Грязная Сучка

Мысли эти прервал приход Грязной Сучки. Регина путаными словами начала было объяснять, почему она здесь, но Сучка остановила ее, сказав, что ближе к полуночи она должна разрешиться от бремени семьдесят шестым ребенком, девочкой, и попросила Регину принять младенца. Такого опыта у Регины не было, но она согласилась, вспомнила, что в одной из программ «Мы и Это» молодая женщина под телевизионными камерами делилась с миллионами зрителей опытом родовых потуг и объясняла, что надо делать, если ребенок идет ножками. Имя – Регина, Сучка дала будущему ребенку сразу после зачатия. В том, что родится девочка, она не сомневалась, и имя это выбрала, зная, что имена часто влияют на судьбу ребенка. Она надеялась, что полученная с генами частица благородной крови породнит, а, может, и выведет дочку на один из существующих или восстановленных царских престолов, тем более, что множество «новых», купивших титулы за деньги, полагали, что большие деньги, добытые войнами и разбоям – таких примеров в истории миллион – часто давали начало именитым царским родам. Эти амбиции появились у Сучки совсем недавно и, с учетом ее возраста, вполне могли означать начало склеротических процессов, но во всем остальном она была крепка памятью.

Роды случились с обычной легкостью. Ровно в полночь, на последнем ударе курантов на башне городской администрации – часы были трофейными и прежде украшали собор проигравшей в войне страны – девочка, аккуратно прижав ручки к голове, начала выныривать из тайны вод материнского лона в океан человеческой жизни, под звезды, определившие ее судьбу задолго до зачатия. Закусив до крови губы, Сучка молча напряглась и осторожно, чтоб не навредить ребенку, стала выдавливать его из себя. В этот момент Регине стало казаться, что рожает вовсе не Сучка, а она, Регина, рожает своего второго ребенка, вышедшего из нее задолго до срока и нарушившего что-то у нее внутри, после чего она уже никогда не могла зачать. И Регина стала кричать болью своего не рожденного ребенка, и крик ее вошел болью в уши девочки, которая еще только шла в этот мир, где можно праведно жить, только если умеешь чувствовать боль других. Регина перестала кричать, когда роды случились, и ребенок, набрав в легкие воздух будущей жизни, вытолкнул его из себя криком, полетевшим к звездам за благословлением.

Едва Регина обрезала пуповину, Сучка взяла младенца на руки, обнюхала, глубоко и навсегда втянула в себя его первые запахи и вылизала горячим языком глаза девочки, открыв их для любви, для счастья, для болезней, для пороков, для буйства и смирения, с которыми изжившая себя жизнь покидает тело.

Крик Регины и первый крик младенца долетели до стен монастыря, до кельи, где давно и тяжело болела ослепшая Настоятельница. Глаза ее переместились в пальцы и ладони, способные не только различать предметы, но «видеть», что скрыто под их поверхностью. Для «новых глаз» тела людей стали прозрачными, «видимым» стало их прошлое и будущее, грядущие радости и страдания, и последний день жизни – Настоятельница старалась не открывать их людям, а сохраняла в себе, от чего болезни ее только множились.

Только что родившегося младенца Грязной Сучки Настоятельница мысленно благословила и велела послушнице привести к ней Регину, как только она доберется до ворот монастыря. Регина ушла от Грязной Сучки, не дожидаясь рассвета. Прощание было коротким – обе знали, что больше никогда не встретятся, и знание это позволяло не засорять пустыми словами тишину образовавшейся между ними вечности. К монастырю Регина подошла на рассвете, перед ранней заутреней. Настоятельница, не сказав ни слова, повела в церковь, поставила рядом с собой на колени, и Регина, никогда не знавшая ни одной молитвы, стала молиться своими словами, легко уходившими из нее в утренний космос, еще не замусоренный пустыми просьбами суетных людей.

Постриг Регина приняла раньше истечения срока послушничества – так захотела Настоятельница. Облаченная в белую рубаху, в сопровождении монахинь она на коленях приползла к алтарю, трижды подняла брошенные на пол ножницы для пострига и трижды подала их священнику в знак твердости своего решения. Большой нательный крест, черная ряса, черный плат и клобук на голове завершили, ставший городской сенсацией, ритуал пострига Регины. Кто-то из бывших коллег сумел тайно снять и показать в «Новостях» весь процесс «обращения» Царицы телеэфира в монашку Феодосию. Тут же нашлись насмешники, пустившие слух, что «постриг» и превращение Регины в сестру Феодосию – не более как притворство, имеющее целью снять передачу «Они и Это» непосредственно в кельях и с участием целомудренных монашек. Сенсации хватило на пару смешков и, покинувшую мирскую жизнь Регину-Царицу-Феодосию, навсегда забыли все, кроме Грязной Сучки.

Сразу после ухода Регины в монастырь Сучка – ей еще предстояло родить 12 детей и прожить 26 лет – написала завещание, в котором просила настоятельницу Феодосию отпеть ее после кончины в монастырской церкви. В том, что Феодосия станет восприемницей нынешней Настоятельницы, Сучка не сомневалась. Умирая, Настоятельница посвятила Феодосию в тайны «видения» прошлого и будущего людей, отдала ей свои слепые глаза и вместе с ними все, что увидела ими за долгую жизнь. В слепых глазах Настоятельницы Феодосия нашла и себя в психушке. Увидела, как врачи вскрыли ее черепную коробку, увидела, как скальпель почти без крови рассек связь между левым и правым полушариями, и момент рождения «Я-1» и «Я-2». Среди множества иных лиц и событий Феодосия увидела Грязную Сучку и ее последнего ребенка, единственного, рожденного по любви. Этого ребенка Сучка зачала от мужчины, который много лет назад, прежде чем войти в нее, целую неделю шептал ей в уши слова любви, и только потом, когда она наполнилась ими так, что ей стало трудно дышать, он одарил ее миллионом возможных детей. Одного из них Сучка сумела сохранить в себе на будущее, и через много лет зачала им последнего, 88 ребенка со словами любви, оставшимися в ее ушах на всю жизнь. Последнего ребенка Сучки в народе назвали Волчонком – по слухам, она кормила его молоком из бронзовых сосков установленной в парке скульптуры «Капитолийской волчицы».

В завещании Сучка просила Феодосию не только отпеть ее, но и помочь собрать на похороны разбросанных по свету детей. Большую часть она сама могла найти по запаху и предупредить о скорой кончине – все должно было произойти в день шестнадцатилетия Волчонка, но некоторые дети оказались за «краем света», откуда не доходили запахи, и найти их могла только Феодосия. Для мысленного взора ее «слепых глаз» не существовало недоступных мест ни на земле, ни за ее пределами.

В последние годы жизни Сучки, после рождения Волчонка, ее стали забывать. Невероятная способность деторождения давно перестала быть сенсацией. Многочисленные исследователи, не найдя общего понимания природы этого феномена, предпочли предать Сучку забвению – как не было; а если кто из молодых заново поднимал тему, иронически улыбались и предлагали проверить возможности «феномена» в ее постели. Даже навсегда бездетные женщины перестали приходить к Сучке за советом и покупать у знахарей амулеты, освященные ее детородными соками. Новые времена принесли моду на «женщин-инкубаторов», готовых за деньги «высиживать» потомство не только бездетным, но и вполне здоровым женщинам, не желавшим отвлекаться от светской жизни и утомлять себя вынашиванием детей и болезненными родами. Одна такая «инкубаторша» пыталась зарегистрировать бренд «Грязная Сучка», утверждая, что она одна из дочерей Грязной Сучки, и детям, выращенным в ее матке, гарантированы плодовитость, здоровье и долгожительство.

В день кончины Сучки все случилось так, как она того хотела. Ее запах, в котором отчетливо слышались нотки скорой смерти, обошел на семи ветрах земной шар, и вместе с «внутренним взором» Феодосии собрал в родном Бараке все ее многочисленное потомство: детей, внуков, правнуков и праправнуков. Встреча получилась радостной. Многие дети не были знакомы, но легко узнавали друг друга по материнскому запаху и висящим на шее амулетам-кирпичикам в маленьких вязаных мешочках. Сучка была счастлива – ни один из ее детей, внуков и правнуков не погиб от болезней, несчастных случаев, никто не погиб на войне, и, что самое главное, никто из них ни у кого не отнял жизнь, даже в зародыше. Но больше всего Сучка обрадовалась, узнав, что одна из ее правнучек ждет ребенка, ее праправнучку, и готова родить его в любую минуту. На утреннюю прогулку последнего дня жизни Сучку сопровождала огромная толпа близких. Вместе с ними она обходила деревья, о чем-то шепталась с цветами на клумбах, держала за руку беременную правнучку и ругалась с кошкой Симой, потащившей на прогулку еще слепых котят – их могли не заметить и задавить. Со стороны казалось, что Сучке еще жить да жить, но сердце ее уже не работало. Оно остановилось накануне вечером, когда все 88 ее детей собрались в родном Бараке. Последние часы и минуты жизни Сучки отмеряло не сердце, а заменившие его песочные часы. Дети слышали шорох падающих песчинок, понимали, что это значит, но вида не подавали, – последние часы с матерью они хотели провести в радости, а слезы печали сами упадут вместе с последней песчинкой из песочных часов. Но прежде чем это случилось, Сучке была дарована оследняя радость – принять роды у своей правнучки. Случилось это в самом конце прогулки. Они уже подошли к Бараку, когда ребенок – это была девочка – выпала из своей матери и испачкалась землей, как некогда выпала и испачкалась сама Сучка. Роженицу и ребенка, чуть не порвав пуповину, бегом понесли в Барак, где Сучка ножницами перерезала пуповину, со смехом назвала новорожденную Маленькой Грязной Сучкой, вылизала ей глаза, последним вдохом взяла в себя ее запах и выдохнула его из себя вместе с собственной смертью.

О кончине Грязной Сучки настоятельница Феодосия узнала во время вечерней службы. Она успела услышать последние удары ее сердца, увидела, как на месте сердца появились песочные часы, и по количеству песчинок в колбе поняла – до следующей вечерней службы Сучка не доживет. Всю ночь и весь следующий день Феодосия, не вставая с колен, молилась под шорох времени, вытекавшего из песочных часов, а когда упала последняя песчинка, зажгла поминальную свечу и пошла в Барак исполнить волю усопшей.

Обмытая и обряженная в простое белое платье, Грязная Сучка лежала на той самой кровати, на которой ее, двенадцатилетнюю девчушку, изнасиловал Опекун; на которой родила всех своих детей; на которой прошла вся ее жизнь; куда приходили все ее мужчины; куда во сне приходили все ее дети и рассказывали про свою жизнь, о которой она почти ничего не знала. Ночами сюда приходили ее мечты, в которых было столько покоя, что они больше походили на смерть, которая казалась совсем не страшной и даже желанной. Теперь приходившее во снах желание Сучки умереть, исполнилось, и она лежала счастливая в окружении всех рожденных ею детей, счастливая от того, что ей не пришлось хоронить никого из своих детей, счастливая от исходивших от близких чувств скорби и такой сильной любви, что душа, которая давно должна была покинуть тело, никак не могла из него уйти и сделать Сучку по-настоящему мертвой, что сразу заметила Феодосия, но продолжала отпевать Сучку, силой молитвы открывая ей дорогу в иной мир. И когда это случилось, Сучка раздвоилась. Ее мертвое тело осталась лежать на кровати, а невесомая Сущность, легко освободившись от плоти, взлетела и увидела себя на вершине живой пирамиды, составленной из двух тысяч семисот тридцати шести детей, внуков и правнуков своего потомства. Сучка увидела, как к ней по этой пирамиде поднялся седовласый старик, в котором она легко узнала своего первенца – Выблядка. Он легко взял ее невесомую Сущность на руки и запустил в небо, как в детстве запускал бумажных птичек.

Полет Сучки был легким и радостным. Рядом летела ее душа. Сучка протянула руки, чтоб взять ее в ладони, вернуть на минутку в себя и в последний раз ощутить свое земное тело, но, увидев, что душа устала от земной жизни, устала быть закрытой, устала не впускать в себя никого, чтоб не погибнуть раньше назначенного срока, Сучка отпустила ее, и душа улетела в Туманность Душ, где смогла скинуть с себя грубую оболочку земной жизни и, не опасаясь ничего, открыть себя себе подобным.

Сучку похоронили на лужайке посаженного ею парка. Гроб без речей опустили в могилу. По христианскому обычаю все, пришедшие проводить Сучку в последний путь, бросили в могилу по три горсти земли, от чего над могилой вырос высокий холм, на котором посадили восемьдесят восемь деревьев. Как и все деревья, посаженные Сучкой в парке, деревья над ее могилой росли необычайно быстро. Их корни плотно обвили гроб, проникли в него и понесли по своим сосудам вместе с соками земли рассыпавшийся на миллионы клеточек прах Грязной Сучки, от корней к листьям, откуда под лучами солнца клетки испарились, и подхваченные солнечным ветром унеслись за край Вселенной давать жизнь новым планетам.

Эпилог

История Барака повышенной комфортности завершилась вскоре после смерти Грязной Сучки – его разобрали. Одновременно с Бараком разобрали еще десяток жилых и хозяйственных построек, сложенных кирпичами из разграбленного и сожженного Дворца Мецената. Все кирпичи, помеченные клеймом с гербом и фамилией Мецената, свезли на место бывшей усадьбы, чтоб восстановить по сохранившимся чертежам Дворец в его первозданном виде. Удалось разыскать и реставрировать почти всю мебель, картины и скульптуры. Среди них была маленькая бронзовая копия «Капитолийской волчицы» с девятью сосками и одним волчонком. Специально нанятые люди нашли и много другой разворованной в свое время утвари, сохранившейся в домах, музеях, запасниках, в частных коллекциях и в лавках антикваров. Но, что самое удивительное, нашлись, без единой трещинки, все двести сорок предметов большого парадного сервиза, сработанного в Екатерининскую эпоху крепостными фарфоровых дел мастерами.

Перед началом восстановительных работ все кирпичи трижды пересчитали и выяснили, что из 1 786 543 кирпичей – по сохранившимся архивным записям было известно, что ровно столько ушло на строительство Дворца – двух кирпичей не хватает. С одним кирпичом было все ясно – расколотый на 88 маленьких кирпичиков, он висел оберегами на шеях детей Сучки, был знаком принадлежности к роду Мецената, и по общей договоренности должен был передаваться по наследству старшему ребенку в семье, с обязательным требованием делать все, чтоб нового разграбления Дворца не произошло. О втором кирпиче не было никаких сведений. Архитекторов это никак не беспокоило – один потерянный кирпич не может исказить облик восстановленного Дворца. Но его будущий хозяин, первенец Грязной Сучки по кличке Выблядок, заказавший скульптуру «Капитолийской волчицы» с девятью сосками, выкупивший Барак повышенной комфортности, парк, насаженный Грязной Сучкой, разыскавший и вернувший разграбленному Дворцу все принадлежавшие ему вещи, отказался начинать строительные работы, пока не будет найден последний кирпич, помеченный клеймом с фамильным гербом.

Выблядок поместил объявление о пропавшем кирпиче с подробным его описанием в газетах и Интернете с обещанием солидного вознаграждения любому, кто его найдет. Одна оппозиционная телекомпания посвятила поискам кирпича целую передачу – «Причуды новых». Естественно, вскоре кирпич принесли, и не один. За неделю скопилось столько фальшивых кирпичей, что строители предложили Выблядку построить из них конюшню, но он отказался: ложь и обман, замешанные в глину и навсегда закрепленные обжигом, как всякий обман могли нарушить здоровье и лошадей и всех, кто с этим обманом соприкоснется. Выблядок лично проверял каждый кирпич на соответствие: фальшивые пахли фальшью, а потерянный кирпич должен был нести фамильный запах, и он, Выблядок, первый внук партийного Инструктора, прямой наследник Мецената, сам ставший богатым меценатом, построивший заново Дворец, получил этот запах по наследству от своей матери, Грязной Сучки, зачатой пьяным Инструктором в подсобке столовой. Фальшивые кирпичи Выблядок приказал истолочь, сбросить их в ствол заброшенной шахты и залить раствором цемента, чтоб ни одна зараженная ложью пылинка, унесенная случайным ветром, не навредила людям. Архитектор уверял, что один потерянный кирпич никак не нарушит изначального равновесия конструкции Дворца, но Выблядок восстанавливал не просто дом предков, он восстанавливал истинную справедливость и хотел сделать это так, чтоб никто и никогда не мог сказать, что в восстановленной справедливости не хватает хоть и одного, но подлинного кирпича. Проблема потерянного кирпича была решена на семейном совете: договорились оставить в стене у парадного входа нишу объемом в один кирпич и заложить ее, когда кирпич найдется. Дворец возвели очень быстро. Восстановили его внутреннее убранство, парк с прудами и экзотическими рыбами. На открытие было приглашено множество гостей, и в тот момент, когда Выблядок готов был перерезать красную ленточку, натянутую между створками кованых ворот, к нему подошел кто-то из гостей и заменил инкрустированные ножницы из толедской стали на простые парикмахерские ножницы, которыми миллион лет назад была перерезана пуповина Грязной Сучки и красная ленточка в день открытия Барака повышенной комфортности. Среди гостей, собравшихся в парадном зале за столом, сервированным фарфором работы крепостных мастеров, была и настоятельница Феодосия, единственный человек, кто точно знал, что потерянный кирпич, обмотанный красным кумачом и залитый цементом, остался лежать в земле под фундаментом разобранного Барака. Открыть эту тайну Выблядку Феодосия не могла. Слепыми глазами настоятельницы она видела его смерть, которая наступит в тот момент, когда потерянный кирпич займет свое место в стене Дворца.

Эпилог эпилога.

Умер Выблядок в положенный судьбой срок. Вечером, накануне смерти, Выблядок, заходя в дом, как всегда погладил рукой пустую нишу потерянного кирпича, а утром, когда его не стало, ниша в стене оказалась плотно запечатана последним кирпичом. Кто его туда положил, так и осталось тайной.

«…Нет ничего, что меньше подавалось бы слову и одновременно больше нуждалось бы в том, чтобы людям открывали на это глаза, чем какие-то вещи, существование которых нельзя ни доказать, ни счесть вероятными»

Записки Иозефа Кнехта.Герман Гессе, «Игра в бисер»

Звон Большого Колокола

Во всеми забытом монастырском Колоколе жил Звон. В Колокол так давно не звонили, что он стал забывать мощный голос своего Звона. Веревка, подвязанная к железному «языку», истлела, и птицы растащили ее по ниточкам на подстилки в гнезда, свитые под куполом колокольни. Временами Колоколу казалось, что он вообще потерял голос, но это было не так: легкие касания крыльев случайно залетевших бабочек, или брошенная порывом ветра ветка будили Колокол, и он начинал тихо звенеть. Лучше всего он звучал, когда до него докатывались волны весеннего грома – бронзовое тело Колокола начинало дрожать и басовито гудеть в тон грому.

В эти редкие минуты Колокол и Звон как бы возвращались к жизни и радовались, что избежали участи своих собратьев, сброшенных с колоколен вчерашними прихожанами в порыве охватившего их безумия.

Колокол и Звон родились в один день, как рождаются один за другим близнецы. Сначала на свет появился Колокол: облепленного формовочной глиной как рубашкой-последом, его вытянула из лона литейной ямы шестерка дюжих коней, впряженная в толстые, перекинутые через блоки, канаты. Литейных дел мастер очистил от шлака кусочек металла, постучал по нему костяшками пальцев, приложил ухо к еще теплому телу Колокола и уловил в слабой вибрации мощный голос его будущего Звона.

Колокол отлили специально для женского монастыря. Обитель эта хоть и была отдаленной, почиталась святой из-за чудотворной мироточивой иконы Богоматери. В будни и праздники сотни людей, наполняя храм, молились, исповедовались, венчались, крестили детей и лечили неизлечимое целебным миро чудотворной иконы.

Монахини мечтали, чтобы Звон нового Колокола доносил их молитвы до людей, живущих далеко за краем видимой с монастырской колокольни земли. Ради мощи и благозвучия Звона они не пожалели чистой самородной меди, самородного олова и серебра высокой пробы. Но главное, в кипящий металл будущего Колокола монахини тайно бросили частицу мощей Святого Великомученика, привезенную из Иерусалима.

Тело готового Колокола отполировали до медного блеска, подняли на колокольню, окропили святой водой, и под молитвенное песнопение ударили тяжелым железным «языком».

Первый Звон, вылетевший из Колокола, оглушил прихожан. Он звучал бесконечно долго, заполнив пространство вокруг так, что невозможно было понять, откуда он доносится. Вибрирующими волнами эхо Звон уходил и возвращался вновь, вызывая у прихожан восторг, слезы и чувство молитвенного откровения. С каждым новым ударом вибрация нарастала. В такт ей гулко вибрировали земля и воздух. Звон проник в живую ткань растений, животных и людей: вибрация нарушила межклеточные связи, плоть как бы распалась и люди, на секунду обретя бестелесность, с неизъяснимым страхом и восторгом увидели внутри себя свою изначально чистую Душу.

В первый же день служения нового Колокола, Звон, как о том мечтали монахини, услышали люди, живущие гораздо дальше видимой с колокольни границы горизонта.

Звон залетел так далеко, что едва успел вернуться на ослабевшем эхо назад в Колокол.

Вид открывшихся земель, обильных лесами, простором степей и вод, поразил его. Мир оказался огромным, и Звон захотел увидеть его целиком, долететь до последних его границ. Он стал умолять «язык» бить в Колокол сильней, но даже самый сильный удар не позволял Звону набрать достаточно сил, чтоб заглянуть за край земли. Однажды, увлекшись полетом, обессилевший и почти потерявший голос, Звон долетел до колокольни дальнего монастыря. Там как раз начиналась вечерняя служба. С первых же ударов Звон почувствовал, что звук незнакомых колоколов не заглушил его собственный ослабевший голос; наоборот, он наполнил его новой силой, и Звон смог полететь дальше.

С этого дня жизнь Звона изменилась. Теперь, не боясь потерять голос, он спокойно совершал дальние путешествия. Перелетая от колокола к колоколу, он останавливался и набирал силы не только в звонницах церквей, но и в случайных, самого разного назначения колоколах и колокольчиках. Звон научился сжимать свой мощный звук настолько, что однажды уместился в маленьком медном звоночке, подвешенном на шее коровы. С этим колокольчиком он долго путешествовал по горам Тибета, пока не добрался до звучных колоколов отдаленного Буддийского дацана. Храм этот был построен на вершине высокой горы. Стены его, сложенные из полупрозрачных блоков и крытые прозрачной черепицей, были ближе к небу, чем крыши любого храма, построенного людьми на земле. Летописи не сохранили ни имен строителей, ни времени постройки, но существовала легенда, по которой дацан построили ласточки специально для людей, искавших истину просветления в молитвах и уединенном погружении в нирвану близкого общения с Богом. Острыми крыльями ласточки вырезали куски неба, укладывали их на вершине горы и скрепляли клейкой слюной как стенки своих гнезд.

Монахи верили и в эту легенду и в то, что их дацан – это Духовная Цепь, на которой Земля подвешена к Небу. Если перестать молиться и звонить в колокола, цепь порвется, Земля улетит в бесконечную пустоту Космоса и наступит Конец Света.

В этом дацане Звон задержался надолго. Его приютил в себе большой храмовый Колокол, с которым он сдружился с первого звона. В свободное от служб время Звон рассказывал буддийскому Колоколу о своих путешествиях, о многообразии колоколов – от самого маленького, подвешенного мастером-чудаком к шее бабочки Махаона, до самого большого, ни разу не звонившего колокола, рухнувшего от собственной тяжести с колокольни на землю. Буддистский Колокол был старше своего нового друга на две с лишним тысячи лет. Прежде чем стать Колоколом, металл, из которого его отлили, прошел несколько реинкарнаций: был Мечом воина, Кубком виночерпия, Шандалом в храме, Браслетом на ногах танцовщицы ритуальных танцев и Плугом крестьянина, а его звон, прежде чем воплотиться в Буддистский Колокол, был Голосом в Хоре Космической Тишины, куда попадают все звуки, когда-либо прозвучавшие на Земле: слова песен, первый крик новорожденного, последний рык раненого зверя, и даже шуршание листьев, потревоженных предрассветным вздохом ветра.

Буддистский Колокол был уверен, что на Земле есть места, где в Звенящей Тишине Утра можно услышать Голоса Космического хора, но где эти места – он не знал.

– Какое счастье, – подумал Звон, – что меня выбрали из Хора Космической Тишины и реинкарнировали звоном в монастырский Колокол, а не писком в полевую мышь. Слушая меня, люди молитвенно обращают свои самые сокровенные мысли Богу, прося утоления печалей и прощение грехов.

Теперь у Звона появилась новая цель. Путешествуя по миру от колокола к колоколу, он надеялся найти место, где Звон Утренней Тишины можно услышать в голосах Космического Хора. Большинство колоколов считали это красивой легендой, резонно замечая, что Звон и Тишина не могут существовать одновременно.

Другие верили в Звенящую Тишину и свое будущее в Космическом Хоре. Среди тех, кто верил, был старый колокол в портовом храме на берегу океана. Судьба этого колокола была крайне необычной, он хоть и не обладал мудростью Буддийского колокола, но многое знал и многому был свидетель. Своему новому другу, Звону, он поведал, что изначально предназначался не для служения в церкви. Он был отлит корабельной Рындой-колоколом специально для многопушечного фрегата «Св. Варфоломей», и ей, Рынде, была доверена честь своим звоном оповестить мировой океан о спуске на воду нового корабля. Тот день Рында запомнила до мельчайших деталей: увитые цветными лентами палубы и паруса; букеты цветов в жерлах пушек по обоим бортам; печально-веселые женщины на берегу – пускать их на борт в день спуска корабля на воду считалось дурной приметой. Рында помнила огромную бутыль мадеры, разбитую об нос фрегата, и вкус вина – порыв ветра донес до нее несколько капель. Служить Рындой на таком корабле было счастьем. Много лет в баталиях и просто морских разбоях, фрегат повергал противников в ужас мощью орудий, ловкостью канониров и хитростью безжалостных капитанов.

Судовой журнал содержал подробнейшие описания бесчисленных побед, названия потопленных судов, число погибших матросов и списки трофеев. Служители музея, в котором хранился судовой журнал, клялись на Библии, что по ночам из судового журнала слышны стоны и мольбы о пощаде загубленных фрегатом душ. Список побед мог быть и большим, если б не семнадцатилетняя Мулатка, изменившая судьбу фрегата и всей его команды: Капитан похитил ее из родительского дома, когда Мулатка примеряла свадебное платье и, в тайне от суеверных матросов, пронес на борт фрегата, завернув ее в рулон парусной бязи. С этой минуты фрегат был обречен.

Беда случилась ночью в той части океана, где на тысячи миль окрест, не боясь наскочить на мель или острые рифы, штурвал можно было доверить даже самому неопытному рулевому. Роза Ветров в этих широтах была абсолютно симметричной: ветер, нарушая все законы физики, дул во всех направлениях сразу и с одинаковой силой, так что матросам не надо было лазать по реям, переставляя паруса в поисках нужного ветра.

В этих местах случалось и другое, крайне редкое явление – Танец Звезд. Моряки, которым случилось наблюдать Танец Звезд, частенько сходили с ума, кончали жизнь самоубийством или погибали в кораблекрушениях. Немногие оставшиеся в живых старались не вспоминать танец небесных светил, а если и вспоминали, то только в состоянии сильнейшего подпития: пританцовывая и бормоча мало понятные слова, они постепенно впадали в пьяный транс, так что отделить правду от вымысла было совершенно невозможно.

Что происходило в небе той ночью, когда фрегат налетел на рифы, точно знал только молодой Рулевой. Капитан поставил его к штурвалу, приказал держать курс на самую яркую звезду созвездия Южный Крест – Акрукс, а сам погрузился в объятия юной Мулатки.

Стоя у штурвала грозного, многопушечного фрегата, Рулевой, гордый доверием Капитана, ни на секунду не отрывал глаз от путеводной звезды, и первые движения Звездного Танца заметил сразу: сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, все звезды, заполнившие небосклон, стали вращаться вокруг самой яркой звезды – Акрукс.

Она как бы стала центром воронки, к которой устремились звезды. Небо быстро пустело, и только Акрукс, вобравший в себя все звезды, остался единственной ярко сияющей звездой на почерневшем небосклоне. В какой-то момент Рулевой с ужасом понял, что тяжелый многопушечный фрегат со всей командой, трофеями и юной Мулаткой в объятиях Капитана, неведомая сила вырвала из вод океана. Штурвал, бешено вращаясь, направил судно в небо. Рулевой бросился к Рынде, пытаясь звоном разбудить матросов и Капитана, но судовой колокол не издал ни звука: в его натертых до зеркального блеска медных боках отражался безумный танец звезд. Глядя в пустеющее небо, Рулевой жарко молился:

Господи, услышь молитву мою.

И вопль мой да придет к Тебе.

Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…

В следующее мгновение звезда Акрукс взорвалась, выбросив в небо фейерверком мириады светил. Рулевой попытался в миллионах звезд, вновь заполнивших небо, отыскать путеводную и выправить курс, но вырванный из воды корабль не слушался руля. Все это походило на страшный сон. Чтоб избавиться от кошмара, Рулевой бился головой об мачту, кусал до крови руки, кричал от боли, но сон не уходил. Неожиданно чувство страха исчезло, ему стало легко и радостно. Рулевой стал смеяться, петь и кружиться по пустой палубе, повторяя движения звезд. Ему захотелось прыгнуть за борт и полететь летучей рыбой рядом с кораблем, но Капитан строго приказал держать курс на звезду Акрукс, пока его не выпустит из жарких объятий Мулатка. Наконец, фрегат мягко опустился в воду. Штурвал в руках Рулевого снова стал послушным, созвездие Южный Крест заняло свое место на небосводе, но это уже не могло спасти фрегат от крушения. За секунды полета неведомая сила перенесла фрегат в другой конец океана, и полные ветром паруса выбросили корабль на острые рифы. В пробоины хлынула вода, фрегат накренился, испуганные матросы, выскочив из кубриков, метались по палубе, не понимая, что произошло, откуда взялись рифы, но все стало ясно, когда на палубе появился Капитан с обнаженной Мулаткой на руках. Женщина на корабле?! Это было так неожиданно, что матросы на секунду забыли о катастрофе. Мулатка смеялась, ветер трепал ее длинные черные волосы. Вырвавшись из рук Капитана, она подбежала к Рулевому, приникла к нему обнаженным телом и губами, словно благодаря за посаженный на рифы корабль. На матросов нашло оцепенение. Они со страхом смотрели на непонятно откуда взявшуюся на боевом корабле голую Мулатку, палубу которого никогда не оскверняла нога женщины.

– Ведьма, – прошептал кто-то из матросов, а, может, не прошептал, а только подумал, но подумал так громко, что его услышали все.

– Ведьма! – разом выдохнули сто глоток, и сто пар рук бросились отрывать Мулатку от Рулевого, чтоб выбросить ее за борт, и только привычка подчиняться голосу Капитана остановила их. Прежде чем матросы покинули тонущий корабль, Капитан попросил у команды прощения и приказал привязать его и хохочущую Мулатку к грот-мачте.

Отплыв на безопасное расстояние, матросы наблюдали, как фрегат, наводивший на четырех океанах ужас своей мощью, медленно погружается вместе с Капитаном и хохочущей Мулаткой в воду.

Рулевой, единственный оставшийся в живых после кораблекрушения, в последний момент успел снять с реи уходящего под воду фрегата кора бельный колокол. Он уверял, что грот-мачта с привязанным к ней Капитаном и Мулаткой, были глубоко под водой, но ее громкий хохот продолжал носиться над волнами, пока не запутался в нитях звездного света, утащивших хохот к центру Вселенной.

Спас Рулевого случайно оказавшийся в тех широтах торговый парусник. Матросы услышали тревожный звон Рынды, и после долгих поисков нашли лодку и потерявшего сознание Рулевого, обнимавшего обеими руками звенящий колокол.

После чудесного спасения Рулевой и Рында, доставленные в ближайший портовый город, не расставались ни на один день. Рында нашла свое место на колокольне собора, а Рулевой поселился на паперти и стал собирать щедрые пожертвования горожан, хотя не обладал ни одним необходимым для побирушек физическим или умственным изъяном, за исключением одного – он всем молча улыбался: взрослым, детям, бродячим собакам и голубям, которые без всякого страха садились ему на голову и плечи, цепляясь острыми коготками, висели у него на спине и груди, коротко вспархивая, когда взмахом руки он рассыпал вокруг себя корм. Горожанам он сразу понравился: без всякой злобы или раздражения, но с иронической снисходительностью, которую всякий здоровый человек испытывает по отношению к убогим, стали называть его – наш Юродивый.

Служки церкви поначалу пытались выселить Юродивого с паперти – им надоело убирать помет круживших вокруг него стай птиц и собак, – но за него вступились хозяева соседствовавших с храмом лавок и харчевен, чей доход значительно вырос с появлением на паперти Юродивого: посмотреть на его улыбку приходили не только верующие, но и далекие от церкви люди.

Вскоре и священники церкви поняли, что иметь на паперти «своего» юродивого не только выгодно, но и престижно.

Прихожане уверяли, что его улыбка, обладая неким магнетизмом, притягивает, проникает в душу и, помимо воли, делает их улыбчивыми. Даже в моменты глубокой печали улыбка не сходила с их лиц: чтоб не нарушать чувства скорби, она пряталась в какой-нибудь невидимой для окружающих клеточке в ожидании случая вновь наполнить собой лицо.

Шляпа Юродивого на паперти никогда не пустовала, но самый большой доход приносили лоскутки материи, которые уходящие в плавание матросы срезали с его одежды – считалось, что сделанные из них талисманы надежно оберегают от всех возможных неприятностей на море. Юродивый улыбался и не протестовал, но самое удивительное, что все отрезанные лоскуты нарастали на его одежде заново, затягивая прорехи, как живая кожа затягивает раны.

Собранные за день деньги Юродивый тратил на корм для птиц и собак, а то, что оставалось, каждый вечер выбрасывал с корабельного причала в море и с улыбкой наблюдал, как мальчишки ныряют за монетками. Среди мальчишек был один особенно ловкий – он умел нырять глубже других, и ему доставалась большая часть «улова». Но однажды, как это бывает с мальчишками, он увлекся, нырнул глубже обычного и не вынырнул. Одни мальчишки говорили, что он утонул, другие уверяли, что видели, как его утащила акула. Но была и совсем неправдоподобная версия – мальчик превратился в рыбу, и теперь спокойно собирает монетки со дна моря. В эту версию мало кто верил, пока жена рыбака не обнаружила в свежем улове рыбу с брюхом, набитым монетами. Многие считали, что тайну гибели мальчишки знает Юродивый – недаром же он бросал монеты в море, – но Юродивый на все вопросы отвечал тихой улыбкой. За долгие годы сидения на паперти он не произнес ни одного слова. Правда, ходили слухи, что по ночам на колокольне он о чем-то перешептывается с Рындой. Подтвердить это никто не мог, но раз в год, – в день, когда фрегат налетел на рифы и затонул вместе с Капитаном и Мулаткой, – Юродивый нарушал обет молчания. Ночью он метался по паперти в каком-то странном танце, кричал: «Ведьма утопила, ведьма, ведьма!». Умолял небо не забирать к себе фрегат, а звезду Акрукс не взрываться. Это был единственный день в году, когда Юродивый не улыбался: голуби и бродячие собаки оставались голодными, прихожане не осмеливались приближаться и бросать в шляпу монетки, а звонари на колокольне, как ни старались, не могли выбить из Рынды даже тихого звяка.

Удивительную историю Рулевого-Юродивого, видевшего «Танец звезд» и управлявшего летящим по небу фрегатом, матросы заходящих в порт кораблей разнесли во все концы света. Некоторые судоводители специально меняли курс своих кораблей, чтоб посмотреть на улыбку Юродивого и отрезать кусочки одежды для чудодейственных амулетов.

Среди почитателей Юродивого особо выделялся некий Бакалавр, выпускник известного университета, посвятивший свою жизнь накоплению знаний в областях, не имеющих никакого отношения к материальным накоплениям. Его влекло все неизведанное и необычное, что сильно огорчало отца Бакалавра – богатого негоцианта, мечтавшего передать свое дело единственному сыну.

Плавая на торговых судах своего отца, Бакалавр побывал в Амазонии, где с большим интересом изучал архитектуру термитников и принципы иерархического построения муравьиного сообщества. Местным аборигенам такое никчемное занятие показалось подозрительным, и он едва не стал жертвой племени людоедов – охотников за черепами. В Африке его внимание привлек прайд львов. Поселившись рядом, он, к удивлению вождя воинственного племени масаи, сумел так подружиться и приручить вожака львиной стаи, что позволял себе, как это делают дрессировщики в цирке, засовывать голову в его пасть. В какой-то момент ревнивым львицам надоело терпеть такое неуважение к вожаку, и одна из них, не выдержав нервного напряжения течки, набросилась на Бакалавра как раз в тот момент, когда голова его была глубоко в пасти зверя. К счастью, вожак, вовремя почувствовавший запах бунта, страшным ударом лапы спас друга от неминуемой гибели, но грозный рык, покалечив «улитку», навсегда застрял в левом ухе Бакалавра, и в редкие моменты нервного напряжения его крик звучал, как рык льва.

Будучи истинным естествоиспытателем, обладая критическим складом ума, Бакалавр не спешил включиться в хор восторженных голосов почитателей Юродивого.

Поселившись в доме напротив собора, он день за днем, с раннего утра и до позднего вечера, – когда рядом с Юродивым не было прихожан, любопытных провинциалов или охотников за кусочками одежды для амулетов, – изучал феномен улыбки Юродивого с помощью ритуальных слюдяных очков, выменянных им за бутылку рома у спившегося жреца племени майя, скрывавшегося от преследований католических миссионеров в дебрях амазонских джунглей.

Жрец уверял, что с их помощью правители майя входили в контакт с высшими силами; проникали в бесконечные глубины космоса; исчисляли на столетия вперед календарь движения светил; строили пирамиды и астрологические прогнозы будущего земной цивилизации; изучали с их помощью три сущности человека – внутреннюю, внешнюю и ауру. Все это жрец рассказал Бакалавру, не отрываясь от горлышка, а когда из бутылки выпала последняя капля рома, жрец умер, не успев научить Баклавра пользоваться очками. К счастью, в момент смерти жреца очки были на носу у Бакалавра, и через них он увидел, как все три сущности жреца исчезли, а бледный комочек души медленно воспарил к небу.

Наблюдая за Юродивым через слюдяные очки, Бакалавр не нашел во внутренних и внешних сущностях особых отличий от обычных людей, но аура Юродивого была совершенно уникальной: ярко голубая, она окружала его со всех сторон и, сливаясь без всякой границы с небом, уходила в глубины Космоса.

Это было настолько невероятно, что Бакалавр для усиления ритуальных очков купил телескопическую трубу, тщетно пытаясь с ее помощью найти границу между аурой Юродивого и голубым свечением Космоса. Большего успеха он достиг, изучая ауру людей – ему удалось установить, что двух одинаковых аур не бывает. Даже у однояйцовых близнецов они отличаются по цвету и форме.

Бакалавр не спешил поделиться своим открытием. Он продолжал собирать факты и установил, что Улыбка Юродивого оказывает сильное воздействие непосредственно на ауру людей и способна изменять ее.

У некоторых людей, особенно носителей черной ауры, после встречи с Улыбкой Юродивого аура светлела и заставляла, против воли, совершать добрые поступки, что вызывало в людях неосознанное чувство беспокойства и растерянности. Конечно, это было насилие, но исходило оно от Улыбки, имевшей прямую связь с Космосом, воле которого сопротивляться невозможно. Улыбка не сходила с лица Юродивого даже во сне, дабы случайно не обделить своим благотворным влиянием случайных ночных прохожих или подвыпивших матросов, потерявших дорогу на свои шхуны после свидания с портовыми шлюхами.

Постепенно Бакалавр пришел к мысли, что проявления чудесных способностей Юродивого дают основание думать о его возможной святости. Мысль эта может показаться кощунственной, если не вспомнить многих известных с библейских времен блаженных и юродивых, причисленных к лику святых, чьими именами часто называли храмы.

Окончательно Бакалавр убедился в святости Юродивого после того, как с помощью телескопа и слюдяных очков случайно подслушал ночной разговор Юродивого с Рындой на колокольне.

Оба тосковали по лихим годам, отданным морским просторам, штормам и надутым ветром парусам. Они вспоминали полет к звездам, хохот Мулатки, долгий дрейф лодки в океане, и непонятно откуда появившееся на носу лодки светлое облачко, и голос из него – «Все будет хорошо», и пришедшее следом спасение. Из их разговоров он узнал, что в Рынде временно поселился Звон монастырского колокола из далекой северной страны, залетевший сюда в поисках Звона Утренней Тишины.

Все увиденное и услышанное Бакалавр тщательно записывал в дневник, который лег в основу книги «Необычайные свойства улыбки Юродивого и ее благотворное влияние на ауру людей, как доказательство его святости».

Несмотря на то, что Иерархи не отрицали некоторых фактов чудесного воздействия Улыбки на прихожан, церковная цензура запретила печатать книгу, посчитав кощунством намеки на возможно прижизненное причисление Юродивого к лику святых. Впрочем, в силу естественных причин, это препятствие было вскорости устранено. Юродивый умер.

Процесс перехода Юродивого в «мир иной» Бакалавр зафиксировал с абсолютной точностью: из подслушанного предсмертного разговора Юродивого с Рындой он узнал, когда и как это случится.

Слюдяные очки и телескопическая труба открыли ему тайну последнего земного сна Юродивого на ступенях паперти, в окружении мирно спящих собак. Они не выли, как это делают обычно, почуяв запах смерти даже не очень близких людей. Объяснить это можно было только одним – то, что произошло с Юродивым, еще не стало смертью в обычном ее понимании, и хотя внешние признаки были очевидны, запаха не было. Это стало для Бакалавра еще одним подтверждением возможной святости Юродивого, поскольку большинство известных случаев смерти людей, причисленных впоследствии к лику святых, происходило при полном отсутствии знаков тления.

Смерть начала проникать в тело Юродивого в тот момент, когда первый луч солнца, отразившись от цветного стеклышка, вставленного в глаз мозаичного панно архангела Гавриила над входом в собор, осветил розовым лучом улыбку на его лице. Бакалавр увидел, как в розовом свете постепенно истаяли внутренняя и внешняя сущности Юродивого, а ярко-голубой цвет ауры посветлел и растворился в первых лучах солнца. Глаза Юродивого широко раскрылись, и изо рта с последним выдохом вылетело маленькое белое «облачко», как это бывает в морозные дни, но «облачко» не растаяло, а медленно поплыло вверх – это была его душа. Юродивый проводил ее долгой улыбкой, которая в этот момент раздвоилась: мертвая улыбка навсегда застыла маской на лице покойника, а живая улыбка сошла с лица Юродивого и поселилась на ступенях собора. И только тогда собаки встрепенулись, подняли морды к небу и завыли.

Весть о смерти Юродивого мгновенно облетела город, но ни прихожане храма, ни просто жители города, ни портовые лавочники, искавшие с утра его улыбку в надежде на удачный день, ни нищие, кормившиеся из его подаяний, никто даже из любопытства не пришел посмотреть на покойника, лицемерно объясняя это желанием запомнить Юродивого с живой улыбкой на лице. И только один человек сказал правду: «Наконец мы избавились от него».

Трудно сказать, что именно имел в виду этот человек, но в глубине души все жители городка испытали какое-то облегчение, как это нередко случается со многими людьми после смерти близкого и даже любимого родственника, прожившего рядом с ними очень долгую жизнь. И дело здесь вовсе не в черствости, а в достаточно искреннем убеждении, что «там», где нет болезней и бытовых проблем, им будет лучше.

Бакалавр хотел внести тело новопреставленного в храм для отпевания, но священники отказались отслужить панихиду по той причине, что не были уверен в его истинном вероисповедании. К улыбающемуся покойнику, распростертому на ступенях собора, не захотели подойти даже те, кого от гибели в море спасли талисманы, отрезанные с одежды Юродивого. Верность ему сохранили только собаки, голуби и один мальчишка-ныряльщик: он помог Бакалавру завернуть покойника в парусину и отнести к причалу, чтоб похоронить его по морскому обычаю в водах океана, как Рулевого грозного фрегата, а не как нищего с паперти. Странная получилась процессия: под погребальный звон Рынды, Бакалавр и мальчишка-ныряльщик несли на плечах покойника. Следом, с жутким воем, шла свора городских собак, а над ними вились сотни голубей. Они безостановочно садились на покойника и взлетали, так что со стороны казалось, будто покойник летит по воздуху. Со страхом и любопытством горожане из окон и с крыш своих домов наблюдали за странной процессией, а когда тело Юродивого ушло на дно океана, на поверхность, вместе со столбом погребальной воды, вылетел громкий хохот. Горожане в страхе захлопнули окна, но это не помогло. Раздробленный на миллионы мельчайших частичек столб воды, наполненный хохотом Мулатки, воем собак и звоном Рынды, ветер понес по городским улицам, проник через окна и печные трубы в дома, где за плотно закрытыми ставнями пытались укрыться напуганные горожане. Но погребальная влага, насыщенная звуками скорби, стекала со стен их жилищ, затекала в плотно заткнутые уши, и только когда полная луна погрузилась за морской горизонт, все стихло, и горожане смогли уснуть.

В то, что случилось чудо, и живая Улыбка заняла место Юродивого на ступенях собора, многие считали дьявольским наваждением и требовали изгнать ее с паперти собора. Священники устраивали очистительные молебны, кропили паперть святой водой, пытались уничтожить ее раствором извести, как уничтожали тела умерших от бубонной чумы, но Улыбка становилась от этого только светлее, и служители церкви вынуждены были объявить присутствие Улыбки на паперти не дьявольскими происками, а волей Божьей.

В зависимости от времени суток и погоды она улыбалась или со ступеней паперти, или со стен собора, а в дождливую погоду Улыбка улыбалась прихожанам из ниши над входом в храм. Некоторые скептики утверждали, что Улыбки Юродивого не существует вообще, а то, что называют «улыбкой», ни что иное, как игра воображения и светотеней. Но никто при этом не мог объяснить, почему каждый год в день смерти Юродивого на паперти собираются все собаки округи, слетаются стаи голубей, а Рында на колокольне звонит сама собой, хотя не терпящие никакой мистики священники обматывали колокол тряпками, вымоченными в святой воде, а железный «язык» накрепко привязывали к столбу.

Такое непослушание колокола раздражало священников и, как они считали, подавало плохой пример пастве. Наиболее строгие служители церкви уверяли, что в звучании колокола недостаточно святости, а в обертонах звона можно расслышать подстрекательство к бунту, что вполне объяснимо его происхождением. Изначально колокол был отлит не для служения в церкви, а корабельной Рындой, и много лет своим звоном призывал матросов к разбою и насилию на морях. Чудесное спасение Рулевого-Юродивого и Рынды тоже подвергли сомнению: Бог не мог спасти служителей дьявола, каковыми являются все разбойники, а боевой фрегат, на котором они служили, только прикрывался защитником интересов империи, а на самом деле наводил ужас пиратскими нападениями на честных негоциантов. Конечно, среди жертв фрегата были и враги империи, что позволяло капитану требовать от Его Величества наград и субсидий, но главным делом фрегата оставался разбой. В доказательство приводили хранящийся в музее судовой журнал, из которого по ночам, как уверяют сторожа, до сих пор доносятся стоны загубленных душ, а страницы, сколько их не суши, всегда полны слез несчастных. В общем, желание убрать Рынду с соборной колокольни не вызывало возражений среди иерархов. Кое-кто даже сожалел об ушедших в историю временах инквизиции. Одного слова Главного инквизитора было бы достаточно, чтоб Рынду отправили на переплавку, дьявольский судовой журнал – на костер, а улыбку безбожника-юродивого, застрявшую в стенах собора, подвергать пыткам до тех пор, пока она не исчезнет. Настоятель такие мысли осторожно осуждал, напоминая, сколь много вреда вере принесли костры инквизиции, хотя полностью отрицать их очистительный эффект было бы несправедливо.

Вопрос осложнялся еще и тем, что в свое время в Ватикан было послано письмо с жизнеописанием Юродивого и просьбой рассмотреть вопрос о его канонизации. Канцелярия Понтифика отнеслась к просьбе благосклонно, но попросила более подробно описать обстоятельства чудесного спасения Юродивого и Рынды: танец звезд, превращение мальчика-ныряльщика в рыбу; представить в рисунках прижизненную и поселившуюся на паперти посмертную улыбку Юродивого, и прочее. Собрать необходимые доказательства было поручено Бакалавру, автору трактата о необычных свойствах улыбки Юродивого. За короткий срок ему удалось дополнительно собрать множество несомненных свидетельств святости Юродивого.

Оказалось, что все матросы, носившие на шее амулеты, сделанные из кусочков одежды Юродивого, чудесным образом спасались после самых страшных кораблекрушений.

Поразительное чудо исцеления засвидетельствовал врач, к которому в момент операции со стены явилась улыбка Юродивого: ампутированную после укуса акулы ногу рыбака врач против своей воли пришил заново, и нога сразу срослась, не оставив ни малейшего следа перенесенной операции. Более того, с этим рыбаком было связано еще одно чудо – стоило ему ступить пришитой ногой на причал и забросить в море удочку, как акулы в страхе уплывали за горизонт. Узнав об этом, мэр города, дабы обезопасить купальщиков, назначил рыбаку содержание, обязав его каждый день удить рыбу.

Странное превращение случились и с монетами, извлеченными из брюха рыбы. Их невозможно было отлепить одну от другой, а попытки отбить молотком хоть одну монетку привели к тому, что от частых ударов молотка слипшийся комок металла постепенно приобрел форму головы, в которой явственно проступили черты погибшего мальчишки-ныряльщика.

Свидетелями еще одного факта чудотворной силы Юродивого стали почти все жители города, пришедшие в церковь на венчание сына богатого купца. Дело в том, что Жених, с момента своего рождения и до дня свадьбы, непонятно по какой причине непрерывно плакал. Ни врачи с их оборачиваниями в мокрые простыни, кровопусканием и очистительными клизмами; ни снадобья знахарок; ни горячие молитвы и пожертвования на церковь ни на секунду не смогли остановить нескончаемый потока слез. Но стоило рыдающему жениху взойти на паперть и встретиться взглядом с улыбкой Юродивого, как рыдания прекратились, и слезы мгновенно высохли.

Свадебный кортеж, священники и толпа любопытных горожан буквально онемели от свершившегося на их глазах чуда. Звонарь на колокольне перестал бить в колокола, и площадь погрузилась в такую тишину, какой не было в этих местах с момента сотворения мира. Некоторые свидетели этого события уверяли, что тонкая струйка песка, вытекавшая из больших песочных часов, установленных на площади, перестала течь и застыла в воздухе, что могло означать только одно: время между последней высохшей на щеках Жениха слезинкой и его громким смехом, огласившим площадь, на мгновение остановилось.

Подхватив Невесту на руки, он с хохотом вбежал в церковь, и с этого момента никто не видел его плачущим. Даже на похоронах родителей он не пролил ни единой слезинки и шел за гробом приплясывающей походкой, словно оркестр играл не траурный марш, а ирландскую джигу.

Описания Бакалавра изобиловали огромным количеством мелких, но значимых подтверждений святости, связанных с кораблекрушением, танцем звезд, полетом фрегата и чудесного спасения, о которых ему стало известно из подслушанных на колокольне тайнах ночных бесед Рынды и Юродивого, что само по себе было чудом. Более того, он уверял, что значительная часть святых деяний Юродивого не могла бы случиться без непосредственного участия Рынды, сыгравшей ключевую роль в чудесном спасении на море. Только чудом можно объяснить тот факт, что Рында, зажатая крепкими объятиями потерявшего сознание Рулевого, продолжала звонить сама собой, взывая о помощи, даже когда спасение уже пришло, и их обоих подняли на борт парусника.

Этот факт он считал бесспорным доказательством причастности Рынды к святым деяниям Юродивого, и на этом основании предлагал канонизировать их обоих. Среди прочего, Бакалавр нарисовал на листе бумаги проект их совместного памятника: чуть наклоненная, устремленная в небо бронзовая фигура Юродивого левой ногой опирается на спину собаки, на голове сидит раскинувший крылья голубь, а в правой, вытянутой вверх руке Юродивый держит Рынду, сконструированную таким образом, что даже самый слабый морской бриз или солнечный ветер рождали непрерывный звон. Большинству жителей города проект памятника понравился, и было решено объявить сбор пожертвований, но такая активность Бакалавра раздражала Епископа. Он стал всячески затягивать отправку документов в Ватикан под предлогом необходимости еще раз и со всей тщательностью обсудить все факты чудесных деяний, среди которых могут оказаться и лжечудеса, вполне объяснимые случайным стечением обстоятельств, тем более, что речь идет о не имеющем в истории канонизации прецеденте двойного возведения в ранг святых – Юродивого и корабельной Рынды. Затевать сбор средств на памятник Епископ тоже считал преждевременным. Ему казалось, что фигура напоминает небезызвестного Бога торговли Гермеса, чья репутация далеко не безукоризненна: Гермес воспитал своего божественного наследника, сына, вором, поскольку справедливо считал, что всякая торговля в большей или меньшей степени построена на воровстве и обмане. На самом деле в аргументах Епископа была большая доля лукавства.

Истинная причина заключалась в том, что он сам, не имея к этому никаких способностей, тайно мечтал о канонизации. С помощью денег и нескольких фанатично преданных ему монашек из женского монастыря, ему удавалось успешно совершать «изгнание бесов» из обуреваемых страстями молодых послушниц. Говорили, что за деньги он «воскресил из мертвых» какого-то бродягу, специально для этого случая опоенного «до смерти» настоем из дурных трав. Купленные свидетели распространяли слухи о «чудесных деяниях», которые он, облаченный в рубище нищенствующего монаха, якобы «совершил» во время паломничества на Святую Землю. В остальном Епископ был честным и ревностным блюстителем чистоты веры. Строго соблюдая все положенные его сану ограничения, – особенно обет безбрачия, – он не оставлял без наказания попытки отдельных священников нарушить его. Нетерпимость его в этом вопросе привела к самоубийству монаха, уличенного в мужеложстве. Случай получил огласку, дошел до Ватикана и был обсужден Конгрегацией чистоты веры, которая подтвердила необходимость осуждения, но доведение до самоубийства посчитала грехом, поскольку самоубийство для христианина грех больший, чем грех мужеложства, рожденный слабостью, и при должном покаянии заслуживающий прощения.

О желании Епископа быть причисленным после смерти к лику святых и его маленьких хитростях прихожане знали и относились к этому по-доброму, как к причуде. Из всех его попыток обрести святость правдой было одно: долгими часами, стоя на коленях на колокольне, он вслушивался в тишину ночного неба в надежде услышать Голоса, которые откроют ему Истину, как это случилось с Жанной д’Арк.

Епископ понимал, что конкурировать с Юродивым ему будет сложно, и не спешил с отправкой документов в Ватикан. Что касается непокорной Рынды, было решено тайно расколоть ее и отправить на переплавку. Исполнить приказ Епископа взялся Звонарь. Ночью, чтоб не потревожить сон горожан предсмертным звоном Рынды, Звонарь обмотал ее мокрыми тряпками и со всего маху ударил колокол тяжелым кузнечным молотом. В следующую секунду случилось то, чего Звонарь никак не мог предвидеть – Рында зазвенела таким мощным звоном, каким не звенела никогда. Громкий и бесконечно долгий звон как бы повис в воздухе. Напуганные необычно громким звоном жители города и окрестных деревень сбежались на Соборную площадь. Люди не могли понять, что произошло, а когда поднялись на колокольню, обнаружили обезумевшего Звонаря: бедняга не знал, что Рында приютила в себе Звон большого колокола из женского монастыря далекой северной страны. В минуту опасности они слили свои голоса в единый мощный звон, мгновенно помутивший рассудок Звонаря, и он, заткнув ладонями уши, выбросился с колокольни.

С этого дня Рында перестала звонить. Никакими стараниями, молитвами и даже небольшим крестным ходом, устроенным новым Звонарем вокруг колокольни, не удалось уговорить Рынду вернуться к служению церковным колоколом. Размеренная жизнь городка, протекавшая под звон колокола между утренней и вечерней службами, разладилась.