Помоги проекту - поделись книгой:
ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ
1928 № 09
ЖУРНАЛ ПЕЧАТАЕТСЯ
В ТИПОГРАФИИ «КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ»
МОСКВА, ПИМЕНОВСКАЯ, 16
□ ГЛАВЛИТ № А—19798. ТИРАЖ 125.000
СОДЕРЖАНИЕ:
В песках Кара-кума. Туркестанский рассказ
Вниманию подписчиков!
1. Всем подписчикам «Следопыта» по II абонементу выписаны две экспедиционных карточки: одна — на книги Дж, Лондона, а вторая — на «Следопыт» с остальными приложениями. Эти карточки должны находиться в местком почтовом отделении.
2. При наличии карточки— все справки подписчику о доставке должно давать это почтовое отделение (в адрес которого Изд-во направляет журнал). Почтовое отделение обязано полностью удовлетворять подписчика по карточке, и уже само требует от Изд-ва досылки, в случае нехватки журнала или приложения.
Поэтому обращайтесь в Изд-во с жалобой лишь тогда, когда карточки вовсе нет, или когда почта отказывается выдать очередной экземпляр помеченного в карточке издания (журнала или приложения).
3. По техническим причинам, на карточках многих годовых подписчиков в рассрочку обозначен срок подписки условно 3 мес. Высылка очередного взноса влечет автоматически продление подписки. При неуплате в марте-апреле очередного взноса, высылка издания с апрельских, номеров приостанавливается.
4. Приложения к «Следопыту» рассылаются по мере их выхода из печати (отдельно от журнала). В силу ряда причин, редакция лишена возможности помещать в журнале (как это просят многие подписчики) сведения о сроках рассылки изданий «Следопыта». О выходе в свет и рассылке журнала и приложений объявляется в очередных воскресных номерах газеты «Известия ЦИК и ВЦНК СССР».
Для ускорения ответа на ваше письмо в Изд-во — каждый вопрос (о высылке журналов, о книгах и по редакционным вопросам) пишите на ОТДЕЛЬНОМ листке.
При высылке денег обязательно указывайте их назначение на отрезном купоне перевода. О перемене адреса извещайте Контору по возможности заблаговременно. В случае невозможности этого, перед отъездом сообщите о перемене местожительства в свое почтовое отделение и одновременно напишите в Контору Журнала, указав подробно свой прежний и новый адрес и приложив к письму на 20 коп. почтовых марок (за перемену адреса).
Адрес редакции и конторы «Следопыта»: Москва, центр, Ильинка, 15. Телефон редакции: 4-82-72. Телефон конторы: 3-82–20.
Прием в редакции: понедельник, среда, пятница — с 3 ч. до 5 ч.
Рукописи размером менее ½ печатного листа не возвращаются. Рукописи размером более ½ печатного листа возвращаются лишь при условии присылки марок на пересылку.
Рукописи должны быть четко переписаны на одной стороне листа, по возможности — на пишущей машинке.
Вступать в переписку по поводу отклоненных рукописей редакция не имеет возможности.
В ПЕСКАХ КАРА-КУМА
Жарко было до того, что сухой от жажды язык еле ворочался во рту. Но мы все ехали вперед.
Солнце — расплавившийся слиток ослепительно блестящего золота — начало медленно сползать с темно-синего неба к колебавшейся в горячем воздухе линии горизонта.
Тени под нашими ногами, эти маленькие лиловые клочки среди моря ярко-желтого песка, насыпанного громадными воронками, стали растягиваться, чтобы исчезнуть через час и дать нам томительный отдых. На юге солнце заходит быстро. Едва успеет побагроветь закат — уже ночь…
Наши легкие ахальские жеребцы еще бодры, они привыкли делать дальние переходы. Прошлой ночью мы напоили их мутной солоноватой водой из колодцев, брошенных кочевниками, и весь день сегодня они шли «волчьим шагом» — ровной тропотой, которой хивинцы и текинцы умеют делать громадные переходы.
Два дня назад наш передовой разведочный отряд, получив задание, разделился на несколько частей, и мне с шестью всадниками и проводником Ход-жомом было поручено пройти к колодцам Аджикую. Но на привале на нас наткнулась бродячая шайка басмачей. Отстреливаясь и отступая, мы — я и проводник Ходжом — попали в песчаный ураган, который, скрыв нас от басмачей, отбил от остальных…
Вернуться назад было невозможно. По всем крупным тропам рыскали басмачи. Нам оставалось итти вперед заброшенной тропой.
Впереди меня покачивалась в седле сухопарая спина Ходжома в красном полосатом халате, туго затянутом ремнем, на котором висела кривая текинская шашка. Его белая папаха из бараньей шерсти равномерно покачивалась, и длинные лохмы, свешивавшиеся с ее краев, подпрыгивали на каждом шагу. За все время он ни разу не обернулся. Изредка я догонял его и спрашивал о пути.
Черные прищуренные глаза Ходжома впивались в горизонт; он бросал мне малоутешительный ответ:
— Видишь: здесь ишак кости бросал, баран горох не сыпал, давно никто не ходил. Куда дорога ведет, туда и приедем. А куда дорога ведет — кто может сказать?..
Иногда он, ударив каблуками коня, внезапно взлетал на вершину бархана и оглядывался во все стороны. Затем медленно спускался с холма и, не взглянув на меня, тем же ровным шагом ехал дальше.
Недоверие закрадывалось мне в сердце. Мы оба устали от двухдневного пути, и когда солнце садилось, Ходжом остановился на вершине холма. Указав мне рукою в сторону солнца, он сказал:
— Видишь — Кыр! Там будут колодцы, а может быть, и не будут…
На фоне зарева солнца я увидел темную рваную линию скал.
— Но ведь там могут быть басмачи?
— Сейчас здесь травы нет, колодцы обвалились, и караваны здесь не пойдут. А каравана нет — и басмачи здесь не будут. Басмачи на больших тропах ждут добычи, как джуль-барс (тигр) в камышах подстерегает кабанов.
Наши кони прибавили ходу, и уже при последних лучах заходящего солнца мы стояли около нескольких глубоких узких дыр в земле, обложенных внутри ветками саксаула[1]). Это были долгожданные колодцы, где мы надеялись найти столь нужную нам воду.
Мы слезли с седел, и пока я держал в поводу лошадей, Ходжом опускал по очереди в каждый колодец кожаное ведро на волосяном аркане. Он пробовал и отплевывался: вода была соленая. Колодцев было около пятнадцати. Перепробовав воду из всех, Ходжом один из колодцев признал годным:
— Сладкая вода, соли мало-мало!
Мы вбили приколы в землю и привязали лошадей на арканах, решив здесь ночевать.
Под защитой скал можно было развести костер, не боясь, что он будет виден в степи.
Около колодца, который Ходжом назвал «сладким», он воткнул в землю саблю, чтобы по ее, блеску можно было разыскать воду в темноте. Сняв с лошадей седла, мы покрыли их попонами и оставили выстаиваться. Наломав саксаула, я разложил костер и начал варить чай, темный, как кофе, солоноватый и пахнущий серой.
Почему был так угрюм Ходжом? Я его совсем не знал и боялся предательства. Мы с ним сидели на бурке около костра и пили чай из пиал — маленьких туркменских чашечек. Ходжом долго молчал, потом заговорил:
— Вот что, командир-ока[2])! Ты спи здесь два дня, а я завтра рано, пока еще солнце сидит в песке, уеду на моем Рыжем и твоем вороном. Сперва на одном поеду, а как шея его запотеет — пересяду на другого. Мы, как зайцы, скакать будем, и я далеко уеду…
— Что же я буду делать без коня?
— Дур! (Погоди.) Это скалы Кыр, теперь я узнал. Здесь много лет назад мы прятались, когда делали набеги на Хиву и отбирали у ханов лишних верблюдов и баранов. В ту сторону, где село солнце, за восемь часов хорошего хода есть колодцы, долина Узбой[3]) и трава. Там живет племя ших, они себя называют потомками Магомета и считаются святыми. А всякие святые любят, когда звенят серебряные деньги. А потому за серебро я у них накормлю коней пшеницей и возьму запас на дорогу. Заодно они мне расскажут, где сейчас посты басмачей.
— А если я поеду с тобой?
— Нет, командир-ока, если ты поедешь туда, завтра вся степь будет знать, и тебя убьют, — и Ходжом стал считать, загибая корявые смуглые пальцы. — Слушай: утро пройдет, полночь пройдет, и ночь пройдет. Еще утро пройдет, и я буду здесь с конями, бараниной и пшеницей. Понял?
— Дай подумать…
— Чего думать? Ты здесь лежи, кури махорку и жди меня. У тебя есть лепешки, воды много в колодце, басмачи сюда не заедут, и если они меня не убьют, ты вернешься домой.
Ожидая моего решения, он с непроницаемым лицом наливал из закоптелого чайника кипящий черный чай.
Мысли завертелись в моей голове. Не хочет ли он перейти к басмачам и увести красавца Италмаза, за которого всякий туркмен отдаст лучшие ковры?.. Или хочет ценой моей жизни купить свою?..
Я не знал дороги. В хуржумах[4]) оставалось несколько горстей ячменя, чтобы накормить коней. Остаться здесь вместе — смерть и нам и коням…
— Ходжом! — сказал я.
Он посмотрел мне в глаза, продолжая со свистом всасывать чай из пиалы. Костер вспыхивал, и красный огонек бегал по фаянсовой пиале, отражаясь в его загадочно пристальных карих глазах.
Стараясь быть невозмутимым, как и он, я сказал:
— Хорошо!.. Хорошо, поезжай и, накормив там коней, привези припасы на дорогу. Я буду тебя ждать, и если через день не приедешь, здесь меня ты больше не найдешь.
— Ладно, — кратко ответил Ходжом, утирая бритую голову концом красного платка, в котором он хранил табак.
Он кончил пить и стал прочищать винтовку. Часа через два, когда лошади остыли, Ходжом взял кожаное ведро на черном аркане, посмотрел на меня, зарядил винтовку и, перекинув ее через плечо, ушел.
Я лежал на разостланной бурке и смотрел в темноту, в которой скрылся Ходжом. Во мне все замерло. Я холодно взглянул на небо, ожидая выстрела…
В темноте было слышно пофыркивание коней.
Подул ветерок, и с легким шелестом песчинки начали перекатываться по раскрытым страницам моей записной книжки.
Где-то далеко раздался странный тонкий плач. Он усиливался, дрожал, ноты поднимались все выше, и затем неожиданно оборвались. В другой стороне ему ответило несколько таких же отвратительно таинственных визгов. Моя настороженная мысль представила, что это не шакалы, а условные знаки подкрадывавшихся степных грабителей. Рука невольно легла на затвор винтовки. Из темноты показался Ходжом.
Положив трехлинейку на землю, он развернул принесенные попоны, подстелив одну под себя, другую дал мне. Повернувшись к потухавшему костру боком, он покрылся полосатым халатом.
— Наши кони — первый сорт, — сказал он. — Вода грязная и соленая, а они выпили ее сколько, что спина устала вытаскивать ведро.
Я ничего ему не ответил…
III. Загадочная встреча.
Ранним утром, когда окружавшие нас скалы стали выделяться на чуть посеревшем небе, мы молча развели костер, напоили лошадей и дали им последние горсти ячменя. Отдохнувший Италмаз заигрывал со мной, кусая за плечо мягкими, как резиновые мячи, губами. Он был еще в теле. Скачка от басмачей, плохой корм, большие переходы на него почти не повлияли, только живот подобрался, как у борзой, но упругие мускулы все так же играли под тонкой кожей, покрытой шелковистой шерстью. Я долго гладил и очищал его от песка, набившегося в гриву. Он поглядывал на меня черным влажным глазом и нетерпеливо танцовал на месте, ожидая, когда я схвачусь за седло. Но нас разлучили…
Ходжом налил в бурдюк воды, туго подтянул подпруги седел и привязал Италмаза в повод к своему долговязому Рыжему, который зло ворочал белым глазом и фыркал, оглядываясь на Италмаза. Ходжом вскочил в седло, поправил халат, надвинул крепко на голову папаху и, закинув за спину винтовку, подал мне руку.
— Сегодня говори: «Совсем прощай», — сказал Ходжом, подмигивая мохнатыми бровями, — а день прошел, и опять скажешь: «Здравствуй», — если с меня не сдерут шкуру…
— Прощай! — ответил ему я, пожав руку и отойдя в сторону. — Помни, что завтра днем ты уже не найдешь меня здесь! Счастливой дороги!..
В утренних сумерках, окутавших серой чадрой пустыню, удалялся стройный силуэт Италмаза…
Я вскарабкался на скалу. На востоке несколько тучек над горизонтом окрасились карминовым отблеском солнца. С каждым мгновением становилось все светлей. Вдали между редкими кустами саксаула, расползшимися по песчаным холмам, опять показались белая папаха и красный полосатый халат Ходжома.
Вдруг оба коня метнулись в сторону, и Ходжом припал к шее Рыжего. Что-то произошло… Мне ясно было видно, как Ходжом поскакал вбок, и за ним легкими прыжками не отставал вороной. Они куда-то скрылись. Потом, уже далеко между холмами, когда первые лучи солнца лизнули степь, последний раз сверкнул красный халат с белой папахой и исчез в бесчисленных барханах…
Я решил пройти к тому месту, где что-то испугало Ходжома. Что это было — человек, зверь или труп павшего животного? Пробирался, осторожно крадучись по следам, выдавленным в песке копытами коней. Тонкие ветки гребенщика и саксаула, свешиваясь над песком, от порывов ветра начертили на нем кружевные рисунки. Ноги вязли в сыпучем песке.
Почва стала тверже, темными пятнами стали выступать сырые места, где просочилась подпочвенная влага, и снежными налетами по краям выступала белая бахрома соли.
Наконец я подошел к тому месту, где кони метнулись в сторону. Следы копыт были разбросаны по хрустевшему солью песку. Кони здесь испуганно бились, откинув копытами комья сырой земли. Видно было, что Ходжом вскачь унесся с этого места.
Еще осторожнее ступая, чтобы не спугнуть кого-нибудь, я двинулся к бархану. Встречались какие-то мелкие птичьи следы, в роде степного жаворонка, и более крупные, подходящие к лапам птицы джур-джур, а по ним шли, четко вдавленные тяжестью в песок, пятипалые с острыми когтями странные следы очень крупного животного. Между его следами тянулась гладкая полоса, точно зверь волочил что-то по земле. Я поднялся наверх бархана, припав между зарослями саксаула. Сняв «буденовку», осторожно поднял голову.
Впереди за барханом была полувысохшая впадина, окруженная холмами, с лужицей посредине, вокруг которой спиралью шли белые круги высохшей соли.
Стая серых птиц, похожих на длинноклювых голубей, рассыпалась вокруг лужицы. Они весело перебегали быстрыми шариками, что-то искали в земле и вдруг насторожились, повернув один глаз в сторону. Несколько птиц взлетело и опять опустилось на землю. Другая группа взметнулась в сторону. Внезапно из кустов выпрыгнуло какое-то очень длинное существо с короткими лапами и, схватив на лету одну птицу, упало обратно в низкие заросли. Все птицы разом взлетели и, сделав круг, стремительно унеслись вдаль.
Поделиться книгой: