Помоги проекту - поделись книгой:
По всему видно, что группа снабжалась всем необходимым итальянскими и шведскими самолетами, то-и-дело пополнявшими ее запасы. Вокруг палатки валяются консервные банки. В изобилии имеются жестянки с печеньем, сухим молоком и шоколадом. Этот шоколад во много раз питательнее и вкуснее, чем тот жженый подсолнух, который мы потребляли на «Красине». Фляжки с этикетками яичного коньяка[6]) и пузатые бутылки «Кьянти» свидетельствуют о том, что продукты согревания были у группы Вильери лучшего качества и в значительно большем количестве, чем у нас.
В стороне, около вросшего в снег дирижабельного компаса, торчит продолговатый черный предмет, очевидно, какой-нибудь научный прибор. Каково же было мое изумление, когда, подойдя, я увидал резную черного дерева фигуру мадонны с золотым венцом на голове! Мадонна рядом с компасом!.. Итальянцы проявили черную неблагодарность к своей покровительнице: ее забыли в снегу и предоставили угольным рукам красинских кочегаров сунуть этот «предмет обихода» группы Вильери в узел с прочим подобранным барахлом…
Меня интересовала гондола дирижабля, из остатков которой построена радиомачта. Эта гондола должна находиться где-то поблизости. По огромным проталинам, проваливаясь выше колен в холодную воду, я направляюсь к группе острых торосов, среди которых за широкой полыньей обнаруживаю груду обломков алюминия, разбитых и смятых предметов навигационного оборудования дирижабля. Это все, что осталось от командирской гондолы Нобиле, самонадеянно отправившегося водружать папский крест на Северном полюсе… Останки «Италии» накрывала шапка густого тумана.
Я вернулся на «Красина». Сквозь молочно-белую муть видна льдина с цветистыми пятнами флагов, разбросанных группой для привлечения внимания летчиков. Вскоре непроглядный туман закутал льдину и «Красина». Запоздай мы на час или два, нам пришлось бы долго блуждать в поисках группы.
Вымытые, в нескладных костюмах, далеко не всем пришедшихся по росту, и в высоких смазных сапогах, сидят члены группы в кают-компании за столом, накрытым парадной скатертью.
Бритва и машинка нашего доморощенного цирюльника-кочегара еще далеко не справились с бородами и поповскими волосами спасенных. На пушистый воротник белого свитра Вильери падают длинные пряди светлых волос, а у Бегоунека завитки бороды покрывают лицо до самых глаз. Однако настроение у всех самое торжественное…
Спасенных засыпают вопросами, так что они не успевают давать ответы. В сторонке, в мягком кресле, вытянув обмотанную бинтами ногу на стуле, дымит трубкой седой Чечиони. Он почти не принимает участия в разговорах и стеклянными глазами смотрит на яркие лампочки. Когда Лундборг прилетел второй раз к группе, Чечиони не выдержал и на четвереньках, волоча бревно сломанной ноги, пополз к тому месту, где должен был сесть самолет. И на глазах у Чечиони Лундборг, трижды коснувшись льдины и не сделав посадки, взрыл снег, встал на попа, качнулся и упал на спину. Треск ломающихся стоек и звон разбитого стекла не могли заглушить рыданий Чечиони…
Глубокой ночью (вернее, глубоким светлым днем) люди почувствовали, что как ни торжественен момент, усталость все же дает себя знать. Большинство красинцев постепенно расползаются из кают-компании, чтобы впервые за весь месяц спокойно уснуть, не ожидая авралов, не разыскивая никаких групп. Но спасенным, видимо, вовсе не хотелось спать. Они слишком много этим занимались на своей льдине. Несмотря на то, что глаза у меня слипались, я решил воспользоваться бодрым настроением чешского профессора Бегоунека и разузнать у него кое-какие подробности гибели «Италии». Мы закурили трубки с отвратительным норвежским табаком и уединились в дальнем углу кают-компании. Вот что рассказал мне Бегоунек:
— Я отправился с Нобиле, чтобы участвовать в научных работах, которые должна была производить экспедиция. Сюда входили топография, океанография, метеорология, магнитные наблюдения. Меня особенно интересовали явления радиоактивности и атмосферного электричества, которые я и наблюдал вместе с Понтремоли, профессором Миланского университета. Записная книжка, в которую я вносил свои наблюдения, к счастью, сохранилась, так как находилась у меня в кармане. Я думаю, что собранные в ней материалы представят значительный интерес для ученых. Нет худа без добра. Во время полетов я сетовал на то, что не могу заносить своих записей в журнал, но, как видите, то обстоятельство, что я делал свои за- * метки в записной книжке, а не в громоздком журнале, спасло богатый научный материал…
Между прочим мы точно установили, что работа магнитных компасов протекает нормально над самым полюсом, так как имели аппарат Понтремоли, позволявший нам определить склонение компаса. Таким образом мы подтвердили наблюдения Амундсена.
Последний полет «Италии» начался двадцать третьего мая в четыре часа тридцать минут (по среднему европейскому времени). Уже в момент старта обнаружилось, что дирижабль перегружен; пришлось освободиться от некоторого количества бензина. Корабль шел на северо-запад, к еще неисследованной части побережья Гренландии. Через два с половиной часа мы вошли в туман, из которого так и не выбирались до самой Гренландии; подошли мы к ней в пять часов пополудни. Насколько позволяла обстановка, мы засняли побережье Гренландии, над которым шли более получаса. Было примерно шесть часов пополудни, когда мы взяли курс на Северный полюс.
В ноль часов тридцать минут двадцать четвертого мая мы достигли полюса, и дирижабль стал описывать над ним круги. Глядя на полюс, невольно задаешь себе вопрос, не напрасно ли затрачены сотни жизней исследователей, стремившихся к этой заветной точке, ничем не отмеченной на безотрадной поверхности льдов… К сожалению, наши расчеты на возможность спуститься на полюс не оправдались, и нам с Понтремоли пришлось производить свои наблюдения с дирижабля. Мои спутники были в это время заняты спуском на лед итальянского флага и тяжелого дубового креста, врученного римским папой Нобиле для приобщения этой исторической точки к лону католической церкви. «Наместник святого Петра», вероятно, предполагал, что если не люди, то хотя бы моржи и медведи будут приходить на поклонение кресту, однако, и эти расчеты его не оправдались, так как ни моржей, ни медведей, ни тюленей мы не видали за все время полета…
Покружившись над полюсом часа два, мы взяли курс к тридцатому-сороковому меридиану для изучения неисследованного до сих пор района. В тумане дирижабль ветром сносило к востоку, при чем сила ветра была так велика, что, несмотря на работу всех трех моторов, корабль передвигался со скоростью не больше сорока километров относительно земли. Сначала Нобиле, видимо, не имел намерения бороться с ветром и позволял себя сносить, но затем он переменил курс и пустил все моторы на полные обороты; однако и это не изменило положения: корабль с трудом боролся с ветром, имея ничтожную скорость. Мы продолжали итти в тумане по указаниям радио-гониометров[7]).
Мне трудно передать, что происходило в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое, так как я спокойно спал в спальном мешке на дне главной гондолы. Утром двадцать пятого мая я должен был вытащить спальный мешок в килевой коридор, так как он затруднял работу в главной гондоле. Этим мешком немедленно воспользовался мой коллега Понтремоли, заснувший в нем. Мешок оказался для него роковым. С тех пор я не видал Понтремоли[8])…
Около девяти часов утра я обратил внимание на то, что, судя по высотомеру, мы быстро спускаемся. Ко мне заходил на минуту Мальмгрен и сказал, что с кораблем происходит что-то неладное. Но я был занят своими приборами и не обратил на это внимания. Приблизительно в десять часов я узнал, что рули высоты повреждены и что мы шли до высоты пятидесяти метров с выключенными моторами.
Было ясно, что, лишь сбрасывая балласт, можно избежать столкновения с землей. Быстро неслись нам навстречу ледяные поля, и мне казалось, что уже наступает момент, когда мы будем расплющены в лепешку об их сверкающую поверхность… Но в это время были сброшены баки с бензином, и корабль пошел вверх. Я заметил, что Мариано, воспользовавшись прорывом в тумане, занимается астрономическим определением нашего местонахождения. Вместе с радио-гониометрическим определением это должно было указать нам наше точное положение. Но, как выяснилось потом, ошибка оказалась почти в шестьдесят километров.
В половине одиннадцатого пришлось использовать для динамического подъема рули высоты, уже плохо действовавшие. Корабль продолжал снижаться и дошел с четырехсот метров до двухсот. Затем он стал быстро падать… Я видел, как механик Чечиони сбрасывает балласт, состоявший из металлических шаров. Надо отметить, что корабль к моменту катастрофы был весь покрыт толстым слоем инея. Проволоки превратились в ледяные канаты толщиною в пять сантиметров. Быть может, именно это утяжеление, а может быть и повреждение газовых баллонов было причиною гибели дирижабля. Возможно, впрочем (как говорил вам капитан Вильери), что сильная утечка газа произошла вследствие того, что клапаны обледенели и прилегали недостаточно плотно.
Как бы там ни было, мы с быстротой падающего камня приближались к поверхности льда. Из беспредельной ровной скатерти льды превратились в дикое нагромождение торосов, перерезанных широкими трещинами… Я не знаю, что переживали в этот момент мои спутники, но думаю, что едва ли они были охвачены паникой. Для этого не было времени. По крайней мере, могу сказать о себе, что я был далек от ужаса…
Насколько мне помнится, в одиннадцать часов тридцать минут произошел первый удар корабля об лед. Этот трагический удар пришелся по кормовой моторной гондоле, где находился Помелла. Гондола осталась на льду, хвост дирижабля задрался; в то же мгновение с оглушительным треском ударилась о лед наша главная гондола и… осталась на льду… Большинство из нас потеряло сознание на несколько минут, некоторые же оставались без чувств значительно дольше, особенно получившие сильные ранения…
Мы видели, как дирижабль, облегченный от двух гондол, взмыл вверх и пошел к северо-востоку. Минут через двадцать на расстоянии двадцати пяти — тридцати километров мы увидели столб дыма. Это коснулись поверхности льда наши несчастные товарищи, оставшиеся в бортовых моторных гондолах и килевом коридоре…
Однако нам было не до рассуждений о судьбе наших спутников. Нужно было прежде всего помочь раненым и сделать все необходимое для того, чтобы удержаться на льдине, куда забросила нас судьба. Капитан Цаппи, утверждавший, что имеет некоторые познания в хирургии, подал первую помощь пострадавшим: Мальмгрену, у которого была сломана рука, Нобиле и Чечиони, у которых была сломана нога.
Кстати, относительно руки моего друга Мальмгрена, о трагической гибели которого я с грустью от вас узнал. Мальмгреи в первые минуты не подавал вида, что страдает, но когда была оказана помощь Нобиле и Чечиони, он не мог больше терпеть и просил осмотреть его левую руку, которая, как ему казалось, была сломана. Капитан Цаппи, осмотрев Мальмгрена, заявил, что переломов у него нет. Однако мы настояли на том, чтобы ему была сделана перевязка. Страдания не помешали Мальмгрену первым обратить внимание на то, что в нашем бедственном положении особенно важно позаботиться о продовольствии. Банки с провиантом оказались рассыпанными по всему ледяному полю вследствие удара дирижабля об лед. В этом отношении сильный удар нам помог. Продукты были сложены в килевом коридоре дирижабля, и если бы они оттуда не вывалились при ударе, То мы остались бы без единого бисквита, без банки пеммикана, без плитки шоколада…
Банки были подобраны. Энергично принялись строить радиомачту из алюминиевых труб разбитой гондолы. Вскоре неутомимый Бьяджи уже сидел за ключом и посылал всему миру известия о катастрофе. Я до сих пор не могу понять, как могло случиться, что при полученном нами ударе остались целы аккумуляторы, давшие возможность пустить в ход радио…
Однако земля молчала. Мы решили, что нас не слышат. Тем не менее мы питали надежду, что рано или поздно наше SOS будет услышано. Возникла мысль, что необходимо пешком отправиться в направлении Шпицбергена, чтобы дать знать о бедственном положении группы. Кажется, первым, подавшим эту мысль, был капитан Мариано. Вместе с капитаном Цаппи они разработали план похода к земле. Встал вопрос о том, что без опытного руководителя им этого похода не совершить. Руководителем мог быть лишь Финн Мальмгрен, так как он один из всей группы был знаком с условиями путешествия на севере. Вместе с Мариано и Цаппи собирались итти радист Бьяджи и капитан Вильери. Однако Мальмгрен категорически заявил, что он не пустит Бьяджи, так как с его уходом группа будет лишена всякой надежды на установку радиосвязи с землей.
Я прекрасно знал Мальмгрена. Это был джентльмен до кончика ногтей. Он не мог согласиться уйти и взять с собой Бьяджи. Он говорил, что если уйдет. Бьяджи, должен остаться он, Мальмгрен, чтобы сделать попытку, в случае крайности, вывести группу к земле. Тогда Нобиле предложил другое: пусть с Мальмгреном уходят все, кто может итти, оставив на льду больных Нобиле и Чечиони. Этот план был категорически отвергнут. Вильери первым заявил, что остается на льду с больными; к нему присоединились остальные. В поход должна была двинуться группа — Мальмгрен, Мариано и Цаппи. Я не мог согласиться с тем, чтобы Мальмгрен, которого вновь начала беспокоить рука и который весьма ослабел, шел на верную гибель. Однако он стоял на своем. Нобиле также отговаривал Мальмгрена от похода, но предоставил ему свободу выбора. Поход был назначен на тридцатое мая.
В ночь с двадцать девятого на тридцатое Мальмгрен убил из своего кольта белого медведя, который забрел на нашу льдину, Это был первый медведь, попавший в наш лагерь. Он приходил сюда и раньше, так как однажды мы обнаружили развороченные продукты, до которых он добирался. И на этот раз медведь пришел за тем же, но ненароком, орудуя над жестянкой, из которой пахло пеммиканом, побеспокоил Мальмгрена и заплатил за это жизнью. Оплошность медведя была нам весьма на-руку: целый месяц мы питались его мясом, из которого Мальмгрен отказался взять с собою хотя бы кило…
Я никогда не забуду ужасного момента, когда мой незабвенный друг Финн исчезал в белой мути тумана… Уже в начале пути он падал от слабости, сгибаясь под тяжестью мешка. Больная рука не давала ему возможности продвигаться с такой же быстротой, как итальянцы. Лишь железная воля толкала вперед героя… После рассказа Цаппи о том, как Мальмгрен добровольно остался на льду, во мне возникает ряд тяжелых сомнений… Почему Цаппи сперва сказал, что у Мальмгрена перелома нет, а теперь утверждает, что Мальмгрен не мог итти из-за уломанной руки? И я не могу понять, как Мальмгрен, которого я знал как человека безукоризненной честности и большой щепетильности (ни за что не согласился бы он поставить в ложное положение своих спутников), — как мог он не дать Цаппи записки о том, что остается добровольно? Но это еще не все… Неужели путешествие могло настолько изменить Мальмгрена, что он нарушил данное мне слово: «Ваши письма, Бегоунек, я доставлю на землю, даже если это будет единственное, что у меня хватит сил нести»… Скажите, как может случиться, чтобы такой человек не передал Цаппи два моих письма? А между тем их у Цаппи нет…
Бегоунек не договорил. Он встал из-за стола и, отвернувшись, грузно двинулся к трапу на верхнюю палубу.
Снова льды скрежещут о железные борта «Красина». Покинув в ночь на четырнадцатое льдину Вильери, мы должны теперь спешить на выручку Чухновского, так как стало известно, что «Браганца»[9]) не сможет к нему подойти, чтобы снабдить продовольствием. Но теперь борьба со льдом кажется нам уже не тяжелой. Энергично ломает «Красин» огромные льдины, словно сам стремится к Борису Григорьевичу.
К вечеру 14-го выходим на чистую воду. На горизонте сереет Кап-Вреде, вблизи которого в бухте сидит Чухновский. За неширокой полосой чистой воды снова начинается лед, на этот раз уже не пловучий, а плотный, тяжелый, крепко связанный с берегом.
«Красину», чтобы пробить путь, приходится применить перекачку цистерн. Медленно приближаются черные скалы Норд-Остланда. Постепенно они становятся бурыми. Кажется, они совсем близко, но в действительности до них так далеко, что не приходится и думать о том, чтобы доставить оттуда по льду машину Чухновского.
Мокрый снег густо сыплется сверху, и палуба покрывается слякотью. Трудно поверить, что сегодня—14 июля. У серых скал Кап-Вреде не видно самолета. 12-кратный цейсе бессилен сократить расстояние. Мне надоедает торчать на верхнем мостике, и я отправляюсь вниз искать пристанища, чтобы соснуть хоть часок. По старой памяти завертываю в лазарет. Умильная картина: Анатоликус с тарелкой компота приближается к Цаппи и голосом мамки, уговаривающей больного ребенка, предлагает:
— Товарищ Цаппи, вот вкусная компота. Очень хорошая! Надо кушать.
Анатоликус в простосердечии воображает, что если он будет говорить раздельно и коверкать слова, то Цаппи поймет русскую речь, но тот из всей фразы понимает лишь одно, — что санитар Щукин, матрос, назвал его «товарищ Цаппи».
Красный, со злыми глазами, Цаппи вскочил с койки. Вперемежку с итальянскими, английскими, французскими словами сыплется несколько русских слов, таких же исковерканных, какими пытается объясняться Щукин:
— Нет Цаппи товарищ! Цаппи — господин! Цаппи — офицер!
И красный волосатый кулак с синими, словно вздувшимися от водянки, пальцами протягивается к самому носу санитара Щукина.
— Го-спо-дин! — раздельно повторяет Цаппи.
Руки Щукина трясутся, расплескивая компот; он бросает тарелку на табурет и выбегает из лазарета:
— Николай Николаевич, я ему по морде дам! Он мне не господин! Фьюить, момент! Чтоб его здесь не было!
Проходит несколько минут. Щукин успокаивается и, не дав Цаппи в «морду», изыскивает компромисс. На прежнем ломаном русском языке он обращается к итальянцу:
— Как вы зовут? Имя как?
— Филипп Петрович Цаппи.
— Вы будете Филипп Петрович, а я — Анатолий Иванович! — и Щукин довольно стучит себе пальцем в грудь.
Так впредь и шло. Цаппи был Филиппом Петровичем, а Анатоликус именовался Анной Ивановной, что должно было соответствовать Анатолию Ивановичу.
Приблизительно в это же время у бедного Щукина произошел инцидент и с капитаном Вильери, который стал из простодушного полярного бородача превращаться в вылощенного итальянского офицера со всеми замашками салонного фата. Вильери отшвырнул в сторону эмалированную тарелку и кружку, поданные ему Анатоликусом. С тех пор, как он перестал быть членом бедствующей группы, он может пить только из стеклянного стакана и есть с фаянсовых тарелок. Долготерпение Анатоликуса не имело пределов. Он удовлетворил претензию Вильери на фаянс и стекло…
Между тем попытки «Красина» пробиться к Чухновскому оставались безрезультатными. К 2 часам 15 июля стало ясно, что те 2–3 мили, что остались до самолета (который был уже виден), «Красину» не преодолеть. В 2 часа 30 минут радист Юдихин и журналист Кабанов с мешками за спиной уходят на лыжах для связи к Чухновскому.
Через несколько часов к нашему борту приближается группа из 10 человек: пять «чухновцев», Юдихин и Кабанов — это семь; кто же трое остальных? Кого еще подобрал Чухновский, какая бедствующая группа присоединилась к нему?..
Медленно движутся лыжники, и лишь через полчаса после того, как мы их увидели, на борт поднимаются пять изнуренных чухновцев с усталыми небритыми лицами и трое коренастых людей в серых фуфайках. Оказывается, это лыжники с «Браганцы» — норвежский охотник Нойс и итальянцы Альбертини и Матеода, друзья членов экипажа «Италии», добровольно явившиеся на Шпицберген для участия в розысках.
Нет конца вопросам, сыплющимся на головы чухновцев, но все вопросы смолкают, когда прибегает Анатоликус и говорит, что Мариано и Цаппи настойчиво просят Чухновского в лазарет. Никто не пошел туда за Борисом Григорьевичем, и я не знаю, как произошла эта встреча, подобной которой не было и, вероятно, не будет в нашем плавании. Вышел из лазарета Борис Григорьевич смущенный и прошел прямо к себе в каюту…
Я, конечно, не могу успокоиться, прежде чем не узнаю обстоятельств пятидневного пребывания Чухновского на Кап-Вреде. Жалко смотреть на кинооператора Блувштейна, у которого совершенно посерело и без того далеко не румяное лицо. Еще сильнее согнулась его сутулая спина, и понуро глядят из-под надвинутого на лоб шлема огромные уши. На правах сожителя Блувштейна я первым выслушиваю его рассказ:
— Ну, дорогой Николай Николаевич, вы, конечно, знаете обстоятельства нашего полета, но вам едва ли известно, что наши продовольственные запасы были крайне ограничены. Вооружение было самое мизерное. У нас была на всех одна винтовка и десять обойм патронов. Имелся и примус, однако, как водится в таких случаях, он был испорчен. Помните ведро, в котором вы нагревали нам снег перед стартом? Увы, оно оказалось не луженым, а освинцованным, и мы в первый же вечер, поев из него, принуждены были глотать молоко как единственное противоядие, имевшееся в нашем распоряжении. Аптечку мы, конечно, забыли на «Красине». К счастью ни на ком из нас отравление не сказалось, кроме бедняги Шелагина, у которого появились боли в животе.
Мы не имели представления о том, сколько времени потребуется «Красину» на спасение групп Мальмгрена и Вильери. Наше продовольствие с трудом можно было растянуть на несколько дней; Чухновский телеграфировал вам, что у нас хватит припасов на две недели, только для того, чтобы понудить вас, не заходя за нами, итти прямо к замеченной группе… Необходимо было пополнить наши запасы охотой.
Я забыл вам сказать, что как только мы сели и выяснилась полная невозможность взлететь, Джонни Страубе вытащил из кармана десять червонцев и, прыгая на одной ноге, весело заявил: «Ну, ребята, деньги есть — по двадцати целковых на брата — по целых сорок крон! Если у медведей цены такие же, как у норвежцев, то мы будем сыты и, быть может, даже сумеем приодеться». Однако лавок на Кап-Вреде медведи не построили, и нам пришлось отправиться в глубь полуострова в поисках пищи. Недалеко от берега, поднимавшегося ровными террасами от моря, мы заметили серый силуэт рогатого зверя. «Единорог»… — прошептал Страубе.
Распластавшись на животе, мы ползли по глубокому снегу к «единорогу», который спокойно шел по ущелью. При ближайшем рассмотрении «единорог» оказался полярным оленем. Страубе выстрелил. Олень остановился, повернул голову в нашу сторону. После второго выстрела он побежал. Еще шесть патронов выпустил Страубе ему вслед, Наконец девятым патроном он свалил оленя. Мы вскочили на ноги и, утопая по пояс в снегу, бросились к лежащему зверю. Однако он поднялся и, припадая на колени, стал карабкаться на утесы. Я выхватил у Страубе винтовку и последним патроном второй обоймы добил оленя.
Поделиться книгой: