Помоги проекту - поделись книгой:
Затем он взял железную палку, положил ее на жаровню и, когда она раскалилась докрасна, стал играть этим раскаленным железом, прижимая его к щеке, вкладывая в рот и проводя им по волосам.
Наконец он надел цилиндр и приготовился к апофеозу. Он должен был взойти на костер.
Фокусник вступил на железный лист, лежавший на сцене. Тибо разложил костер и, поджег. Пламя и дым окутали Гудэна с ног до головы. И вдруг раздался взрыв…
Берберы в ужасе повскакали с мест. Но пламя потухло, дым поднялся кверху — и фокусник, сняв цилиндр, церемонно раскланивался с публикой.
На следующее утро Гудэн со своими спутниками был уже в дороге. Их караван, состоявший из верблюдов и мулов, войдя в долину реки Шелиф, направился к северу — к побережью Средиземного моря. Гудэн сидел на муле. Рядом с ним — тоже на муле — ехал чиновник министерства — Треву, сопровождавший его из Парижа. Треву говорил о событиях вчерашнего дня.
— Ваш фейерверк произвел на берберов потрясающее впечатление. Признаться, я сам любовался вами, когда вы стояли на костре — в этой шумихе бенгальских огней и громе петард. Берберы теперь не сомневаются в том, что вы действительно великий волшебник. Но скажите, пожалуйста, как вы разделались с этим марабутом, который хотел вас застрелить? Мне это кажется непостижимым…
Гудэн вынул изо рта сигару и усмехнулся.
— Да, это был опасный момент… Но я к нему подготовился. Я влил в формочку для пуль немного расплавленного воска, смешанного с сажей, так что он имел цвет свинца, и подержал его в формочке, пока он не застыл, — и у меня получилась пуля, по внешнему виду не отличимая от настоящей. Затем я сделал точно такую же вторую пулю и наполнил ее кровью из своего пальца. Дальнейшая процедура требовала большой ловкости рук, — заряжая пистолеты, я на глазах зрителей подменил пули, и тот пистолет, из которого стрелял марабут, оказался заряженным пустой восковой пулей, а тот, из которого стрелял я, был заряжен пулей с моей кровью.
— Это очень ловко! — восторгался Треву. — Вы по праву заслужили название великого волшебника!.. Но что вы сделали с этим несчастным Геркулесом, который не мог поднять ваш маленький сундучок? Бедняга совсем обалдел и куда-то бесследно исчез, — после такого позора он боится показаться на глаза своим соплеменникам.
— Ну, это несложно… Там под ящиком был помещен сильный электромагнит. Этот механизм находился в распоряжении моего лаборанта, мсье Тибо, который, кстати сказать, очень ученый человек. Он, между прочим, прекрасно знает арабский и другие туземные языки. Благодаря его помощи, я так удачно провел номер с чтением корана. Вы помните, что перед началом этого номера я надел на голову чалму?.. Под этой чалмой около уха у меня оказалась телефонная трубка. Два провода шли под одеждой и оканчивались тонкими металлическими пластинками на подошвах ботинок. А на полу сцены в щелях было заранее уложено несколько пар проволок, шедших в пристройку, где помещался Тибо. Эти проволоки оканчивались микрофоном с элементом. Таким образом, когда я, расхаживая по сцене, прикасался подошвой к проводам, получалась замкнутая телефонная сеть. Перед микрофоном сидел Тибо, а на столе перед ним лежало несколько экземпляров корана, в которых поля были обрезаны лестницей, так что вся нумерация страниц была перед глазами, и любое место в книге можно было открыть очень быстро. Тибо хорошо слышал все, что делалось за деревянной стеной, и, когда выкрикивали страницы и строчки корана, он сейчас же находил указанное место и, прочитав, говорил в микрофон. На все это требовалось несколько секунд, во время которых я как будто бы вспоминал то, что написано в коране.
Треву засмеялся.
— А ваша собака… Где она научилась арабскому языку?
— Ну, я думаю, вы догадались, что она сидела на граммофонном ящике. Она так выдрессирована, что раскрывает пасть, когда я сделаю ей знак. А пусковой механизм граммофона, связанный с небольшим электромагнитом, приводится в действие нажатием кнопки.
— А как вы умывались расплавленным оловом? — допытывался Треву.
— Этот тигель — с двойным дном, и олово проваливается вниз, а из скрытых щелей тигеля выливается ртуть, дающая полную иллюзию расплавленного олова.
— А факел?
— Факел пропитан эфиром. На один момент его совершенно безопасно можно взять в рот, — влага рта предохраняет от болевого воздействия. Пламя же, выходящее изо рта, объясняется горением паров эфира, горит оно очень недолго и потому не приносит вреда. Но, конечно, для всех этих фокусов нужна тренировка.
— А как вы зажгли воду?
— Я незаметно налил на ладонь немного эфира. Когда же Тибо налил мне воды, эфир всплыл наверх, так как он легче воды, — и, когда его зажгли, получилась иллюзия горящей воды.
— Ну, а как вы не обожглись кипятком?
— Кипятка вовсе не было. Когда вода была поставлена на огонь, я бросил в нее щепотку соды с виннокаменной кислотой… Отсюда эти пузырьки воздуха, шипение и пары, которые создали иллюзию кипящей воды. А раскаленная железная палка, которую я брал в руки, была вовсе не железная… Это — стеклянная трубка, выкрашенная под цвет железа, внутри ее находятся электрические лампочки, как в карманном фонарике.
— Еще один вопрос, — сказал Треву— и мое любопытство будет удовлетворено до конца.
— Вас интересует фокус с яйцом?
— Да.
— Это кропотливая процедура… Моя кастрюля — с двойным дном. На нижнее дно проваливаются все разбитые яйца. На один момент, если вы заметили, я прикрыл кастрюлю покрывалом и в этот момент вынул из-под стола уже готовое гигантское яйцо и положил его в кастрюлю.
— А как же вы сделали это яйцо?
— Я взял бычачий пузырь, наполнил его одними желтками и, туго завязавши отверстие, опустил в кипяток, затем осторожно разрезал пузырь и вынул круто сваренный желток. Потом я взял крепкую шелковую нить, привязал ее к толстой булавке и эту булавку загнал внутрь желтка. И, наконец, я взял еще один бычачий пузырь по размеру больше первого, вылил туда белки, осторожно опустил туда сваренный желток, подвесив его так, чтобы он был как раз посередине этого пузыря, и снова опустил в кипяток.
— Да, вы — великий волшебник! — воскликнул восхищенный Треву.
- Я отдал всю свою жизнь искусству фокусов, — самодовольно ответил Гудэн…
ОХОТИЧЬИ РАССКАЗЫ
Там, где Кубанская степь зелеными, бархатными берегами упирается я Азовские лиманы, там, точно пушистая щетина, колышется камыш. Стеной опоясал он зеркало вод, стоит неприступной крепостью. Скоси его, сожги его — опять он встанет: выпрет из илистого дна, опять будет колыхаться пушистой щетиной.
Камыш… Приют, излюбленный водяной пернатой ратью, милое убежище для всевозможных представителей гусиных, утиных и прочих пород.
Казачата прилиманных станиц — большие безобразники. Идут они по весне с корзинками — извольте-ка радоваться! — гусиные и утиные яйца собирать. Довольны бывают эти истребители птичьего потомства, если им удастся нагрузить корзины доверху; много в станицах любителей «дикой яичницы» и среди взрослых казаков.
Случилось заехать под конец августа в станицу Гривенскую — она в десяти километрах от лимана — одному москвичу. Наслышан он был, что около Гривенской прекрасная охота, и потому захватил ружье и собаку. Приехал, стал расспрашивать местных жителей, — и только от одних рассказов у москвича волосы зашевелились на голове. Пошел он, чуть свет, к лиману. В низине, шагах в пятистах, собака наткнулась на выводок бекасов, затем на другой. Пошла потеха— начал москвич палить так, что пробудившиеся гривенцы забеспокоились:
— Не от бандитов ли, случаем, за станицей отстреливается человек?..
Милиции дали знать, побежали на помощь. Подбегают — бандитов не видно. Спрашивают москвича:
— С кем ты воюешь, голубок?
Увлекшийся охотник свирепо вскинулся на казаков:
— Ни с кем не воюю! Бекасов[55]) тут пропасть, — как же не стрелять!
— Это каких же бекасов? — задают гривенцы удивленный вопрос.
— А вот! — вытаскивает москвич из ягдташа свои трофеи.
— По этим бухаешь? — удивились казаки. — Ну, и бедовый же ты стрелец! Пробухаешься, голубок, до того, что без штанов пойдешь. Мы этих бекасов за болотных воробьев считаем. Разве ж возможно так беспредметно порох жечь?
Напрасно москвич уверял: бекасы, мол, превосходная, ценная дичь. Качали головами казаки…
Около лимана, на груди широкой степи, в серебристой зелени тополей прячутся хутора. Хуторяне и хлеборобят, и рыбачат. Лишь некоторые из них имеют ружья, — постреливают дичь.
Один из хуторян, — Василий Серьга, — любитель рыбачить, но совсем не охотник. Он славится хитрыми выдумками. Прошлым годом, перед отлетом птиц на зимние квартиры, Серьга заявил соседям, что выдумал способ ловить диких уток живьем.
— Я, — сказал Василий, — чудаками понимаю тех, которые с ружьями таскаются за утями. Ну зачем же, например, трудить себя, когда утка прямо во двор прилететь может?
Посмеялись хуторяне на слова Василия, а он на другой день показывает соседям пять жирных крякуш, — живых и ничуть не поврежденных.
— Ну, вот! — говорит Василий. — Вчера вы меня полоумным сосчитали, а нынче я над вами посмеюсь. Ведь прошлою ночью утки-то сами ко мне на двор прилетели. Во дворе я их и пленил, а чтобы за ворота выходить, не ступал даже и шагу.
— Как же это мыслимо? — спросили хуторяне.
— Значит, мыслимо, — отвечает Василий. — Так уже и быть, по-соседски откроюсь вам. Утка — прожорное творенье. Она ночным временем за зерном куда хочешь полезет, лишь бы свету ей не видать. Моя домашность, сами знаете, на краю хутора, а клуня[56]), в какую я ссыпаю зерно, прямо в матушку-степь глядит. Мною раньше замечены были утячьи следы на грязи, подле клуни. Какие это следы? — думал я, — ведь наши хуторские ути ко мне в гости ходить не имеют привычки? Эге, — догадался я, — а ведь это гости с лимана! Ну, что ж, — милости просим… Растворил я на ночь клуню, раскрыл зевы закромов пошире, — пожалуйте гости, отведайте хлеборобской пшенички… Раскрыл я закрома, дощечками крышки подпер, обвязал дощечки веревочками, да и протянул веревочки через двор в фортку хаты. За полночь мне спать смерть захотелось, однако терплю, дожидаюсь гостей. А как вспомнил, что вы вчера надо мной гоготали, — и сон отскочил. Пролежал я с час, выпучив глаза, слышу «ФУРР» Фурр»» — шуршат крыльями над хатой. Обрадовался я, — пожаловали! В> скорости слышу: полезли ути в закрома, а я веревочку— дерг. Так и пленил утей.
— Хитер ты, Василий, — сказали хуторяне. — Есть ли еще такие хитрые люди на свете?..
— Действительно, вся наша порода Серьгой очень хитрая, — согласился Василий.
Весной нынешнего года гривенцы не очень-то лакомились «дикой яичницей» — крупная птица водилась в дальних, неприступных плавнях.
С июня стало заметно, что нынешний год урожайный по дичи: густо засеяли черные точки лиман.
— Молодых гусей богато[57]), ох и богато! — говорили казаки. — Будут жрать пшеницу почем зря…
Серьга прислушивался к разговорам, и его мнение было такое:
— Да, нужно истреблять прожор, покуда они еще не окрепли. Нужно истреблять…
Свое мнение высказал Василий казакам.
— Но как лее ты станешь истреблять? — спросили Серьгу. — С подползу если бить, так гусь очень сторожкий, а в закром он к тебе не полетит. Хотя перехитрил ты утей, но чтобы гусей мог, — этого не ожидаем!
— Я и гуся перехитрю, — сказал Василий, — и не только что молодого: вожатого[58]) перехитрить беруся.
— Ну уж, извиняй, нет!
— Что ж, погрохочете надо мной, как прошлой осенью. Может, и мне на вас погрохотать доведется.
В июле начались гусиные нападенья на копны. Серьга соображал:
— Где бы место, полюбленное гусями, подметить? Не подметишь: в разные места они летают на степь. Видимо, на острове ловить их придется…
Спрашивала Василия жена:
— Что это ты чудное затеваешь?
— Мое дело, — отвечал хитрый Серьга. Он уже набил две четвертных бутыли горохом, теперь набивал третью.
— Ну-ка, поди достань виноградный спирт.
Жена Серьги заворчала:
— Еще выдумал! На всякую дрянь переводить спирт. На виноградном-то я намереваюсь настоять к празднику жердели[59]).
— Ничего, настоишь и на хлебной. Мне спирт до крайности нужен. Крепость большая в нем.
— А для какой, все-таки, надобности тебе спирт?
— Говорю — мое дело!
Покачивая головой, пошла жена Василия за бочонком спирта.
Через три дня Серьга выкатил из четверти несколько горошин. Раскусил их, скривился и сказал:
— В самый раз будет…
Солнце склонялось к закату. Василий плыл на своей плоскодонке. В плоскодонке лежала груда чувалов[60]).
Долго греб Василий. Оставил весла, когда плоскодонка ткнулась носом в берег острова. Серьга выгрузил чувалы, осторожно перекинул через плечо веревку, на конце которой были завязаны четверти о горохом, и, обремененный ношей, по зыбучему берегу зашагал.
Рассуждал сам с собой Василий:
— Не ранее утра дорвутся гуси до моей закуски: сытые они с хлебов прилетят. Эх, горюшко, — костер ночью распалить нельзя: гусей напугаешь. Ну, ладно, укроюсь чувалами, небось не сдохну.
Близ берега, на черноземной плешине, утоптанной птицами, раскидал Василий горох. Одну четверть высыпал, две про запас оставил. Угасала вечерняя заря, на зареве заката четко печатались птичьи треугольники, разноголосно стонал лиман. Василий, смастеривший камышовый шалаш, приспосабливал из чувалов постель.
Тяжело махая крыльями, проплыла над шалашам цапля. Зоркая птица увидела горох на черноземной плешине, снизилась, клюнула. Забеспокоился Серьга:
— Прогнать надо эту чортову дуру. Она немало гороха сожрет.
Уже собрался Василий пугнуть цаплю, вдруг хитрого казака осенила мысль:
«Зачем ее гнать: пускай наклюется.
Поделиться книгой: