было всем: Троцким, Зиновьевым, Бухариным, Каменевым, Дзержинским — Урицким, Тухачевским… Сатана не просчитался с выбором страны. На нее еще задолго до всех этих «революций» указывал корявый палец предтечи Антихриста. Сталин припомнил поразившую его в свое время обмолвку Маркса: «В России наш успех значительнее. МЫ там имеем… центральный комитет террористов». Так писал он еще в 1880-м! К Ф.А. Зорге. МЫ ИМЕЕМ в РОССИИ… И мировой сатанизм родил, явил здесь АНТИХРИСТА! Антихрист прошел по стране, заливая ее кровью ужасающей гражданской войны. ГРАЖДАНСКОЙ… Антихрист извел миллионы лучших и честных. Сломал храмы. Сорвал колокола… Отравил душу доверчивого народа своими антизаповедями.

Но Антихрист не смог противостоять Богу! И БОГ, вероятно, через кару и страдания указал путь к очищению России. И ЕГО карающей десницей, долго и сам того не ведая, лишь с годами прозревая, стал Иосиф Виссарионович Сталин, нерукоположенный священник, пусть даже из разряда инквизиторов… Этого всюду стараются «не заметить» и «не понять» все, кто писал о Сталине и размышлял о сущности его страшной власти. Грешный вождь шел от последователей и продолжателей черного дела Антихриста к БОГУ сложным, долгим и мучительным путем самопрозрения… САМО… ПРОЗРЕНИЕ…

Как-то Сталин по своей привычке копаться в творениях разных философов и особенно изгнанных из России после конца Гражданской натолкнулся на произведения Николая Бердяева. Известно было, что Бердяев вначале приветствовал даже Февральскую революцию, но уже вскоре раскусил ее подлую суть как форму передачи власти от умеренных к экстремистам и уже перед самой Великой Октябрьской писал: «Традиционная история русской интеллигенции кончена… она побывала у власти, и на земле воцарился ад. Поистине русская революция имеет какую-то большую миссию, но миссию не творческую, отрицательную — она должна изобличить ложь и пустоту какой-то идеи, которой была одержима русская интеллигенция и которой она отравила русский народ». Поначалу Сталин как-то не придал значения этому откровению. Тогда еще доживал свои последние дни Антихрист, и надо было перехитрить его дьяволов, ждавших дележа власти. Но, твердо держа в своей исключительной памяти слова опального философа, Сталин время от времени возвращался к его странному обличению.

Все писавшие о Сталине упоминают, что он был верным учеником Ленина. Был? Можно и согласиться: был какое-то время, пока не разобрался в истинно сатанинской его сущности, был, когда надо было двигаться к власти, а ВЛАСТЬ для Сталина была ничуть не меньшей целью, чем для Ленина и всех его приспешников. Сталин, возможно, ужаснулся сам, прикинув, как рано или поздно, однако без всякой жалости он будет растоптан этими «соратниками». Перешагнут — не оглянутся. И надо было спешить. Ножи на него уже точились.

Вот почему я скажу с абсолютной уверенностью: Сталин еще при жизни Ленина возненавидел его всей душой, презирал его лживое «учение» — утопическую глупость, штыком и пулей вбиваемую в душу растерявшегося и перепуганного народа. Да, Сталин ненавидел этого не терпящего никаких возражений карлика-фаната, ненавидел пучеглазую и равно ненавидящую его, ублюдка-грузинишку, всевластную Крупскую и всех ближних Антихриста — фанфарона Троцкого, уже как бы заранее определившегося, и вполне непререкаемо, на главную роль, надутого спесью «философа» Каменева, юркого и будто всегда намыленного Бухарина (и поддержать, и предать), этого Зиновьева, всегда приподнимавшего уголок верхней губы в разговоре с ним, и всех прочих, едва его терпевших: Дзержинского, Луначарского, Радека, Пятакова, всю эту ленинскую старую гвардию, которую Старик заботливо рассеял не только в Питере и Москве, но по всей захваченной «большевиками» шестой части света. Нет места перечислять всех этих предгубкомов, предгубчека, руководителей волостей и городов, где лишь по недосмотру или ошибке оказались бы не его, антихристовы слуги. А проверить еще придет срок. Вот эту-то, как будто неприступную твердь предстояло развалить Сталину на пути (понять надо — единственном) к его единоличной власти.

Немногословное учение Конфуция Сталин прочитал-продумал самым тщательным образом, знал наизусть и постоянно держал в себе многие по-китайски сформулированные и как бы упрощенно-мудрые афоризмы:

«Ученик спросил:

— Что нужно для того, чтобы удержать власть?

Учитель сказал:

— Нужно много еды, много солдат и доверие народа.

— Что можно исключить?

— Можно исключить много еды.

— Что еще можно исключить?

— Исключить можно много солдат, но нельзя исключить доверие народа!»

«Да, — размышлял он, — доверие народа надо еще создать! А что для этого требуется? Народу надо внушить великую, пусть недостижимую, но цель — построить счастье для всех! Для всех! И в короткий срок! И цель эта будет оправдывать все: уничтожение тех, кто ей противится («врагов народа» создала еще Французская революция), расстрелы, нехватки, карточки — все! Но надо все- таки и, возможно, скорее «обилие еды». Это все достижимо трудом закабаленных в колхозы крестьян, продажей ресурсов богатейшей страны, пропагандой скромной жизни и трудом миллионных армий «врагов народа» — заключенных, которые будут работать всего лишь за скудную хлебную пайку. За кусок хлеба. Этот «принцип» Сталин усвоил от лукавого дьявола Антихриста и его первого апостола — Троцкого. А еще он поставит над народом могучую карательную армию НКВД — подлинную армию, лишь направленную против народа — внутрь! ВНУТРЕННИЕ ВОЙСКА… Где, в какой еще стране они были? ТАКИЕ? А в общем, были… всегда… Дружины князей… Опричники… Преторианцы… Жандармы… Дворцовая гвардия… Были… Но у него будут ВОЙСКА… «Много солдат». Много опричников.

Он был примерным учеником всех, кто учил властвовать: индийских брахманов, китайских мудрецов, греческих тиранов, римских императоров, философов-античников и возрожденцев, ну хоть того же Бальтазара Грасиана. Сенека… Вольтер… Спиноза… Монтень… Кто там еще? Все их выводы, поучения были куда вернее, чем бредни и сказки Маркса о какой-то «диктатуре пролетариата», чем еще более безумные и кровавые метания, приказы Антихриста, его антизаповеди. Не было такой лжи и преступности, на которые Антихрист не шел бы, улыбаясь своей истинно лукавой улыбкой, отраженной в таких же улыбках ближних его: Троцкого, Каменева, Свердлова, Дзержинского, Луначарского… И Сталин шел этим же путем. ШЕЛ… Пока не рухнул, изнуренно осев в тучах дыма и пыли, великий собор Христа Спасителя, пока не погибла Надежда и, возможно, пока не явилась перед ними простая русская девочка, бесстрашная, как детская глупость, и откровенная, как вещественное слово горькой правды. Именно тогда Сталин стал прозревать, и сторонники, а особенно противники его с недоумением и ненавистью увидели, как Вождь приостановил снос храмов, аресты священников, вдруг запретил превращать Красную площадь в проезжий проспект. (Здание Исторического музея, бывший собор, и храм Василия Блаженного предполагалось взорвать — черная идея Кагановича, расправлявшегося тогда с русской Москвой, не понравилась, а точнее, привела в ужас даже архитектора Боровского (кстати, еврея), и он отказался воплощать ужасный проект, за что и был арестован!)

Но когда нашли более покладистого архитектора, предложившего заодно снести еще и ГУМ, чтобы там построить трибуны, и явившего перед Сталиным и Кагановичем игрушечный макет-проект, Сталин хмуро сказал:

— Нэт! Собор постав на мэсто… И этот — тоже… Площад… уродоват… нэ дам…

А еще через год Сталин затребовал от группы Иофана, создателя «Дома на набережной», получившего тогда странную похвалу: «Хараще… Близко…», полный расчет стоимости Дворца Советов — чудовищной махины с тридцатиметровой (предполагалась даже стометровая) фигурой Антихриста вместо шпиля. Вавилонскую эту башню предполагалось возвести на месте взорванного храма Христа Спасителя. Сталин внимательно рассмотрел проект, все расчеты и смету, спросил, почему так воняет журнал «Архитектура», где на великолепных глянцевых, но клозетно благоухающих листах Дворец был изображен во всех ракурсах снаружи и внутри и даже с крохотными фигурками людей (башня замышлялась Иофаном едва не в полкилометра высотой!), и сказал, отодвигая журнал:

— Дворцы дворцами, а дэньги дэньгамы. С этым можьно… и подожьдат… Когда… будэм… богатые… Строитэльство… отложить.

Зато приказал усилить работы по метро и ускорить строительство бомбоубежищ, а также подземного города под Кремлем.

* * *

Сталин вздохнул, потер лоб и виски — свидетельство постоянного умственного перенапряжения — и закрыл еще одну тетрадь, заполненную его твердым угловатым почерком. Почерк — характер, и возможно, в нем судьба. Почерк дается жизнью и совершенствуется жизнью и еще самовоспитанием. Почерк должен отражать его фамилию-псевдоним: Джуга! По-древнегрузински — сталь. Сталин. С тех пор, как он назвал себя так, почерк год от года обретал все большую угловатую молниевидную решимость. Сталин. Сталин. СТАЛИН.

Тетради же были в коричневых, ближе к красному, корках — обычные, студенческие, в клеточку. Нелинованную бумагу в тетрадях он не любил и вообще отличался удивительным постоянством в подборе письменных принадлежностей от ручек до хорошо отточенных красно-синих карандашей — были в то время в ходу такие карандаши, затачивавшиеся с разных концов. А карандаш Сталина… Представьте сами, какие могли быть наложены им резолюции. Один раз Сталин подарил такой карандаш подхалиму-композитору по его просьбе и сам же долго мучился — невротически не переносил дарить свои, а тем более привычные вещи. С тех пор он этого никогда не делал. А в тетрадях, с внутренней стороны на корочке, часто было написано им понравившееся речение Петра:

«Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую!»

Все эти великие, кому он не то чтобы подражал, но от которых хотел что-то узнать, чему-то научиться или получить подтверждение своим решениям и мыслям, привлекали его пристальное внимание: Петр I, Иван Грозный, Екатерина и особенно Николай I, особенно этот император. Сталин читал его указы, манифесты, распоряжения… Все это годилось, а часто и вызывало восхищение. «Юности честное зерцало» прочел и перечитывал постоянно. Библейская афористика, собранная там, была знакома, и все-таки выписал в тетрадь: «Буяго сторонись», «Помни судъ, чаи ответа и воздаяния по деломъ». Или вот: «Коли узришь разумнего, утренюи ему и степени стезь его да трет нога твоя».

Да. Разумного он всегда искал, но вот диво: не находилось ни одного, НИКОГО, разумом которого он бы восхитился, слова которого слушал бы, что называется, с отверстым ртом и поражался бы изреченной мудрости. С древности пророки и философы содержались при дворах и в свитах владык, был такой и у Николая II, пророчествам которого, впрочем, царь не последовал. У Сталина не было такого, не попадались на его пути. Старик? Был он просто безудержно-наглый фанатик-болтун, и мудрость его была скорее не мудростью, а дьявольщиной, возведенной им в ранг закона преступностью и отрицанием всех и всяческих ступеней и канонов правды и чести. Божьих заповедей и сложившихся человеческих традиций. Не было такого зла, какое он бы не исповедовал с патологической сладостью, не было такого его «добра», за которым не стояла бы дьявольская обратная сущность.

Как-то в середине двадцатых Сталину пришла мысль послушать курс лекций по истории философии (вот он, поиск разумного!), ибо самому читать хитроумного путаника Гегеля или, того чище, Юма, Канта, Фихе, Шеллинга не было ни времени, ни желания. Читать лекции был приглашен философ Ян Стэн, слывший знатоком первой величины и к тому же яростным спорщиком. (Да простит мне господь, это первое качество, свидетельствующее об ущербности личности и всегда совмещенное с гипертрофированной самооценкой и болтливостью.) Два раза в неделю Стэна привозили в Кремль, где прямо в кабинете Сталина, вооружась какими-то клочками-выписками, надменно задрав голову, он вещал разного рода философскую банальщину, давно известную Сталину. Неудобоваримые хитросплетения немецких вольнодумцев были для Сталина каким-то подобием кружев, украшавших некогда костюмы вельмож прошлого. От лекций Стэна клонило в сон. И философия этих «классиков» была знакома и по Марксу, ободравшему их без зазрения совести. Не было там только этой дьявольской выдумки — «учения о диктатуре пролетариата», и не было потому, что философы эти были честнее лживого утописта.

Наглого и властного Стэна, возомнившего себя Учителем, Сталин с течением времени принимал все суше, перестал о чем-либо спрашивать его, а тем более спорить с ним. В споре ничего не рождается, кроме вражды, — это Сталин давно усвоил, никакой истины. А Стэн готов был спорить, лезть на стены, чуть ли не хвататься за грудки. Вообще это был напичканный цитатами и догмами фанатик, прямое продолжение всех этих Белинских, Луначарских, Чернышевских, и в конце концов «ученик» приказал закончить курс наук, а «учитель» был взят под пристальное внимание ОГПУ[1].

Среди гор книг, которые Сталин прочел, а чаще за неимением времени, просто перелистал и отложил, было немного таких, которые он отложил бы для перечтения. Сказать так можно, ибо Сталин, перечитывая, не оставлял обычных пометок и ничего не подчеркивал. Зато мысли, там высказанные, старательно выписывались в тетради по разделам, которые он сам наметил: «Национализм», «Враги», «Евреи», «Предусмотрительность», «Ложь», «Восточная мудрость», «Пословицы к делу», «Добро», «Предатели», «Воспитание», «Классики». А книги, отложенные для перечтения, были: Платон, Аристотель, Пифагор, Эпикур, Солон, Сенека-младший, китайская древняя философия, индийская философия.

Из классиков-литераторов Сталин перечитывал только Щедрина, Гоголя и Чехова. Толстого сколько раз принимался — столько и бросил, Достоевского откровенно презирал и не прочел полностью ни одной книги. Пушкина изредка почитывал, но чаще читал Лермонтова и ставил его выше.

Как-то в откровенную минуту и будучи в изрядном настроении, что бывало нечасто, Сталин разговорился с молчаливым своим секретарем, чахоточным Товстухой, и полупрезрительно-полудружески сказал:

— Ну-ка ты, мудрец, найди-ка мнэ чьто-то из старых авторов об управлэныи государством… И чтоб… как на ладоны… было.

Преданный секретарь, склонив голову к плечу, что-то помекал, по-козлиному пожевал губами и сказал, что поищет. На другой день на стол Сталина легла тощая книжонка, затрепанная и замурзанная, со штампом кремлевской библиотеки. Дореволюционное издание с ятями и ерами: НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ. «ГОСУДАРЬ».

— Вот, — сказал Товстуха, вытягивая свое интеллигентное лицо и делаясь похожим на Луначарского. — Здесь… пожалуй… собрано все, что стоит знать… (Товстуха, видимо, хотел сказать: «Государю!», но вовремя поправился) для… э-э… успешного… э-э… руководства…

— Хараще… Аставтэ… Я слышал… об этой кныгэ…

Когда Товстуха закрыл дверь, Сталин взял книгу с выражением некоторой брезгливости… Была так затерта, зачитана, с чьими-то почеркушками — чернилами и карандашом. А он не любил затрепанные книги, подчеркнутые мысли… Но… Что делать? Он пропустил нудное (так показалось) посвящение: «Его светлости Лоренцо деи Медичи». Только одна фраза Макиавелли задержала его внимание: «И хотя я полагаю, что сочинение недостойно предстать перед Вами, однако же верно, что по своей снисходительности Вы удостоите принять его, зная, что не в моих силах преподнести Вам дар больший, нежели средство в кратчайший срок постигнуть то, что сам я узнал ценою многих опасностей и невзгод».

В витиеватой этой фразе Сталин с удовлетворением обнаружил и тонкую лесть, и явное поклонение, и скрытую похвалу самому себе, и даже явно протянутую руку за золотой мздой. Умели крутить фразой, оказывается, и в пятнадцатом веке!

— Ну, посмотрым… чьто ты узнавал! — пробормотал вождь и, закурив трубку, попыхивая ею, начал читать.

Первые коротенькие главы ничем не удивили, хотя и здесь были уже подчеркивания неизвестного читателя или читателей.

Ну, что нового узнал он из такой вот мысли Макиавелли: «Новые государства разделяются на те, где подданные привыкли повиноваться государям, и те, где они искони жили свободно. Государства приобретаются либо своим, либо чужим оружием, либо милостью судьбы, либо доблестью».

Дальше Макиавелли рассуждал так: наследному государю, чьи подданные уже успели сжиться с правящим домом, гораздо легче удержать власть, чем новому. А новому особенно трудно: люди, которые вечно ждут от нового каких-то новых благ и помогают ему, охотно восстают против старого, но вскоре же они убеждаются, ЧТО НОВЫЙ ПРАВИТЕЛЬ ВСЕГДА ХУЖЕ СТАРОГО.

Сталин снова наткнулся на подчеркнутые слова: «Начну с того, что завоеванное и унаследованное владение могут принадлежать либо к одной стране и иметь один язык, либо к разным странам и иметь разные языки. В первом случае удержать завоеванное нетрудно, в особенности, если новые подданные и раньше не знали свободы. — Сталин заинтересованно воздел брови и через клуб дыма читал дальше то, что было густо подчеркнуто. — Чтобы упрочить над ними власть, достаточно ИСКОРЕНИТЬ РОД ПРЕЖНЕГО ГОСУДАРЯ (здесь было подчеркнуто особенно густо дважды или трижды), ибо при общности обычаев и сохранения старых порядков ни от чего другого не может произойти беспокойства».

«Да… Занятно… И как близко ко всему, что Ильич и его самые ближние: Троцкий, Свердлов и Дзержинский с «большевиками» — и сотворили».

«…Но если завоеванная страна отличается от унаследованной по языку, то тут удержать власть (опять густо подчеркнуто) поистине трудно, тут требуется и большая удача, и большое искусство».

«Занятно, занятно… писал этот Макиавелли…» — Сталин продолжал читать и курил, натыкаясь постоянно на подчеркивания и пометки:

«Уместно заметить, что людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое не может. Из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести».

Сталин читал быстро, как это он делал как бы вчерне, но уже чувствовал, что к этой книге он будет возвращаться и возвращаться, и снова натыкался на подчеркнутое.

«Потому надо быть готовым к тому, чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его повиноваться силой».

А дальше Сталин достал тетрадь и начал записывать, ибо то, что содержалось в книге, и особенно то, что было подчеркнуто уже до него, требовало записи:

«Но если цель достигнута, если государь заслужил расположение подданных и УСТРАНИЛ ЗАВИСТНИКОВ, то он на долгое время обретает могущество, почести и славу».

Да не о нем ли уж так прозорливо писал этот проходимец Макиавелли? Впрочем… Почему проходимец? Нет-нет… Кажется… Не нашел ли он (Сталин) наконец учителя… не учителя, но хотя бы советника, философа по себе? Хм… Кто учитель и кто советник-философ?

Сталин усмехнулся и подумал, что в чем-то мог бы и поучить этого «учителя». Но ведь и подтверждение собственной мысли, а тем более собственной мудрости, пришедшее из такой дали, не есть ли лишнее доказательство правильности его поступков, его пути?

«Заблуждается тот, кто думает, что новые благодеяния могут заставить великих мира сего позабыть о старых обидах».

«Жестокость применима хорошо в тех случаях — если позволительно дурное назвать хорошим, — когда ее проявляют сразу и по соображению безопасности и укрепления своей власти».

Чьей-то рукой тут было приписано сбоку: «Террор!»

«Тех аристократов, которые связывают свои интересы с интересами государя и не грабительствуют, должно любить и осыпать почестями…

Когда же их образ действий зависит от честолюбия и действуют они так с умыслом и так как это служит для правителя доказательством, что они свои интересы предпочитают его интересам, то их надобно опасаться и действовать против них, как против открытых ВРАГОВ, ибо они всегда в минуту опасности способствуют гибели государя».