Помоги проекту - поделись книгой:
Константинов Алексей Федорович
Терция
Пролог.
Лучи восходящего солнца отражались от зеркальной поверхности бурной, весело посмеивающейся журчанием горной речки, сбегающей в долину. Укрытый грязным серым плащом путник, свернувшийся калачиком возле самой воды, открыл глаза. Решение заночевать у реки оказалось ошибочным - в горле першило, мужчину охватил жар, слабость разливалась по всему телу, вялость мешала соображать, нос был заложен. Плащ промок, словно бы ночью прошел дождь: наверно, брызги струящейся речки долетали до выбранного места ночлега.
Путник поглядел на пепелище, слабо дымящееся, изредка выплевывающее красные искорки. В котелке, дно которого мужчина закопал глубоко в пепел, оставалось немного похлебки на корешках - единственное блюдо, которым питался путник на протяжении последних недель.
Мужчина подошел к речке, высморкался, глубоко вздохнул. Так приятно было снова набрать полную грудь чистого горного воздуха, избавиться от неприятного ощущения заложенности носа. Сложив ладони лодочкой, он набрал в них воды, умылся. Холодно! Тем не менее, мужчина растирал воду по своему лицу, повторно наклонился к реке, стал пить.
Глотать воду было больно. Похоже, он серьезно простыл. Но после нескольких глотков, резь прошла. Вода словно бы вернула мужчину к жизни. Влажность и прохлада заставили жар отступить, путник почувствовал себя лучше.
Укорив себя за то, что он решился ночевать в речной долине у подошвы горы, мужчина принялся завтракать. Сегодня река должна была привести странника к озеру, возле которого и располагалось поселение местного народца. По рассказам других путешественников здешние горцы гостеприимны и дружелюбны, готовы поведать историю своего племени, поделиться древними легендами. Но привлекало в этих людях другое - они жили в непосредственной близости от проклятых кряжей Балканских гор. Поговаривали, что поселение горцев располагается у самого входа в Подземное царство. Слухи эти подтверждались хотя бы тем, что в Балканских горах был развит карст - множество пещер располагались буквально под ногами.
Случайные путник, обнаруживший это поселение горцев, узнали легенду о проклятье: земля мертвых начиналась в лесах, если живые не нарушали границу, с ними ничего не могло приключиться. За первым путешественником пришли другие, решившие, что легенды о проклятии глупость и в лесу спрятаны несметные богатства. Среди них нашлись смельчаки, готовые бросить вызов богам. Они миновали горные перевалы и добрались до леса, который, по уверениям проводника, был населен духами мертвых. Горец отказался идти дальше, путешественники тоже дрогнули, но нашелся среди них безумец, осмелившийся пересечь границу между жизнью и смертью, он вошел в лес.
Сутки провели товарищи несчастного смельчака у опушки, расползавшейся по широкому склону, целый день они дожидались, надеялись, что россказни горцев окажутся глупыми выдумками, но, увы - путешественник так и не вернулся. Перепуганные, они оставили место своей стоянки и вернулись восвояси.
Историю о племени горцев и проклятых землях нашему герою поведал старый сумасшедший ахеец, полагая, что отобьет у мужчины желание исследовать Балканы. Не предполагал грек, что россказни о земле мертвых лишь подтолкнут путника совершить переход. Теперь мужчина знал, куда идти и что искать.
Он потратил пять месяцев, чтобы усвоить основы языка племен, обитавших в горах, узнавал, выведывал. Варвары, с которыми он то и дело сталкивался по дороге, оказались разговорчивы, охотно рассказывали легенды и предания связанные с племенем горцев.
Почти год он находился в пути, больше трех лет он потратил на подготовку к путешествию, оставалось всего несколько дней - и он достигнет цели. Доев остатки похлебки, странник подобрал свои пожитки - посох, дорожный мешок да плащ - и отправился в путь. Путник мог бы добраться до поселения горцев еще вчера, но его пугала возможность столкнуться с кем-нибудь из местных в сумерках. Примут его за врага, нападут, устроят погоню, что потом делать?
Вспоминая начало пути, путник улыбнулся наивной надежде, которую хранил до самого начала подъема на Балканы - двигаться в горах верхом. Но варвары предупреждали - с лошадью не проберешься, голодом скотину заморишь и сам дух испустишь. Путник оказался упрямым, продолжал гнать свою игреневую кобылку, но понял, что на голых каменистых склонах лошадь накормить не получится, а отыскать подходящую для выпаса долину удавалось не каждый день. Проблемы с фуражом - полбеды. Кое-где пробраться верхом оказывалось невозможно. Приходилось искать другие перевалы, тратить драгоценное время. В конце концов, мужчина сдался, лошадь оставил в одной из деревушек горцев, а путь продолжил пешком, поднимаясь выше и выше.
Добравшись, наконец, до огромного горного озера, путник отыскал исток реки, змеей сбегавшей под гору. По словам варваров, эта узенькая полоска воды, словно нить Ариадны, приведет его к горскому поселению.
Вот уже три дня путник спускался, следуя вдоль русла, спустился в долину, и уже видел дым костров, которые жгло местного племя. Неужели получится добраться без приключений?
Путник посмотрел вперед, на кряжистые горы, раскинувшиеся вдалеке. Над плоскогорьем у самой линии горизонта небо приобрело неестественный, фиолетово-красный цвет, сделалось различимыми загадочное, переливающееся всеми цветами радуги пятно у самого горизонта. Путник никогда такого не видел.
Все самое интересное ожидало его впереди.
...
За тем же самым пятном наблюдали и горцы, но не с интересом, свойственным любознательным людям, а с самым древним из человеческих чувств - суеверным страхом. Пятно возникло пару недель назад и не собиралось пропадать, напротив, ширилось, будто старалось охватить небо целиком. Но самое ужасное - горцы знали источник этой напасти. Пятно расползалось над лесом, скрывавшим проход в царство мертвых. Раньше границы жуткой области были четко обозначены - пастухи не осмеливались пересекать их, предпочитали пасти отары на восточных лугах. Запад признавался за мертвыми. Все изменилось - неприятности начали происходить повсюду. Обезумевшие овцы, испуганные неизвестно чем, бросались в горные реки с обрывов. Козлы убегали далеко на восток, и отыскать их не представлялось возможным. Люди были напуганы. Ходили слухи, что мертвые обозлились на старого вождя Ситалка, которого многие уже считали сумасшедшим. Как только встал вопрос об избрании нового предводителя племени, сыновья Ситалка поссорились, не сумев договориться о том, кто станет во главе. А новости, приносимые пастухами и охотниками, становились тревожнее.
Молодой Агрипп наблюдал, как великое множество маленьких птичек летело на запад, в сторону леса. Подобно туче, они скрыли солнце от пастуха. Напуганный Агрипп в ужасе бежал в поселение горцев, забыв про овец. Но потом ему стало стыдно за свой страх, он опомнился, бросился назад, уверенный в том, что овцы успели разбежаться. Скотина паслась на прежнем месте. Овцы были медлительны и ленивы, не обращали никакого внимания на пастуха.
Охотники сообщили, что вся живность бежала из горных лесов. Вместе с козлами пропали волки и медведи, пчелы оставили свои ульи. Колдун горцев ежедневно совершал обряды жертвоприношения, сообщал, что боги разгневались на племя за очень серьезное прегрешение. Все напасти - это расплата. Единственный способ умилостивить богов - принести жертву существеннее ягнят. Иначе беды только усугубятся.
Словно бы в качестве подсказки, кого хотели видеть боги в качестве жертвы, появился неизвестный человек, которого вчера вечером заметила один из воинов племени. Соплеменники стали всерьез обсуждать возможность человеческого жертвоприношения, принялись обсуждать эту тему и дети Ситалка . Старшие стали размышлять о том, на руку ли им пойти на поводу у племени и дать колдуну совершить кощунственный удар. Младший же помыслить не мог о жертвенном убийстве человека. Он незамедлительно сообщил отцу, считавшемуся слабоумным, о замыслах колдуна.
Ситалк по-прежнему оставался человеком волевым и решительным, хоть и отошел от управления племенем. Узнав, что именно задумали его соплеменники, вождь пришел в бешенство и потребовал привести к нему колдуна.
Неизвестно, о чем беседовали два старика, но после их разговора колдун выглядел раздавленным. Он покинул поселение и вернулся рано утром, сообщил, что убийство чужестранца нарушение священных законов гостеприимства, а потому действо это разгневает богов еще сильнее. Жертвоприношение лишь потому не приносит пользы, что проводится слишком далеко от земли мертвых. Необходимо убить жертвенных ягнят в непосредственной близости от леса. Только тогда боги смилостивятся.
...
Густые кроны деревьев плотно прижимались друг к другу, их ветки переплетались, словно моток проволоки, образуя сплошную колючую стену. Солнечные лучики всеми силами пытались пробиться, нащупать хотя бы маленькую щель и ворваться в царство мрака, царившее в лесу. Кое-где им это удавалось, и безумец, что рискнул бы отправиться сюда, мог различить очертания древних стволов деревьев, болотистую почву, противно хлюпающую под ногами, заполонившие всё мхи и лишайники, огромных сороконожек, проворно перебегающими от торчащих из-под земли корней. Ничего, кроме ужаса картина эта вызвать не могла. Царивший здесь мрак давил человека, будто бы хвастался своим величием - еще бы, ведь ему удалось совладать с солнцем, воцариться в своем собственном маленьком мирке, скрытом, отрезанном от всего мира густым мрачным лесом. Несмотря на запустение, царившее тут, среди мха и лишайника отчетливо проглядывалась тропинка, тянувшаяся через весь лес. Словно путеводная звезда, тропинка эта направляла заблудившихся странников, выводила из царства, по праву именуемого царством мертвых, если несчастный по воле случая оказался в лесу. Она же могла и погубить, рискни, кто направиться на запад. Тропинка обрывалась возле входа в систему пещер, бесконечный лабиринт, выход из которого не под силу найти ни одному смертному.
Что скрывается там, что таится по ту сторону непроходимых кряжей? Действительно ли ад, в который отважный безумец успеет попасть в свое время, или напротив - горы сокровищ, богатства, спрятанные ото всех, охраняемые лишь выдумками и легендами. А может быть что-то другое, не менее жуткое, чем ад, сулящее куда больше, чем жалкие земные богатства?
Тайны скрывал тысячелетний лес, и делиться ими не торопился.
Глава 1.
237 г. до н.э. Северная Африка.
Скрестив руки на груди, Гамилькар Барка, стоял в боковом нефе храма, прижавшись к античной колонне, наблюдал за тем, как жрецы приносят в жертву быка. Пуниец был погружен в свои мысли, изредка нервно теребил густую черную бороду. Рядом с ним стоял девятилетний мальчик - сын Гамилькара Ганнибал. Глаза ребенка бегали из стороны в сторону, он не знал, куда нужно смотреть - то ли на жрецов, возносящих хвалу богам, то ли на отца, с которым ему предстояло расстаться. Старший Барка готовился к походу в Иберию, по этому случаю бык и отправился на жертвенник. Ганнибал хотел последовать за отцом, но тот, услышав просьбу ребенка, лишь хмыкнул, ничего не ответив.
Между тем Гамилькар изначально собирался взять сына с собой. Барка понимал, что ему нужен преемник, понимал, что грядущая война станет решающей в истории Средиземноморья. Карфаген или Рим, третьего не дано. Слишком тесным для этих двух цивилизаций оказалось побережье. Римляне потребовали многого - Карфаген мог продолжать войну, Лилибея не сдалась, Гамилькар был уверен, что выправил бы положение. Совет старейшин не решился воевать дальше. Политики смалодушничали, отдали Сицилию. Когда Гамилькар сражался с рабами и наемниками, римляне подло захватили Сардинию и Корсику, фактически нарушив перемирие. Барка жаждал начать войну еще в 37 году, сразу после подавления восстания, но справился с эмоциями. Отсутствие плацдарма для наступления на Апеннины уже сыграло с Карфагеном злую шутку. Римляне разбили пунийцев на море, но на суше, Гамилькар был в этом убежден, войска Карфагена всегда победят противника.
Иберия - вот новая и основная цель. Юг принадлежал Карфагену, враждебные племена иберов не обладали достаточными силами противостоять Барке. Да, старейшины отказали ему в какой-либо помощи, но Гамилькар поведет за собой верных и испытанных солдат, преданных дому Баркидов. Он захватит Иберию, компенсирует утрату Сицилии, Корсики и Сардинии, а после пойдет на Рим! Новая война будет решающей, продлится не один год, а потому Барка должен выбрать преемника. И маленький, восхищенный отцом, подражающий во всем за Гамилькаром Ганнибал как нельзя лучше подходил на эту роль.
Тонкая струйка дыма извиваясь, тянулась от жертвенника вверх. Гамилькар мысленным взором охватывал будущее Карфагена. В струйке дыма он разглядел развалины Рима, пожар ненависти, который сжигал его душу, и которому суждено было сжечь душу Ганнибала, крах и триумф, героизм и подлость. Гамилькар словно бы воспарил над землей вместе с этой струйкой, поверил, что все уже сделанное им, и все то, что предстояло сделать - не напрасно. Он спасет Карфаген от олигархии, покупавшей места в совете, от недальновидных политиков, решившихся заключить мир с Римом, в конце концов, от самих римлян, жаждавших увидеть крушение Карфагена. Борьба бескомпромиссна, закончится победой пунийцев. Гамилькар молод, он начнет, а его сын продолжит, но еще при жизни старший Барка увидит, как потрескается фундамент Римской республики, как, подобно тонкой струйке дыма, тянущейся к небу, поползут трещины по красивому и крепкому зданию Римского государства.
Гамилькар посмотрел на девятилетнего Ганнибала, перевел взгляд на струйку дыма, жрецов, возносящих молитвы. Барка ухватил сына за плечо.
- Ты отправишься в Испанию Ганнибал, вместе со мной, но сначала... - Гамилькар жестом приказал мальчику следовать за ним, подошел к жертвеннику. - Сначала ты дашь клятву. Которой будешь следовать всю свою жизнь.
Воодушевленный порывом отца, Ганнибал молча внимал словам любимого родителя.
- Ты поклянешься именем рода Барков, всеми богами и благополучием Карфагена, ты дашь слово, преклонив колено возле этого жертвенника.
- Да, отец! - воскликнул мальчик. Ганнибал протянул руку к жертвеннику.
- Народ Рима великий народ. Сокрушить его сложно, наш совет считает, что невозможно. Знаешь ли ты, Ганнибал, что когда в древности к стенам Рима подошли вражеские племена этрусков, превосходящие силой римлян, со стен города спустился юноша, Гай Муций, переплыл реку и убил раздатчика денег, которого принял за царя. Когда его схватили и принялись пытать, этот юноша, которого прозовут Сцеволой, опустил руку в жертвенный костер и сказал, что его не заботит собственная участь и пытки ему не страшны, а ошибку его исправят другие граждане Рима, готовые пожертвовать не только рукой, но и головой ради родного города. Этруски испугались и отступили. Теперь ты понимаешь, почему победить Рим сложно? У этого народа всегда найдется человек, готовый пожертвовать своим благополучием ради республики. Я долго думал, сможем ли мы, пунийцы, справиться с таким народом и нашел ответ. Если у нас найдется юноша, подобный Сцеволе, готовый вытерпеть любую боль и страдания, готовый пройти все испытания и несмотря ни на что продолжать свою борьбу, Карфаген справится, Рим падет. В противном случае наш народ канет в небытие, растворится, подобно народу этрусков, некогда наводившему ужас на римлян.
Я готов пожертвовать ради Карфагена всем, но я смертен. И прежде чем начинать готовиться к новой войне с нашим извечным врагом, я должен знать, не пропадут ли мои усилия напрасно, найдется ли тот, кто готов будет опустить руку в огонь ради спасения Родины, биться с Римом, терпеть поражения, но снова подниматься и продолжать борьбу, обманом и силой загоняя республику в ловушку. Готов ли ты, Ганнибал, дать клятву быть и оставаться до конца своей жизни извечным врагом Рима? Готов ли принести в жертву самого себя ради блага Карфаген?
Ганнибал самоотверженно, не отводя глаз от отца, протянул левую руку к жертвеннику, позволил хищным языкам огня облизать запястье и ладонь. Зрачки расширились, но ни один мускул на лице мальчика не дрогнул, не поведал о боли, которую испытывал Барка.
- Я клянусь быть врагом римского народа всю свою жизнь. Клянусь именем рода Барков, богами и Карфагеном, - глаза мальчика слезились, но он не сдвинул дрожащую руку с места, продолжал терпеть.
- Довольно, сын. Я верю, что ты сдержишь слово, верю, что продолжишь борьбу после того, как моя жизнь оборвется, - Гамилькар лукаво улыбался. Новый враг Рима пусть пока еще совсем мальчишка, вырастет, сумеет переломить хребет Республики.
Принеся быков в жертву, Барка повел небольшой отряд пунийцев в Иберию, продолжать свою личную войну, пытаясь потушить пожар, сжигавший его душу. Теперь Гамилькар был спокоен и уверен, что видения, посетившие его у жертвенника, воплотятся в реальность - Ганнибал не отступит.
...
230 г. до н.э. Рим.
Сидя в просторной зале, девятилетняя Терция Коллатин, дочь сенатора Тарквиния и его супруги Лукреции, с замиранием сердца ожидала свою мать. Сегодня девочке предстояла прогулка по рынку Рима. Лукреция уже несколько раз брала с собой Терцию, обучала премудрости публичного поведения: заставляла держаться подальше от женщин с распущенными волосами, показывала, как правильно обращаться к торговцам, держать себя наравне с матронами других домов патрициев.
Но Терция любила эти прогулки по рынку прежде всего потому, что у нее появлялся шанс послушать истории старого нищего грека Парменида. Этот ушлый человек за свою долгую жизнь успел повидать весь свет, попасть в рабство и освободиться, поучаствовать в войне с Карфагеном, познакомиться с культурами диких племен и народов. Оказываясь на рынке, любопытная Терция всегда стремилась послушать Парменида.
Лукреция не разделяла увлечение своей дочери. К старику матрона относилась с презрением, как и должны относиться патриции к пролетариям. Лукреция не могла позволить, чтобы ее вместе с дочкой видели рядом с греком - он ведь даже не торговец, просто попрошайка. Доползи слухи до Тарквиния, ревнивый сенатор тут же начнет сыпать упреками. Матроны патрицианских родов станут коситься в сторону Лукреции, перешептываться, посмеиваться, а те, кто влиятельней и богаче, станут открыто выказывать ей свое презрение.
Мать редко разрешала Терции послушать сказки грека. Отчасти еще и потому, что не до конца понимала смысл рассказываемых историй. Парменид порой вдавался в подробности, которые не должны интересовать римскую женщину. Он рассказывал о политике, пунийцах, войнах. Терция слушала с замиранием сердца, Лукреция не разделяла интереса дочери, подшучивала - тебе следовало родиться мальчишкой. Но в душе переживала - через два года Терция вступала в брачный возраст, ей следовало посвящать больше времени традиционным занятиям римских женщин, а не обучаться премудростям политики у нищего грека. Женам не престало посвящать время делам, которыми занимались их мужья.
Конечно, Терция не знала о тревогах матери, а даже если бы узнала, то не разделила их. Девочку захватывала героическая история Рима.
"Чтобы почувствовать гордость за свой род, мы греки, складывали легенды о героях, - рассказывал Парменид. - Римляне героями становились".
Разглядеть жуликоватость грека девочка не могла, а потому гордилась тем, что потомок Пирра так восторженно отзывается о Риме. В такие минуты она чувствовала сопричастность своему народу, ощущала нечто неописуемое, настолько значительное и прекрасное, что слово любовь здесь просто меркло. Слушая грека, Терция будто бы переживала времена галльских нашествий на Рим, становилась свидетельницей того, как этруски отступили, признав независимость ее родного города, видела возвеличение Республики и крах государства пунийцев. Не смотря на юный возраст, Терция уже отыскала своего единственного возлюбленного - им стал Рим. И с каждой новой историей грека эта любовь становилась все крепче.
Девочка подслушивала разговоры отца о политике, вникала в ситуацию, сложившуюся в мире, испытывала ненависть к пунийцам, которые закреплялись на юге Иберии. От Тарквиния не укрылся этот интерес дочери, но он не стал осуждать Терцию, на свой страх и риск иногда сам делился переживаниями по поводу положения, сложившегося в колонизируемом врагами регионе.
"Пунийцы пошли от Феникса, брата Европы, сына Агерона, - рассказывал грек. - Они горды и хитры, беспринципны и алчны, жестоки и несправедливы. Но Зевс словно бы из-за стыда за то, что похитил сестру Феникса, благоволит им, когда начинается бой. На войне они бесстрашны и отважны. Лишь римский народ сумел охладить амбиции пунийских олигархов и продажных суффетов".
"Род Баркидов не уймется, пока не развяжет войну", - вторил в свою очередь отец Терции, обсуждая политику Карфагена с приглашенным в дом Коллатинов сенатором.
Про Барков Терция слышала многое. Непримиримый Гамилькар, некогда погубивший множество римлян, Газдрубал, искусно правивший в Иберии вместе с тестем.
"Я видел старшего Баркида, смотрел ему в глаза, - рассказывал грек. - Видел в них желание погубить всех римлян, задушить Республику. А еще я видел в них страх. Он боялся поражения и не верил в победу, потому что знал - римляне сильнее пунийцев, воля народа, победившего этрусков, крепче воли торгашей и ростовщиков. Но попомните мои слова - пока существует род Баркидов, пунийцы не успокоятся!".
Народ Карфагена представлялся Терции чудовищами, которых необходимо было задушить, иначе они загрызут Рим.
Она мечтала о том, что легионы войдут в Карфаген и сожгут его, превратят в пепел. Но, как могло бы показаться, не жалела, что родилась девочкой. Напротив, Терция быстро разобралась в премудростях человеческих отношений, видела и понимала, какой властью может обладать женщина, если будет действовать подобно пунийцам, используя хитрость и смекалку. И не смотря на то, что никаких определенных планов о будущем она не строила, в мечтах всегда представляла себя супругой полководца, сокрушившего Карфаген.
- Ты опять витаешь в облаках? - мягкий материнский голос вернул ее на землю. - Почему так небрежно волосы убрала? Неужели забыла, что я тебе говорила по этому поводу?
- Нет. Уже теперь я должна следить за тем, как выгляжу, иначе меня осудят, и я не смогу выйти замуж, - произнесла Терция.
- Молодец. Давай помогу тебе, но только чтобы в последний раз, - сказала Лукреция.
...
Парменид крутил вещицу в руках, разглядывал ее со всех сторон.
- Где ключ? - спросил он у оборванца.
- Нет ключа, Парменид, - оправдываясь, произнес старьевщик. - Но мне очень нужны деньги, я продаю тебе шкатулку за бесценок, в то время как мог бы требовать за нее значительно больше.
- Три сестерции за замкнутую шкатулку без ключа - бесценок! - возмутился Парменид. Грек огляделся по сторонам.
- Где тут у тебя кухонная утварь, дай чего-нибудь, - скромно обставленная лавка торговца переживала не лучшие времена.
Старьевщик извлек откуда-то плоскую железку, протянул ее греку.
- Если повредишь, придется заплатить, - предупредил он Парменида. Грек только хмыкнул. Взяв железку, принялся пытаться поддеть ею крышку и открыть-таки шкатулку - а вдруг там что-то ценное. Но крышка не поддавалась.
Поделиться книгой: