Помоги проекту - поделись книгой:
Ночь застала нас, прежде чем мы достигли намеченной цели. На ночлег пришлось устроиться под открытым небом. Мы провели очень неприятную ночь; мокрый снег, приставший к платьям, таял, и сырость пронизывала нас насквозь; в меховых мешках влага от тепла тела испарялась и не давала нам согреться. К концу ночи стало опять подмораживать. Я дрожал от холода и, чтобы согреться, решил выпить спирт из лампочки. Я выполз из мешка, взял одну из лыжных палок и стал ею нащупывать сверток. К своему ужасу, я не нашел его на месте. Утром вместе с товарищем мы продолжали поиски, но оба свертка словно в воду канули! Куда они делись — я и до сих пор не могу понять.
Наше положение было теперь чрезвычайно опасно: если мы вскоре не встретим людей, то погибнем от голода и холода. Мы быстро двинулись на запад, надеясь еще до вечера дойти до намеченного места.
Но на этот раз нам не повезло. Повалил такой густой снег, что на расстоянии метра ничего не было видно. Мы решили, что благоразумнее будет вернуться к исходному пункту, и повернули на восток.
Ночь, такая же сырая, как и предыдущая, застала нас в пути: мы прошли всего несколько километров. Отыскав небольшой выступ скалы, мы устроились под ним, рассчитывая иметь защиту от ветра и отдохнуть. Я выкопал в снегу пещеру такой величины, чтобы поместиться в ней в длину. В ней ветер, действительно, не беспокоил меня.
Среди ночи стало опять холоднее. Мокрый снег, засыпавший ход в пещеру, превратился в твердую ледяную кору. Проснувшись от холода, я инстинктивно попробовал повернуться на другой бок и не смог даже пошевельнуться. Я был замурован в ледяной глыбе! Я напряг все силы, удесятеренные отчаянием, но ничего не достиг. Тогда я стал звать товарища, но он не услышал меня.
Я совсем растерялся. Мне представилось, что мой спутник тоже вмерз в мокрый снег и разделяет теперь мою участь.
Становилось все тяжелее дышать, и я перестал звать на помощь. Я понял, что, для того чтобы не задохнуться, лучше всего было оставаться неподвижным. Не знаю, от недостатка ли воздуха или от какой-нибудь другой причины, но только я вскоре заснул или, может быть, впал в забытье. Очнувшись, я услыхал слабый шум. Значит, мой спутник был все-таки на свободе. Накануне он только потому не зарылся в снег, что был слишком измучен и на все махнул рукой. Проснувшись и не увидав меня, он, естественно, окликнул меня, но я не ответил. Тогда он, дрожа от волнения, стал искать каких-нибудь признаков моего присутствия, и взгляд его упал на волоски моего мешка, торчавшие из-под снега.
Он тотчас же руками принялся разрывать мою пещеру и через три часа отрыл меня.
Оба мы чувствовали сильную слабость, ночь еще не прошла, но мы были слишком взволнованы, чтобы спать. Небо было ясное, и мы пошли, находя направление по звездам. Мы шли часа два, как вдруг мой спутник, который шел впереди, словно сквозь землю провалился. Я инстинктивно откинулся назад. Немного погодя он крикнул мне:
— Не трогайся с места! Я упал с уступа!..
Он упал с высоты девяти метров, но, к счастью, на спину, и спальный мешок смягчил ушиб. Мы решили подождать рассвета.
Надежда на благополучный исход предприятия была потеряна…
Прошло четыре дня с того момента, как мы ели. От полного бессилия нас спасала питьевая вода. На плоскогорье было много небольших озер, соединенных ручьями и ручейками, из которых мы и пили. Наполнявшая желудок вода смягчала муки голода.
К вечеру мы набрели на сарай, набитый сеном. Вокруг виднелись следы лыж. Это свидетельствовало о близости людей, которых мы и решили разыскать на следующее утро. Зарывшись в мягкое сено, мы чудесно выспались. Утром я отправился на разведку один, так как товарищ чувствовал себя слишком слабым. Пройдя около часа по лыжным следам, я увидал вдали человека. По всей вероятности, это был. крестьянин, осматривавший силки для рябчиков. Я громко позвал его. Он, видимо, очень испугался и, к моему ужасу и удивлению, принялся улепетывать со всех ног. Эти одинокие горные жители очень суеверны. Они с необычайным мужеством идут навстречу действительной опасности, но зато досмерти боятся воображаемых «привидений». Без сомнения, крестьянин принял и меня за «привидение». Я закричал еще раз, вложив в крик все свое отчаяние. Это тронуло человека, и он, впрочем, не без колебания, стал приближаться ко мне. Каково же было мое удивление, когда из его объяснений я понял, что мы находимся всего в часе ходьбы от хутора Моген, откуда мы неделю назад предприняли наше неудачное путешествие!
Я поспешил к моему спутнику и вместе с ним порадовался нашему неожиданному избавлению. Мы спустились в долину и вскоре постучались в дверь знакомой избушки. Нас приняли крайне сдержанно и поздоровались с нами как с совершенно чужими. Было ясно, что нас не узнавали. Я случайно взглянул в зеркало и понял, в чем дело: лица наши страшно исхудали, глаза провалились, щеки впали. Обитатели избушки долго не хотели верить нам, что мы те самые молодые люди, которые покинули их неделю назад. Мы провели у них два дня, подкрепились и благополучно вернулись в Осло…
Года через два или три я узнал, что крестьянин, которому принадлежал хутор Гарен на западной стороне плоскогорья, увидал однажды утром всего в нескольких метрах от своего дома лыжные следы, шедшие с востока. Нет никакого сомнения, что это были наши следы тем более, что время точно совпадало. Мы были почти у цели, всего в нескольких минутах от надежного убежища на западной стороне, и, повернув, предприняли опять трудный переход по плоскогорью!
Это приключение было сопряжено с опасностями и лишениями. Оно явилось первым подготовительным звеном в целом ряде испытаний, которые ждали меня на пути полярного исследователя…
Готовясь стать исследователем полярных стран и читая по этой отрасли книги, я убедился, что страдаю слабостью, которая была присуща многим руководителям экспедиций, а именно — не умею управлять кораблем. Большинство исследователей поручало управление судном какому-нибудь опытному капитану. Нередко это вело к тому, что, как только экспедиция выходила в открытое море, во главе ее становилось не одно, а двое лиц. Ответственность разделялась между руководителем экспедиции и капитаном, возникали всевозможные трения, и дисциплина между подчиненными ослабевала. Чтобы избежать этого, я решил стать капитаном.
С 1894 по 1896 год я прослужил матросом на паруснике, плававшем в полярных морях. Из этого плавания я вернулся, получив звание штурмана.
В 1897 году я вошел в состав бельгийской антарктической экспедиции, отправлявшейся на юг изучать местонахождение южного магнитного полюса[36]). Не успела наша «Бельгика» покинуть Европу, как меня назначили первым штурманом. Во главе экспедиции стоял бельгийский моряк; капитаном был бельгийский артиллерийский офицер, служивший во французском флоте, — превосходный мореплаватель; врачом на корабле был прославившийся позднее американский исследователь доктор Кук; из ученых один был румын, другой — поляк. Пятеро из матросов были норвежцы, остальные — бельгийцы.
Южный магнитный полюс лежит на Антарктическом материке, далеко к югу от Австралии, в Южном Ледовитом океане. Однако наш начальник решил плыть не мимо Австралии, а мимо мыса Горн (Южная Америка). Зимой 1897 года мы достигли Магелланова пролива, где в то время на том градусе широты было лето. Мы направились дальше, к Огненной Земле. В те времена эта область была мало исследована, и наш начальник так увлекся возможностью новых открытий, что мы задержались там на несколько недель, собирая образчики почв и растений, рисуя карты и делая метеорологические наблюдения.
Потом мы направились дальше к югу, мимо Южных Шотландских островов, и достигли Антарктического материка, который в данном месте назывался Землей Грахама. И эта область тогда еще не была полностью занесена на карты, так что мы некоторое время плыли вдоль берега и под конец через пролив вошли в Ледовитый океан.
Приближалась зима, а нам оставалось плыть еще очень долго, чтобы достичь места назначения. Мы плыли на запад. Однажды, взойдя на палубу, чтобы сменить шкипера, стоявшего на вахте, я увидал, что свирепствует непогода и падает мокрый снег. Нас окружили пловучие льды. Шкипер указал мне неподалеку от судна в северном направлении ледяную гору и объяснил, что нужно стараться держать корабль под прикрытием этой горы. Она укрывала нас от самого сильного напора ветра и в то же время не давала нам уклоняться от принятого направления.
Это распоряжение шкипер велел передать и следующему дежурному. Я так и сделал. Сменил меня молодой бельгиец. Засыпая, я долго прислушивался к качке корабля, непохожей на обычную могучую качку Ледовитого океана. Это было подводное волнение, вызванное течением вокруг пловучих льдов…
Представьте себе мое удивление, когда я проснулся и почувствовал, что мы стоим на месте!
Я бросился на палубу. Корабль стоял в небольшом бассейне, окруженный со всех сторон громадными ледяными горами.
— Как это нас угораздило попасть сюда? — спросил я молодого бельгийца.
Но он не имел об этом ни малейшего понятия. Ночь была настолько темна, и падал такой густой снег, что он вскоре потерял из вида намеченную нами ледяную гору. Волна невероятных размеров подхватила корабль и повлекла его по проливу между двумя ледяными громадами в бассейн, где мы и застряли. Лишь исключительно счастливое стечение обстоятельств спасло нас от участи быть раздавленными пловучими льдинами или разбитыми о них, когда волна со всего размаха забрасывала нас в бассейн.
Мы не могли не радоваться спасению, но вместе с тем сознавали, что положение наше ужасно. Мы могли навсегда остаться в этом кольце пловучих льдов. К счастью, нам все-таки удалось, осторожно маневрируя, выбраться из бассейна.
Но не успели мы отплыть от этой ловушки, как новая опасность стала угрожать нам. На этот раз она происходила не от случайной неудачи, а от нашего незнания свойств Ледовитого океана. Плывя к западу вдоль берега антарктического ледника, нам все время приходилось бороться с ужасным ветром, дувшим с севера. Казалось, вот-вот нас раздавит о ледяную стену на юге. Любой путешественник, знакомый со свойствами ледовитых морей, сделал бы все, чтобы выбраться к северу и оттуда уйти в открытое море. И нам следовало поступить так же. Между тем оба мои начальника заметили со стороны ледника нечто вроде пролива или бухты и решили войти в этот пролив, чтобы укрыться от ветра.
Они допустили непоправимую ошибку. Я отлично понимал, какой опасности подвергалась экспедиция, но моего мнения никто не спрашивал, а дисциплина требовала, чтобы я молчал. И то, чего я боялся, случилось. Когда буря перестала подгонять нас, мы очутились в ловушке, углубившись в ледяной пояс по крайней мере на 20 миль. Проснувшись утром, мы увидели, что пролив за нами замерз. Мы застряли в антарктическом льду, среди неизвестного нам Южного океана, в самом начале длинной полярной зимы!..
Мы не были снабжены всем необходимым для зимовки в полярной области. Первоначальный план экспедиции состоял в том, что мы еще в летнее время должны были достичь южного магнитного полюса на юге Земли Виктории и там приготовить зимнюю квартиру. Четыре члена экспедиции должны были остаться там, а корабль и остальной экипаж — вернуться в Европу и только весной притти за товарищами. Зимовать должны были: румынский ученый, его ассистент-поляк, доктор Кук и я.
Теперь же нам всем приходилось зимовать здесь без зимней одежды и без достаточного количества провизии. Даже ламп нехватало, чтобы осветить все каюты, — перспектива действительно мрачная!..
Тринадцать месяцев простояли мы во льду, зажатые в нем, как в тисках. Два матроса сошли с ума. Все заболели скорбутом (цынгой), и всех, кроме троих, эта болезнь сильно ослабила. Между тем, этого повального заболевания скорбутом легко было избежать. Мы с доктором Куком хорошо знали из книг о путешествиях по полярным странам, что употребление в пищу свежего мяса предохраняет от скорбута. Поэтому, справившись с дневной работой, мы целыми часами бродили в поисках тюленей или пингвинов и с большим трудом притаскивали к кораблю убитых животных. Но нашего начальника охватило вдруг непреодолимое отвращение к их мясу, — мало того, что он сам отказывался его есть, он и матросам запретил прикасаться к мясу. В конце концов, мы все заболели скорбутом, а начальник экспедиции и шкипер так ослабели, что написали свои завещания и слегли в постель.
Теперь я стал во главе экспедиции. Первым делом я вызвал на палубу всех работоспособных матросов и велел им вырыть из снега зарытые вблизи шхуны туши тюленей. Повару был отдан приказ оттаить и изготовить тюленье мясо. Все на борту, включая и руководителя экспедиции, с жадностью набросились на эту новую пищу, и после нескольких дней ее употребления все стали поправляться.
В эти трудные тринадцать месяцев, когда нам постоянно угрожала смерть, я выучился любить и уважать доктора Кука, и моего отношения к нему ничто не сможет изменить, — что бы я ни узнал о его позднейшей жизни. Он единственный из всех нас никогда не терял надежды, светлее всех смотрел на будущее, и всегда и для всех у него было про запас ласковое слово. Если кто-нибудь заболевал, он садился к изголовью больного и утешал его; отчаивавшихся он постоянно подбадривал и внушал им новое мужество. Его предприимчивость и находчивость не знали границ. Когда после долгой полярной ночи солнце снова появлялось на небе, он становился во главе небольших поисковых партий, бродивших по всем направлениям и искавших на льду трещину, которая дала бы нам возможность выбраться в открытое море.
Однажды одному из нас посчастливилось метрах в девяноста от корабля обнаружить небольшую трещину. Мы не придали ей никакого значения. Но доктор Кук счел это за хорошее предзнаменование. Он был твердо уверен, что лед собирается взломаться именно вдоль этой трещины. Он предложил нам прорезать в этих девяноста метрах твердого льда канал и ввести в него «Бельгику», чтобы, как только лед тронется, воспользоваться проходом.
Нам показалось это нелепым по двум причинам: во-первых, для ломки льда у нас были с собой только полутораметровые пилы да немного динамита, а во-вторых, большинство матросов были измучены и не знали, как взяться за дело. Но доктор Кук убедил нас взяться за работу, хотя бы для того, чтобы отвлечься от размышлений об ожидавшей нас участи.
Странный вид имели наши люди! Став во главе экспедиции, я первым долгом позаботился о теплой одежде для них. Из розовых шерстяных одеял я распорядился сшить им просторные костюмы, которые оказались и достаточно теплыми и удобными, но матросы, одетые в них, представляли собою очень своеобразное и живописное зрелище.
Мы наметили канал и принялись за работу. Пилами вырезали во льду треугольники и при помощи динамита взрывали лед участками. Мы заметили, что подорванные ледяные глыбы имели склонность застревать по краям. Доктор Кук придумал тогда гениальный способ: он отрезал вершину треугольника, вследствие чего вся льдина тотчас после взрыва отставала.
Несколько недель промучились мы над этой работой. В один прекрасный день, к нашему счастью, канал неожиданно открылся, и мы не замедлили ввести в него судно. Однако и тут мы еще не были спасены. Но вот настал желанный миг! Случилось именно то, что предсказал доктор Кук: лед тронулся, и выход к морю открылся как раз вдоль еще недавно едва заметной трещины. Радость окрылила нас, и, подняв паруса, мы понеслись в открытое море.
Но нам суждено было испытать еще целый ряд превратностей. Чтобы выйти в открытое море, мы должны были пройти между двумя гигантскими ледяными горами, которые несколько дней продержали нас словно в тисках. Дни и ночи наше судно подвергалось колоссальному трению и давлению. Зрелище непрестанно разбивавшихся о борта шхуны льдин действовало до того угнетающе, что мы не могли говорить друг с другом. И на этот раз изобретательность доктора Кука спасла нас. Он велел увесить шкурами убитых нами пингвинов борта шхуны, что в значительной степени ослабляло толчки…
Но и в открытом море нам угрожала опасность. Наш хронометр тоже испытал на себе удары и толчки пловучих льдов, и мы не могли доверять своим наблюдениям при измерениях долготы и широты. К счастью, под конец все-таки раздался желанный возглас:
— Земля!..
Мы приближались к Магелланову проливу…
Однако и тут не обошлось без затруднений. Как найти пролив? В те дни бесчисленные заливы и острова оконечности Южной Америки не были занесены на карту. Не зная, на каком градусе широты и долготы находимся, мы не знали также, куда плыть. Вместо пролива мы вошли в бухту, заканчивавшуюся тупиком. Буря, поднявшаяся с запада, чуть было не разбила нас о скалы, и мы едва спаслись за выступ утеса, где нас все-таки сильно потрепало. Наконец, после утомительного плавания, в 1899 г. мы вернулись в Европу.
Год спустя я выдержал экзамен на шкипера и стал готовиться стать во главе собственной экспедиции. Доктор Фритиоф Нансен, прославившийся в то время своими смелыми исследованиями Гренландии и плаванием на «Фраме», был героем моей юности.
Зная, что его сочувствие моему плану будет иметь для меня громадное значение, я решился сообщить ему о своем намерении и искать его поддержки. Доктор Нансен охотно согласился рекомендовать меня людям, которые могли помочь в моем деле.
Окрыленный свиданием с Нансеном, я решил заняться наукой о магнитах Земли и выучиться делать магнитные наблюдения. Моя экспедиция должна была преследовать научную цель, иначе я не мог рассчитывать на сколько-нибудь серьезную поддержку. Я написал письмо директору британской обсерватории в Кью и просил его разрешения там работать. Он ответил отказом…
К счастью, директор метеорологического института в Осло дал мне рекомендательное письмо в германскую морскую обсерваторию в Гамбурге, куда я тотчас же направился.
По правде говоря, я не рассчитывал быть принятым знаменитым Георгом Неймайером. С сильно бьющимся сердцем вошел я к нему в контору и передал письмо из Осло. К моему изумлению, меня тотчас же ввели к Неймайеру.
Я увидел перед собой человека лет семидесяти с длинными белыми волосами, чисто выбритым ласковым лицом и кроткими глазами, до чрезвычайности похожего на знаменитого музыканта Франца Листа. Он любезно поздоровался со мной и спросил, что мне нужно. С жаром стал я ему излагать, что хочу приобрести знания, необходимые для исследования полярных стран…
Старый ученый внимательно выслушал меня и сказал:
— Молодой человек, вы что-то скрываете… Откройтесь мне.
Тогда я рассказал ему о моем замысле открыть Северо-Западный морской проход[37]).
— Нет, это еще не все, — сказал он.
Тут я сообщил ему о своем желании точно определить местоположение северного магнитного полюса. Услыхав это, ученый встал с места, подошел ко мне и горячо обнял.
— Молодой человек, — сказал он, — если вам это удастся, вы облагодетельствуете человечество!..
Его доброта ко мне в последующие месяцы не имела границ. Чтобы доказать как-нибудь старому добряку свою благодарность, я каждое утро первым являлся в его обсерваторию и последним покидал ее. Я ревностно изучал свой предмет, и через несколько месяцев научился в совершенстве делать нужные мне вычисления.
В 1900 году я приобрел судно, на котором отправился в первую самостоятельную экспедицию. Это был небольшой парусник (в 47 тонн) из северной Норвегии, по имени «Гойа». Лето я провел на севере Атлантического океана, между Норвегией и Гренландией, производя океанографические исследования. Я знал, что доктору Нансену нужны эти сведения, и в знак благодарности решил добыть их для него.
Зимой и весной (1902–1903 гг.) я лихорадочно готовился к большой экспедиции в северо-западную полярную область. Чтобы добыть деньги, я осаждал ученые общества и частных лиц. Несмотря на это, денег все-таки нехватало. Кредиторы уже настойчиво требовали от меня уплаты долга за взятые у них провиант и предметы снаряжения. Я решился на отчаянный шаг…
Самый неумолимый из моих заимодавцев требовал, чтобы я в двадцать четыре часа уплатил ему долг, иначе грозил описать корабль и потребовать моего ареста за неплатеж. Мысль, что целые годы предварительной работы пропадут даром, была невыносима. Я объявил своим шести тщательно выбранным товарищам свой план, и около полуночи 16 июня 1903 года семь заговорщиков под проливным дождем на «Гойа» отчалили на юг, по направлению к Скагерраку и Немецкому морю.
Пока наш кредитор протирал глаза, мы были уже далеко в открытом море…
Тому, о чем я мечтал всю жизнь, суждено было осуществиться! На нашу долю выпало открытие Северо-Западного морского пути.
Мы зашли сначала на остров Диско у западного берега Гренландии, где погрузили на корабль двадцать собак, приготовленных для нас датско-гренландской торговой компанией. В Далрюмпле-Рок мы взяли у шотландского китобойного общества горючее и провиант, запасы которых истощились у нас во время плавания по Атлантическому океану.
Наш корабль «Гойа» имел 22 метра в длину и 3,5 метра в ширину. На нем была только одна мачта, один большой парус и очень мало стакселей[38]). Кроме того, у нас был установлен мотор — большая редкость в те времена.
Груз наш был колоссален. Мы использовали каждый квадратный сантиметр в трюме, и величина ящиков была рассчитана так, чтобы нигде не оставалось пустого пространства. Тяжесть груза заставляла «Гойа» глубоко сидеть в воде. Палуба тоже была завалена ящиками. Взгроможденные друг на друга, они делали наш корабль похожим на перегруженный плот.
Нашей первой остановкой был остров Бичи, лежащий к северу от большого острова Сомерсет, где мы предполагали сделать целый ряд магнитных наблюдений. Убедившись, что магнитный полюс находится в направлении к западному берегу Ботии-Феллис, мы зашли в залив Пиля, достигнув здесь самого южного пункта прохода. До нас доходила сюда только экспедиция Аллана Ионга на «Пандоре» в 1875 г.
У нас не было карт, по которым мы могли бы плыть, и нам приходилось каждую минуту опускать лот. С одной стороны нашего суденышка лот указывал необычайную глубину, а с другой ясно видны были подводные скалы. Пробравшись ощупью почти до конца предательского пролива, мы все-таки, в конце концов, наскочили на подводный камень. Нам казалось, что мы никогда не сойдем с него, как вдруг с севера налетела буря, громадная волна подхватила нас и перебросила по ту сторону подводного камня.
Вскоре случилось второе несчастье. Машинное отделение, где стоял мотор, было переполнено бидонами с горючим. Однажды утром ко мне пришел матрос и сообщил, что один из бидонов течет. Я велел матросу перекачать содержимое худого бидона в цельный. Он тотчас же исполнил мое приказание. Вечером мы стали на якорь у одного маленького острова. Не успел я раздеться и лечь, как услыхал зловещий крик:
— Пожар!..
Все бросились на палубу. Громадные языки пламени вырывались из машинного отделения, и все крошечное помещение представляло из себя сплошное огненное море. Водой нам удалось залить пожар. В суматохе один из кранов худого бидона отломился и, если бы машинист не исполнил моего приказания так быстро, как он это сделал, содержимое бидона вылилось бы в огонь, последовал бы взрыв, и мы все погибли бы…
Западный ветер, дувший с неослабевавшей силой четыре дня, поверг нас в новую опасность. Я был так уверен, что нас непременно разобьет о берег Ботии, что старался подвести «Гойа» к наиболее удобной части берега и притом так, чтобы она вскочила на него всем кузовом. К счастью, на четвертый день буря улеглась, и судно наше осталось неповрежденным.
Приближалась полярная ночь. Нужно было найти место для зимовки. Пересекая залив Рэ, мы подошли к южному берегу Земли Вильямса. Здесь мы увидали очаровательную маленькую бухту, сразу пленившую наши сердца моряков. Окруженная со всех сторон небольшими холмами, она обещала нам надежную защиту от бурь. В нее мы и ввели «Гойа».
Первым делом мы снесли. на берег наши ящики и распаковали их. Они составляли существенную часть всего груза, и устройство их было тщательно продумано. Сделаны они были из крепких древесных пород и сколочены медными гвоздями. Они не должны были действовать на магнит, так как мы собирались использовать их в качестве строительного материала для нашей обсерватории. Железные же гвозди могли бы повлиять на магнитные, иглы.
Для наблюдений у нас был набор самых новых и точных инструментов, выписанных из Германии. Эти инструменты приводились в движение часовым механизмом и сами делали соответствующие отметки. К игле было прикреплено небольшое зеркальце, которое отражало свет лампы и отбрасывало его на барабан, обтянутый фотографической бумагой и делавший при помощи часов в течение дня один оборот. В виду этого наши приборы должны были предохраняться не только от влияния случайных магнитов, но и от постороннего света. Все это требовало при постройке обсерватории некоторой изобретательности, но мы вполне справились с задачей.
У нас были с собой мраморные плиты, на которых мы и установили наши измерительные приборы. Плиты были тщательно врыты в твердую почву, а вокруг них выкопаны каналы, чтобы при таянии снега вода легко стекала, не подмывала плит и не изменяла тем самым положения приборов.
Покончив с устройством обсерватории, мы принялись за постройку помещения для собак и, наконец, своего дома. Он был уютный, теплый и способный выдержать какую угодно бурю. В нем были все удобства, какими пользуется человек в культурных условиях.
Нашей следующей задачей было приобретение запасов свежего мяса. Мы подвое отправлялись на охоту за тюленями, и вскоре набили их около ста штук.
Однажды один из моих товарищей, стоя на палубе, закричал:
— Вон бежит олень!
Другой мой приятель, с более острым зрением, заявил:
— Олень твой идет на задних ногах!
И он был прав. При ближайшем рассмотрении оказалось, что к нам шел не олень, а эскимос. За ним шли еще четверо. Я велел двум товарищам принести ружья, и мы втроем направились к ним навстречу. Подойдя ближе, мы увидели в руках у эскимосов луки и стрелы.
Не зная, с какими намерениями приближались к нам эскимосы, я все же обернулся к моим товарищам и велел им бросить ружья. Вождь эскимосов, увидев эту мирную демонстрацию, тоже обратился к своим товарищам. Эскимосы точно так же побросали свои луки и стрелы. Я и предводитель эскимосов подошли друг к другу.
Выражением лица, покачиванием головы, жестами я быстро убедил эскимоса, что хочу быть его другом.
Поделиться книгой: