О чем молчат мертвые

— Эй, ты ведь должна была… — Голос был злым, негромким, но достаточно резким, чтобы услышать его на фоне играющей музыки, так что те, кто стоял рядом, обернулись. Незнакомец мгновенно отпустил руку девочки, пробормотал что-то вроде «Ой, извините!» и скрылся в толпе покупателей. Хизер смотрела ему вслед. Она от души порадовалась, что не была той девушкой, которую он искал. Потому что у нее, судя по всему, были большие неприятности.

«Пасхальное шествие» сменилось «Суперзвездой» — из репертуара «Карпентерз», а не той, что об Иисусе[13]. На прошлой неделе старшая сестра отдала Хизер все альбомы этой группы, заявив, что они полный отстой. Музыка была областью, где предпочтения Санни достойны подражания, и если она думала, что песни «Карпентерз» ужасны, то и Хизер не была уверена, нужны ли ей их альбомы. Пяти долларов вполне бы хватило, чтобы купить альбом, даже еще немного останется. Может, и правда стоит заглянуть в «Хармони Хат» и прикупить какой-нибудь альбомчик «Джетро Талл»? Это довольно крутая рок-группа. А если Санни вдруг тоже окажется в том магазине… Что ж, это ведь свободная страна.

Часть III

Четверг

Глава 11

— Дело в том, что она совсем не похожа на Пенелопу, — сообщил Инфанте Ленхарду.

— А ты знаешь, как выглядит Пенелопа? — съязвил сержант.

— Ну, не знаю. Светлые волосы. Розовый шлем.

— Что-о? — протянул Ленхард, разбив это слово на два слога.

— Помнишь тот старый мультик? Там у них каждую субботу устраивались автогонки, и они все делали вид, что не знают, каков будет их итог. В общем, Пенелопа Питстоп — это имя симпатичной девчонки, которая, правда, почти никогда не выигрывала.

— Это имя ведь греческое, да? Не хочу умалять заслуги тандема Ханна-Барбера, но оно напоминает мне какую-то другую известную Пенелопу, с нитками и собакой.

— Что, наподобие гребаной Бетси Росс?[14]

— Ага, только слегка пораньше. Лет эдак на тысячу, идиот.

Всего двадцать четыре часа назад, когда Кевин Инфанте еще был в дерьмосписке сержанта, этот диалог звучал бы совсем по-другому. Слова, может, были бы такими же, но тон — куда менее дружелюбным. Вчера Ленхард вел бы себя так же непринужденно, но оскорбления и едкие замечания по поводу интеллекта бывшего напарника были бы сказаны уже всерьез. Но сегодня Инфанте показал себя хорошо. Вчера он на два часа задержался после работы, а рано утром, бодрый и свежий, уже сидел за своим столом, несмотря на то что по пути ему пришлось заехать на штрафстоянку. Теперь он проверил водительские права, выданные на имя Пенелопы Джексон, и сделал запрос в полицию штата, чтобы ему выслали по факсу копию ее фотографии.

Ленхард присмотрелся к сильно размытому из-за низкого разрешения лицу на фото.

— Так это она?

— Теоретически, — кивнул Инфанте. — Возраст — тридцать восемь лет, почти столько же, сколько нашей новой подружке, хоть она и утверждает, что ей куда больше. Трудно сказать, врет она или нет. Цвет волос и глаз совпадает. Только на фотографии волосы длинные, а в жизни коротко стриженные. Ну, и наша гораздо худее, чем на фотографии.

— Женщины постоянно стригутся, — сказал сержант таким задумчивым голосом, словно был немало опечален этим фактом. — И к сорока некоторые умудряются сбросить пару килограммов, по крайней мере, так мне сказала жена. — Миссис Ленхард была эффектной, но полноватой.

— И все же я думаю, это два разных человека. У этой на фотографии такой коварный и хитрый взгляд… Джейн Доу из Святой Агнес выглядит гораздо приятнее. Конечно, я не сомневаюсь, что она лжет…

— Само собой.

— Не могу только понять, о чем именно и с какой целью. Если она не Хизер Бетани — если она Пенелопа Джексон или кто-то еще, — тогда откуда ей пришла в голову мысль после ареста поднять дело тридцатилетней давности? И неужели ей просто повезло так удачно подойти под описание?

Инфанте открыл другой файл, скачанный из национальной базы данных детей, пропавших без вести. Сам бы он не догадался, как его сохранить, но короткий звонок бывшей напарнице Нэнси Портер решил все проблемы. На фотографии оказались те самые две девочки, Хизер и Санни. Их последнее школьное фото, на котором им было, соответственно, одиннадцать и четырнадцать лет. Внизу были прикреплены рисунки художника, показывавшие, как девочки предположительно должны выглядеть тридцать лет спустя.

— Значит, так она сейчас выглядит? — спросил Ленхард, ткнув указательным пальцем в экран и оставив на нем грязный отпечаток, прямо у девочки на носу.

— Типа того. Может быть. И да, и нет.

— Ты ходил на встречу выпускников? Школы или, может, колледжа?

— Не-а. Мне на них как-то наплевать. К тому же они проходят на Лонг-Айленде, а у меня там больше никого нет.

— Я недавно ходил на школьную встречу. За тридцать лет все изменились по-разному. Некоторые да, так и остались похожи на себя, просто немного старше. А другие себя откровенно запустили. Наверное, устали работать на публику. Бывшие чирлидерши теперь под сто пятьдесят килограммов весом, звезды футбола обзавелись перхотью или облысели. Суть в том, что они теперь ни капли на себя не похожи.

— Держу пари, тебе это нравится. Ходить на эти встречи со своей хорошенькой женой, которая на пятнадцать лет тебя моложе.

Ленхард вскинул бровь в притворном удивлении, словно ему и в голову никогда не приходило, что его жена хорошенькая. Но Инфанте знал, что парень буквально наслаждался каждым завистливым взглядом, брошенным в его сторону, когда рядом с ним была его супруга.

— Но есть еще третий тип, это исключительно женщины, — сказал сержант. — Новые и куда более улучшенные версии своих школьных прототипов. Они ходят в зал, красят волосы — в общем, полностью себя переделывают. Они и на эти встречи приходят, просто чтобы похвастаться собой. Понять их истинный возраст можно, только взглянув на локти.

— Да кто же смотрит на их локти, больной ты извращенец?

— Я это к тому, что женщина не может скрыть свой возраст. Что-нибудь ее да выдаст. Так мне сказала жена. Она иногда натирает себе локти лимоном. Ну как, разрезает лимон пополам, вычищает серединку, заливает туда оливковое масло с поваренной солью, и вот так вот сидит, поджав локти, как маленький кролик. — Ленхард передразнил супругу. — Говорю тебе, Кевин, это то же самое, что спать в гребаном салате.

Инфанте засмеялся. Вчера утром он и представить себе не мог, насколько тревожным и беспокойным будет весь последующий день. Ему хотелось рвать и метать, но не мириться с этой несправедливостью. Но сегодня все вернулось на круги своя, он снова был в почете, с чертовски интересным делом, и у него сразу отлегло от сердца. Если женщина из больницы была Хизер Бетани, то она должна была помочь им все прояснить. А если нет — что ж, ей наверняка есть что им рассказать.

— Меня вот что поразило, — сказал он, обращаясь к документам, взятым со штрафстоянки. — Эта машина была зарегистрирована в Северной Каролине два года назад. Но Пенелопа Джексон по этому адресу больше не живет, а ее арендодатель сообщил только, что она не из тех добросовестных граждан, кто оставляет свой новый адрес. Говорит, она часто приводила новых мужиков, работала то барменшей, то официанткой. В общем, она съехала оттуда десять месяцев назад, но ни регистрацию, ни права продлевать не стала.

— Надо же, вот это преступление! — саркастически заметил Ленхард, присвистнув. — А ты сам-то давно свою машину зарегистрировал?

— Ты не поверишь, как много времени занимают все эти бюрократические штуки, особенно если ты только недавно переехал в штат, — сказал Инфанте. — Это ты у нас из тех балтиморских придурков, кто считает, что повидал мир, если бывал в двадцати милях от штата. Так или иначе, все заднее сиденье в ее машине завалено обертками от бургеров и окурками от сигарет, причем некоторые совсем свежие, хотя наша новая знакомая не курит. Будь это так, мы бы сразу поняли. Как минимум она страдала бы от никотиновой ломки. Машина выглядит так, словно на ней долгое время путешествовали, но в багажнике нет чемоданов. Нашли сумочку, но в ней ни кошелька, ни денег. Только мусор на заднем сиденье и кое-какие документы. Как можно проехать триста-четыреста миль без кредитки или пачки наличных?

Ленхард перегнулся через Кевина и, нажав несколько клавиш на компьютере, просмотрел четыре фотографии: Пенелопы Джексон из Эшвилла, Пенелопы Джексон из Северной Каролины и Хизер Бетани, маленькой и взрослой.

— Были бы у нас такие же компы, как в фильмах… — вздохнул он.

— Да уж… Тогда бы мы просто ввели в базу имя Пенелопы Джексон, ее последний адрес, и бац! — история всей ее жизни у нас перед глазами. Жду не дождусь, когда прогресс дойдет до таких компьютеров. До них и до реактивных ранцев.

— Из НЦИП[15] что-нибудь слышно?

— Нет, ничего. Да и машина вроде не угнана.

— Знаешь, — сказал Ленхард, пролистывая сайт с информацией о пропавших детях, — здесь довольно много деталей. Достаточно, чтобы выяснить, как все было.

— Да, я думал об этом. Но здесь и многого не хватает. Например, где именно они жили на Алгонкин-лейн? А патрульный, который ее подобрал? Говорит, она болтала что-то насчет старой аптеки рядом с Виндзор-Миллс и Форест-парк. Но там ничего такого нет. Зато я навел справки, и оказалось, что примерно в то время, когда исчезли девочки, там была аптека «Виндзор Хиллс».

— Кевин-ходячий-справочник? Чувак, да ты, похоже, станешь сотрудником месяца! Ты не пробовал взять старое досье по этому делу? Вот где ты найдешь довольно подробностей для того, чтобы вмиг докопаться до сути.

Инфанте бросил на босса многозначительный взгляд, который способны понять только муж и жена после долгой совместной жизни либо коллеги, проработавшие много лет бок о бок.

— Только не говори мне… — начал сержант.

— Я узнавал об этом, сразу же, как приехал из клиники. Досье нет.

— Нет — в смысле вообще нет?

— Отдано под запись бывшему копу, который изначально занимался этим делом. — Кевин посмотрел в свои записи. — Честер В. Уиллоуби Четвертый. Знаешь его?

— Слыхал. Он ушел в отставку еще до того, как я начал здесь работать, но частенько заглядывал сюда. Странноватый он, этот Честер.

— Странноватый?

— Ну, взять хотя бы то, что он, мать его, Четвертый. Я встречал Макалистера-младшего, но чтобы аж Четвертый? Денег у него завались, можно было даже не работать. И давно, говоришь, он взял досье?

— Два года назад.

— Будем надеяться, что он еще не умер. Уже не раз бывало, что какой-нибудь одержимый старик забирает себе домой досье, а нам потом приходится ждать официального утверждения завещания, чтобы заполучить его обратно.

— Черт, надеюсь, я таким никогда не стану!

Ленхард взял адресную книгу и начал листать ее в поисках адреса бывшего сотрудника. Потеряв терпение, он снял телефонную трубку:

— Алло? Э, хорошо, я подожду. — Он закатил глаза и, прикрыв трубку ладонью, добавил: — Всем отделом тебя подождем. Ну-ну, кому ты это рассказываешь, Инфанте?

— А что не так?

— Обязательно появится дело, которое поглотит тебя с головой. А если не появится, то либо тебе повезло, либо ты просто придурок. Этому парню досталось самое серьезное дело из всех: две девочки с ангельскими личиками исчезли средь бела дня из забитого людьми молла. Я бы плюнул в рожу каждому, кто после этого не стал бы с ним считаться, — заявил сержант, после чего снова заговорил в трубку: — Алло? Да. Честер Уиллоуби. У вас есть его адрес? — Очевидно, Ленхарда снова попросили подождать, так как он скривился и начал ритмично размахивать левой рукой, пока ему снова не ответили. — Отлично, спасибо.

Он повесил трубку и засмеялся.

— Что смешного?

— Пока я сейчас разговаривал, ты мог бы уже пешком дойти до него. Он в Эденволде, прямо за «Тоусон Молл». Меньше мили отсюда.

— Эденволд?

— Дом престарелых. Один из самых престижных в округе, где можно доплатить за возможность умереть в собственной постели. Как я и говорил, денег у него завались.

— Как думаешь, богатые копы работают сверхурочно?

— Конечно, работают, причем их не надо об этом просить. Эй, а может, тебе стоит как-нибудь прикинуться богачом и убедиться на своем опыте, каково это — поработать лишний час просто из любви к своему начальнику?

— Не дождешься.

— А за мой поцелуй?

— Я лучше задницей подторгую.

— Что ж, тогда ты станешь шлюшкой и вдобавок гомиком.

Насвистывая, Инфанте взял ключи и вышел на улицу, чувствуя себя удовлетворенным, как никогда в жизни. Если бы только его бывшие знали его так же хорошо! Может быть, тогда ему не пришлось бы дважды разводиться.

Глава 12

— Buenas dias[16], сеньора Толес.

Мириам вынула ключи из своей потрепанной кожаной сумочки — точнее, подуставшей кожаной сумочки, как она назовет ее позже, когда попытается продать на барахолке, — и открыла дверь в галерею. Ей нравилось, как по-испански звучит «То-леес», вместо ужасного английского «Толс», что означает «сборы и платежи». Неважно, сколько она прожила в Мексике, ей все равно никогда не приестся подобная трансформация ее девичьей фамилии.

— Buenas dias, Хавьер.

— Hace frio[17], сеньора Толес.

Хавьер был в футболке, и его руки покрылись гусиной кожей. Такой мартовский денек был бы просто подарком в Балтиморе, не говоря уже о Канаде, но по меркам Сан-Мигель-де-Альенде сегодня было очень холодно.

— Наверное, пойдет снег, — сказала женщина по-испански, и Хавьер рассмеялся. Он был человеком простодушным и смеялся над чем угодно, но Мириам была даже в какой-то степени благодарна ему за это. Когда-то чувство юмора было неотъемлемой частью ее натуры. Теперь же, к своему удивлению, ей редко кого удавалось рассмешить, хотя мысленно она то и дело подшучивала над собой, причем довольно неплохо. Конечно, эти шутки были грубоваты, но она ведь всегда была немного циничной, даже когда в этом не было необходимости.

Хавьер устроился в галерею вскоре после того, как Мириам начала там работать. Еще будучи подростком, он подметал тротуар перед магазином, мыл в нем окна, хотя его об этом и не просили, и говорил по секрету turistas, что это был el mejor, самый лучший магазин в Сан-Мигель-де-Альенде. Владелец, Джо Флеминг, воспринимал его двояко. «Со своим косоглазием и волчьей пастью он, должно быть, отпугивает столько же клиентов, сколько заманивает», — жаловался он Мириам. Но ей нравился этот молодой человек, чья любовь к ней коренилась куда глубже, чем казалось на первый взгляд.

— А вы видели снег, сеньора Толес? — спросил Хавьер.

Мириам вспомнилось ее детство в Канаде и бесконечные зимы, когда ей казалось, будто их семью отправили в ссылку. Она так и не получила внятного ответа на вопрос, почему родители решили оставить Англию и переехать в Канаду. Затем женщина подумала о снежной буре в Балтиморе в 1966 году, которая стала настоящей легендой. В тот день они как раз праздновали шестой день рождения Санни и поехали вместе с ней, девочками из ее класса и Хизер в кино на «Звуки музыки». Когда они заходили в кинотеатр, на небе не было ни облачка. Но через два с лишним часа, когда фашисты были свергнуты и семьи музыкантов снова зажили счастливо, город превратился в белую пустыню. Скольких трудов стоило Мириам с Дэйвом пробраться на машине через заснеженные улицы Балтимора, чтобы развезти всех девочек по домам, а потом еще, чтобы они не испортили свои парадные туфельки, донести их на руках до порога и отдать встревоженным родителям! Позже они над этим смеялись, но в тот день им было действительно страшно. Старенький универсал то и дело заносило, и девочки визжали на задних сиденьях. И все же Хизер и Санни запомнили эту поездку как огромное приключение, которое они потом не раз пересказывали.

— Нет, — сказала Мириам Хавьеру, — я никогда не видела снега.

— Ладно, я пойду. Хорошего дня, сеньора Толес.

Ей постоянно приходилось врать. Хотя здесь было куда проще. В Мексике она лгала меньше, чем там, где жила раньше. А все потому, что тут было полно людей, которые приехали сюда, чтобы начать жизнь с чистого листа. Мириам была уверена, что все иностранцы лгали не меньше ее.

Мириам приехала в Сан-Мигель-де-Альенде на выходные в 1989 году. А потом так здесь и осталась. Изначально она планировала переселиться в менее американский и более дешевый городок, где она могла бы совсем не работать, а жить только на свои сбережения и доходы от инвестиций. Но уже через двое суток после приезда она не могла представить себе лучшего места на земле. Мириам вернулась в Куэрнаваку, только чтобы забрать кое-какие вещи и продать оставшееся в Штатах имущество. Когда она купила свой маленький домик, свою каситу, у нее были только кровать и одежда, и с тех пор количество ее пожитков увеличилось не сильно. Казалось, как и новая испанская версия ее фамилии, ей никогда не надоест просыпаться в почти пустой комнате с развевающимися белыми занавесками. Вся домашняя мебель была сосновой, а плиточные полы — совершенно голыми. Единственным ярким пятном во всем доме была посуда ярко-синего и ярко-зеленого цвета, которую Мириам со скидкой приобрела в галерее. Зато если бы она снова решила переехать, ей понадобился бы всего день или два, чтобы избавиться от всех вещей. Конечно, уезжать отсюда она не собиралась, просто ей нравилось иметь такую возможность.

Дом на Алгонкин-лейн был завален разными вещами, буквально ломился от них. Сперва Мириам не возражала против этого. Все-таки основная часть этих вещей принадлежала девочкам. Дети ведь никогда не путешествуют налегке. У них всегда полно шляпок, варежек и игрушек — кукол, плюшевых мишек, мерзких пупсов с торчащими волосами… А у Хизер было еще одеялко, известное как Бад, чьи регулярные исчезновения доводили до истерики всех домочадцев. Хотя Санни тоже не отставала: у нее был воображаемый друг — пес по имени Фитц. Любопытно, что он исчезал ровно с той же периодичностью, что и Бад. Точнее, они всегда исчезали в одно и то же время, с той лишь разницей, что Фитца было гораздо сложнее найти. Санни бегала вверх-вниз по лестнице, то и дело сообщая мрачным голосом, что его нигде нет. «Ни в подвале». «Ни в ванной». «Ни в твоей постели». «Ни в шкафу под раковиной». Для воображаемой собаки Фитц требовал слишком много заботы. Санни даже стала оставлять ему еду, упорно отказываясь понять, что из-за этого в доме могут завестись тараканы или грызуны. А еще она оставляла открытой заднюю дверь, чтобы Фитц мог пойти погулять, когда ему вздумается. В дождливые дни Мириам могла поклясться, что чувствовала в доме запах мокрой псины.

Кроме того, у дома на Алгонкин-лейн, как оказалось, были и свои собственные вещи. Купленный на аукционе — самая первая сделка с недвижимостью, которую заключила Мириам в своей жизни, — он перешел к ним «таким, как есть». Супруги Бетани понимали, что это означало полное отсутствие гарантий, что это был своего рода кот в мешке, мол, «А давайте-ка с вами договоримся!». Но чего они не понимали, так это того, что никто не собирался вывозить оттуда весь хлам. Дом выглядел так, будто внезапно прилетели пришельцы и забрали с собой его бывших хозяев. На столе стояли чашка и блюдце, рядом с полным заварным чайником лежала чистая чайная ложка, а на лестнице валялась книга, раскрытая словно в напоминание о том, что ее нужно поднять. На старой мебели были криво разложены вязаные салфеточки — в ожидании, когда заботливая рука их поправит. Это напоминало Мириам викторианскую версию роботизированного дома из рассказа Брэдбери «Будет ласковый дождь». Семья, живущая в доме, исчезла, но сам он продолжал жить своей жизнью.

Сначала оставленные вещи казались полезным бонусом. Кое-что из мебели еще могло пригодиться, да и посуда была очень ценной. Китайский фарфор, слишком роскошный для повседневного использования, оказался даже лучше сервиза, который Мириам доставала только по праздникам. На заднем дворе девочки нашли покрытые легкой ржавчиной остатки наборов чайных ложек. Причем спрятаны они были в самых неожиданных местах: между корявыми корнями старых дубов, под кустом сирени… Но вскоре все эти сокровища начали тяготить новых жильцов. Им пришлось вывезти из дома столько же вещей, сколько они ввезли туда. Почему предыдущие жильцы не забрали все это с собой? Ответ на этот вопрос семья Бетани получила только через два месяца, когда доброжелательная соседка по имени Тилли Бингем рассказала им, что бывшую хозяйку дома, пожилую женщину, убил на кухне ее собственный племянник.

— Поэтому дом и выставили на аукционе, — сообщила Бингем. — Она умерла, его отправили в тюрьму, а больше наследников у нее не оказалось.

Тилли понизила голос, хотя девочки все равно не могли ее слышать, да им и неинтересно было, о чем их мать разговаривала с соседкой через забор, и прошептала:

— Наркотики.

Изрядно перепугавшись, Мириам начала уговаривать Дэйва вернуть дом обратно на аукцион, даже если им придется понести убытки. «Мы могли бы переехать в центр», — говорила она, зная, что мужу наверняка понравится идея стать жителем одного из огромных особняков на Болтон-хилл. В те времена дома были не такими дорогими, а центр города — куда менее застроенным, но Мириам всегда хорошо разбиралась в вопросах недвижимости. Если бы Дэйв послушался тогда ее совета, они бы теперь жили в гораздо более дорогом и престижном доме, в то время как цены на их закуток в северо-западном Балтиморе так и остались ниже средних.

И, конечно, девочки были бы живы.

Мириам не могла прекратить эту бессмысленную игру, в которую периодически играла сама с собой. Вернуться назад во времени и изменить какое-то событие. Не полностью весь тот день, нет. Это было бы слишком очевидно, слишком просто. Их судьба была предопределена еще до того, как занялся рассвет, до того, как Санни решила провести день в молле, а Хизер напросилась поехать с ней. Если бы только можно было вернуться назад и все изменить! Если бы они все-таки продали дом на Алгонкин-лейн, как того хотела Мириам, или если бы вообще его не покупали, цепь событий можно было бы прервать. Иногда она думала: кто стал теперь владельцем того дома и знал ли он обо всех связанных с ним смертях? Одного убийства вполне достаточно, но если бы покупатель знал всю историю Алгонкин-лейн целиком… Нет, даже Мириам не смогла бы продать ему этот дом, а она в свое время могла продать что угодно и кому угодно.

Как говорится, задним умом все крепки, но не всегда. После исчезновения девочек Дэйв смотрел на прошлое еще более близоруким взглядом, чем на настоящее. Их беда, их проклятие, говорил он, заключалось в том, что они были счастливы. Их жизнь была идеальной, а ничто совершенное не вечно. Послушать Дэйва, так Алгонкин-лейн был просто раем небесным, а какой-то злодей проник через его врата и обрушил на них это несчастье.

Репортеры тоже подключились к этой теме. В те дни люди были менее циничными, а средства массовой информации — менее распространенными. Сегодня новость об исчезновении двух сестер крутили бы по всем центральным каналам как увлекательный детектив для тех счастливых родителей, которые знают, где их дети. Но в те дни шума было немного: только в журнале «Тайм» мимоходом упомянули о пропавших без вести девочках. Большее внимание со стороны общественности помогло бы добиться правды, но Мириам считала, что им с Дэйвом лучше ее не знать. Сегодня любому блогеру-любителю понадобится всего семьдесят два часа, чтобы раскрыть истинную природу ее «алиби», не говоря уже о долгах, которые тянули их семью на дно. Тридцать лет назад полиция сохранила все в тайне, а трастовый фонд покрыл сначала одну, а потом и вторую их закладную. «Дети пропали без вести и считаются погибшими? Что ж, вы заслужили бесплатный дом».

И все же такого рода пиар, как назвал это Дэйв, положительно отразился как на его бизнесе, так и на ее собственной карьере. Особенно в первый год — тогда имя Мириам было ключевым фактором в привлечении новых клиентов. Во время своей болтовни о том, что она могла сделать для заинтересованного продавца или как фирма могла помочь с финансированием проверенным покупателям, она не раз ловила на себе внимательный взгляд одного из клиентов, как правило, женщины. В глазах ее собеседниц стоял вопрос: «Как ты с этим живешь?» — «Молча, — мысленно отвечала Мириам. — Как будто у меня есть выбор!»

Иногда она жалела, что Дэйв не видел ее теперь, когда она работала в магазинчике, похожем на тот, что когда-то был у него. Он бы оценил иронию: Мириам, всегда так скептически относившаяся к «Человеку с голубой гитарой», продавала теперь точно такие же оахаканские глиняные горшки, которые он пытался втюхать среднестатистическим балтиморцам задолго до того, как люди стали готовы к подобной экзотике. Но ей была нужна работа, и хотя у владельца галереи был ужасный вкус, ей он сразу понравился. Джо Флеминг был веселым и добродушным геем, по крайней мере, когда разговаривал с покупателями. Но Мириам еще с первого дня их знакомства поняла, что это всего лишь маска и что на душе у него мрачно и грустно. «Вон идут посетители! — кричала она ему порой. — Пора надеть наши улыбочки, что лежат в коробке рядом с дверью». — «Уже иду, мисс Ригби», — отвечал он с чрезмерным техасским акцентом. И хотя Мириам не разделяла его вкусов, она успешно справлялась с продажами. Весь секрет состоял в том, что ей было попросту плевать, продаст она вещь или нет. С идеальной осанкой и по-прежнему изумительной фигурой, с тронутыми легким серебром темными волосами, она держалась в очень сдержанной и прохладной манере. Но это только подбадривало клиентов покупать у нее, словно этим они могли заслужить ее одобрение, доказать, что у них отличный вкус.

Сегодня утром в магазинчике было тихо. Снегири уже улетели на север, и до общей суматохи перед Пасхой оставалась еще неделя. Мириам впервые приехала в Сан-Мигель-де-Альенде на Пасху в 1989 году, причем совершенно случайно. Прежде Пасха была для нее самым обычным праздником с подарочными корзинами, которые она с таким трудом собирала, и тщательно продуманной охотой за яйцами, которую Дэйв устраивал на заднем дворе. Мириам была «иудейкой», а Дэйв — «лютеранцем», но это было то же самое, как если бы они были немкой и шотландцем, так как никто из них не придерживался своих религиозных обычаев. И пока все советовали им обратиться к Господу, чтобы побороть через него горе, Мириам видела в этом еще меньше смысла, чем до исчезновения девочек. «Бог ничего не объясняет, — говорила она своим родителям. — Он просит тебя подождать — и только после смерти ты получишь объяснение, а может, даже и тогда не получишь».

Вера Мириам была вежливой, ненавязчивой. Даже практикуемый Дэйвом культ пяти огней был сдержанным, спокойным. В Мексике же религия до сих пор была чем-то диким и необузданным. Возможно, это было последствием того, что она долгое время была под запретом, когда в тридцатых годах католицизм ушел в подполье. Но эта теория пришла Мириам в голову только после того, как она прожила здесь несколько лет и прочитала такие книги, как «Далекие соседи» Алана Райдинга и «Беззаконные дороги» Грэхэма Грина. В день своего прибытия в Сан-Мигель она увидела нетерпеливую толпу людей, словно ожидающих начала рок-концерта, и присоединилась к ним из чистого любопытства. Наконец в поле зрения появилась процессия: женщины, одетые в черно-фиолетовые цвета, несли стеклянный гроб с поразительно реалистичным манекеном Иисуса Христа. Иисус слегка смутил ее, но ей понравилось, что его несли именно женщины. То была Страстная пятница, а в Пасхальное воскресенье Мириам поняла, что хочет жить в Сан-Мигеле.