Александр Дюма
Женская война
Нанон де Лартиг
I
Недалеко от Либурна, веселого города на быстрой Дордони, между Фронсаком и Сен-Мишель-ла-Ривьер, находилось прежде селение. Его веселые домики с белыми стенами и красными крышами скрывались под высокими смоковницами, липами и буками. Дорога из Либурна в Сент-Андре-де-Кюбзак шла между домами, симметрично вытянутыми в две линии; из них ничего нельзя было видеть, кроме этой дороги. За домами, шагах в ста, извивалась река; ширина и быстрота ее в этом месте показывали, что уже близко море.
Однако гражданская война, что пронеслась по этим местам, погубила деревья, опустошила дома, которые, подвергаясь ее безумной жестокости, не могли бежать вместе с жителями и развалились, протестуя по-своему против варварства внутренних раздоров. Мало-помалу земля, которая, кажется, и существует для того, чтобы погребать все, что сама же и создала, закрыла руины домов, где прежде люди веселились и пировали. Наконец на этой искусственной почве выросла трава. Так что в наше время путник, проходя по уединенной дороге и видя на неровных холмах, как и повсюду на юге Франции, многочисленные стада, не знает, что пастух и овцы разгуливают по кладбищу, где спит целое селение.
Но в то время, о котором мы говорим, то есть в мае 1650 года, это селение красовалось по обеим сторонам большой дороги и получало от нее, как человеческое тело из артерий и как растения от солнечного света, все свое благосостояние и все радости жизни. Путник, проходя по селению, мог полюбоваться крестьянами, запрягавшими и распрягавшими лошадей, и рыбаками, вытягивавшими на берег сети, в которых билась серебряная и золотая рыба Дордони, и кузнецами, которые бойко ударяли молотами по наковальням, и каждый их удар освещал кузницу блестящими искрами.
А если путешественнику очаровательная дорога придала бы аппетит, обычно появляющийся на большом пути, то ему всего более понравился бы дом, низенький и длинный, стоявший в пятистах шагах от села. В доме было два этажа: подвальный и первый. Распространявшийся из его окон запах лучше позолоченного изображения теленка на скрипучей железной вывеске, подвешенной с помощью прута к карнизу верхнего этажа, указывал путнику, что он добрался наконец до одного из тех гостеприимных домов, хозяева которых за известное вознаграждение готовы подкрепить силы путешественников.
Почему, спросят у меня, гостиница «Золотого тельца» находилась в пятистах шагах от селения, а не в одной из линий домов, стоявших по обеим сторонам дороги?
Прежде всего потому, что хозяин гостиницы в том, что касается кухни, был отличнейший мастер своего дела, хотя и жил в этом пустынном уголке земли. Если бы он поселился посередине или на конце одной из двух линий домов, составлявших деревню, его заведение рисковало затеряться среди других деревенских харчевен, хозяев которых он поневоле считал своими товарищами, но не признавал равными себе. Напротив, в удалении он привлекал к себе внимание знатоков, которые, раз попробовав его кухню, советовали друг другу:
— Когда вы поедете из Либурна в Сент-Андре-де-Кюбзак или из Кюбзака в Либурн, не забудьте остановиться для завтрака, обеда или ужина в гостинице «Золотого тельца», в пятистах шагах от Матифу.
Гурманы, останавливавшиеся в гостинице, уезжали оттуда вполне удовлетворенными и, в свою очередь, рекомендовали ее другим знатокам. Искусный трактирщик мало-помалу богател, но (редкий случай!) неукоснительно поддерживал гастрономическое достоинство своего заведения. Это доказывало, что метр Бискарро был действительно артист в своем роде, как мы уже и сказали.
В один из прекрасных майских вечеров, когда природа, уже проснувшаяся на юге, начинает пробуждаться и на севере, густой дым — по обыкновению — шел из труб и приятный запах разливался из окон гостиницы «Золотого тельца». Бискарро на пороге дома, весь в белом, согласно обычаю жрецов всех веков и народов, когда они приносили жертвы, собственными августейшими руками щипал куропаток и перепелов, предназначенных для отличного обеда, одного из тех, которые он готовил так мастерски и отделывал в малейших деталях из любви к своему искусству.
Вечерело. Дордонь, извилистое течение которой было видно довольно далеко, белела под густой зеленью деревьев. Река делала здесь один из прихотливых изгибов, которыми изобиловало ее русло, и отступала от дороги примерно на четверть льё, чтобы течь к подножию небольшой крепости Вер. Тишина и меланхолия спускались на деревню вместе с вечерним ветерком; земледельцы возвращались с распряженными лошадьми, рыбаки — с мокрыми сетями. Сельский шум затихал, и вслед за последним ударом молота, завершившим трудовой день, в соседней роще раздалась песнь соловья.
При первых трелях пернатого певца метр Бискарро тоже принялся петь. И то ли из-за этого музыкального соперничества, то ли из-за внимания, с которым трактирщик доканчивал свою работу, он не заметил отряда из шести всадников, показавшегося в конце селения Матифу и направлявшегося к его гостинице.
Но восклицание, вылетевшее из окна первого этажа гостиницы в ту минуту, когда его быстро и с шумом закрыли, заставило почтенного трактирщика поднять глаза. Он увидел, что предводитель отряда ехал прямо к нему.
Правда, мы спешим поправить нашу ошибку. Сказать, что он ехал прямо, было бы не совсем точно. Всадник каждые двадцать шагов останавливался, пристально смотрел направо и налево, вглядывался в тропинки, деревья и кустарники. Одной рукой придерживая на колене мушкетон, чтобы быть готовым и к нападению и к защите, он по временам подавал своим товарищам, следовавшим за ним, знак двигаться вперед. Затем вновь отваживался проехать несколько шагов и опять повторял прежний маневр.
Бискарро так внимательно следил за странной ездой всадника, что забыл оторвать от куропатки перья, которые держал между большим и указательным пальцами.
«Этот господин ищет мое заведение, — подумал он. — Но достойный дворянин, верно, близорук: мой „Золотой телец“ недавно подновлен, и вывеска довольно заметна. Выступим-ка и мы навстречу».
И метр Бискарро вышел на середину дороги, продолжая ощипывать куропатку с ловкостью и достоинством.
Это движение трактирщика вполне достигло цели. Едва всадник заметил Бискарро, как пришпорил лошадь, подъехал к нему, учтиво поклонился и сказал:
— Извините, метр Бискарро, не видали ли вы здесь отряда военных, моих друзей, которые, вероятно, ищут меня? Они не то что военные люди, а так… просто вооруженные… Да, эти слова вполне передают мою мысль. Не видали ли вы отряда вооруженных людей?
Бискарро чрезвычайно понравилось, что его называют по имени, он ответил самым приветливым поклоном. Трактирщик не заметил, что гость, бросив быстрый взгляд на вывеску, прочел на ней имя и звание хозяина гостиницы.
— Сударь, — дал ответ Бискарро, подумав, — я видел только двух вооруженных людей — дворянина со слугой; они остановились у меня с час тому назад.
— Ага! — сказал незнакомец, поглаживая нижнюю часть лица, почти безбородого, но отмеченного печатью возмужалости. — Ага! У вас в гостинице остановились дворянин и его слуга? И оба они вооружены?
— Точно так, сударь; прикажете — я доложу ему, что вам угодно переговорить с ним?
— Но это, кажется, не очень прилично, — отвечал незнакомец. — Беспокоить неизвестного человека нехорошо, особенно если он дворянин. Нет, нет, метр Бискарро, лучше опишите мне его или, еще лучше, покажите мне его так, чтобы он не видел меня.
— Трудно показать его, сударь, потому что он, кажется, прячется: он захлопнул окно в ту самую минуту, как вы и ваши товарищи показались на дороге. Гораздо легче описать его: он небольшого роста, молод, белокур, худощав. Ему лет шестнадцать, и он, кажется, не может носить никакого оружия, кроме маленькой шпажонки, которую надевают, когда идут в гости, и которая висит у него на перевязи.
По лицу незнакомца пробежала тень неприятного воспоминания.
— Хорошо, — сказал он, — понимаю: молодой господин, белокурый, женоподобный, ездит на берберийской лошади и со старым лакеем, чопорным, как пиковый валет… Я ищу не его…
— А! Вы ищете не его! — повторил Бискарро.
— Нет!
— В ожидании того господина, которого вы ищете и который непременно проедет здесь, потому что нет другой дороги, вы, сударь, можете войти ко мне и подкрепить силы; это нужно и вам, и вашим товарищам.
— Не нужно… Мне остается поблагодарить вас и спросить, который теперь час.
— Бьет шесть часов на нашей колокольне… Изволите слышать колокол?
— Хорошо. Еще одну услугу, Господин Бискарро.
— Все, что вам угодно.
— Скажите, где я могу достать лодку и лодочника?
— Хотите переправиться через реку?
— Нет, я хочу покататься по реке.
— Нет ничего легче; рыбак, который поставляет мне рыбу… Любите ли вы рыбу, сударь? — спросил Бискарро, возвращаясь к своему желанию заставить незнакомца поужинать.
— Ну, рыба — неважное кушанье, — отвечал незнакомец, — однако ж если она хорошо приготовлена, так я не совсем отвергаю ее.
— У меня всегда удивительная рыба.
— Поздравляю вас с этим, метр Бискарро; но вернемся к тому, кто поставляет вам ее.
— Извольте. Теперь он кончил работу и, вероятно, отдыхает. Вы отсюда можете видеть его лодку; она привязана там, у ив, недалеко от дуба. А вот здесь его дом. Вы, верно, застанете его за обедом.
— Благодарю, метр Бискарро, — сказал незнакомец, — благодарю.
И он, подав знак товарищам, поскакал к роще и постучался в дверь хижины. Жена рыбака открыла дверь.
Как и предполагал метр Бискарро, рыбак сидел за обедом.
— Бери весла, — сказал ему всадник, — и ступай за мной — получишь экю.
Рыбак встал с поспешностью, которая показывала, как мало заработка давали ему сделки с хозяином «Золотого тельца».
— Вам угодно спуститься в Вер? — спросил он.
— Нет, отвези меня на середину реки и побудь там со мной несколько минут.
Рыбак вытаращил глаза, услышав это странное желание; но, вспомнив об обещанном экю и о товарищах незнакомца, он подумал, что, в случае сопротивления, его принудят силой исполнить это странное желание и он лишится награды.
Поэтому он поспешил объявить незнакомцу, что весь к его услугам — с лодкой и с веслами.
Тотчас весь отряд отправился к реке. Незнакомец спустился к самой воде, а товарищи его, без сомнения чего-то опасаясь, остановились на возвышении и расположились так, чтобы удобно было вести наблюдение. С возвышения они могли видеть равнину, которая расстилалась за их спиной, и прикрывать своего предводителя, когда он будет садиться в лодку.
Этот предводитель был белокурый молодой человек, высокий и, несмотря на бледность, худобу и темные круги вокруг его голубых глаз, сильный. Лицо его казалось умным, однако с выражением самого грубого цинизма. Незнакомец тщательно осмотрел свои пистолеты, закинул на плечо мушкетон, попробовал, легко ли вынимается из ножен длинная шпага, и устремил взгляд на противоположный берег, на огромный луг, по которому тянулась тропинка от берега прямо до селения Изон. Черная колокольня и беловатый дым из домов Изона виднелись в золотистых лучах заходившего солнца.
На другой стороне, не далее четверти льё, поднимался небольшой форт Вер.
— Что же? — спросил начинавший выражать нетерпение незнакомец у товарищей, которые стояли на карауле. — Едет ли он? Видите ли вы его где-нибудь справа или слева, спереди или сзади?
— Кажется, — сказал один из всадников, — я вижу какую-то кучку людей на дороге из Изона. Но я в этом не уверен: солнце мешает смотреть. Позвольте… Да, точно… Один, два, три, четыре, пять человек. Впереди — всадник в синем плаще и шляпе с галунами. Это посланный, которого мы ждем; для большей верности он взял конвой.
— И имел на это полное право, — хладнокровно отвечал незнакомец. — Возьми мою лошадь, Ферпозон.
Тот, кому было дано это приказание наполовину ласковым, наполовину повелительным тоном, поспешно повиновался и спустился к самой реке. Между тем незнакомец сошел с лошади, бросил поводья товарищу и приготовился сесть в лодку.
— Послушайте, Ковиньяк, — сказал Ферпозон, положив руку на его плечо. — Только без ненужной отваги! Если вы увидите малейшее подозрительное движение, тотчас влепите пулю в лоб приятелю. Видите, хитрец привел с собой целый отряд.
— Да, но не больше нашего. Кроме преимущества в храбрости, на нашей стороне и превосходство в силе, стало быть, нечего бояться. Ага! Вот показываются их головы.
— Но что они будут делать? — спросил Ферпозон. — Они нище не найдут лодки… Ах, нет! Вот там стоит лодка.
— Она принадлежит моему двоюродному брату, изонскому перевозчику, — сказал рыбак, сильно заинтересовавшийся всеми этими приготовлениями. Он боялся только, чтобы на его лодке и на лодке его двоюродного брата не завязалось морское сражение.
— Хорошо, вот синий плащ садится в лодку, — сказал Ферпозон, — садится один… Браво! Именно так и было условлено.
— Ну, не будем заставлять его ждать, — прибавил незнакомец.
Он вскочил в лодку и подал знак рыбаку занять свое место.
— Смотрите, Ролан, будьте осторожны, — продолжал Ферпозон, — река широка, не подходите к тому берегу, чтобы в вас не направили залп, на который мы не сможем отвечать отсюда; если можно, держитесь поближе к нашей стороне.
Тот, кого Ферпозон называл то Роланом, то Ковиньяком и который отзывался на оба эти обращения — несомненно, потому, что одно было его именем, данным при крещении, а другое — фамилией (подлинной или мнимой) либо прозвищем, — кивнул головой в знак согласия.
— Не бойся, — сказал он, — я и сам так думаю: неосторожны лишь те, которые ничем не рискуют; но наше дело слишком выгодно, чтобы я рискнул глупо потерять его плоды. Если кто-нибудь и будет в этом случае неосторожным, то уж, верно, не я. Ну, лодочник, пошел!
Рыбак отвязал веревку, уперся длинным багром в траву, и лодка начала удаляться от берега в ту самую минуту, как на противоположной стороне отчаливала лодка изонского перевозчика.
На середине реки находился небольшой плотик, связанный из трех бревен, с белым флажком наверху. Он показывал судам, спускавшимся по Дордони, что в этом месте есть опасные подводные камни. Во время мелководья на дне даже можно было увидеть черные и гладкие верхушки этих камней, но теперь, при полной воде, только флажок и плеск воды указывали на опасность этого места.
Оба лодочника, вероятно, поняли, что незнакомцы могут встретиться только у плотика, и подъехали к нему. Изонский перевозчик приплыл первым и по приказанию своего пассажира привязал лодку.
В эту минуту рыбак, который отправился с противоположного берега, повернулся к своему пассажиру и хотел спросить его приказаний, но чрезвычайно удивился, увидав в лодке человека в маске, закутанного в плащ.
Страх, не покидавший рыбака, еще усилился, и он с трепетом осведомился у странного путешественника, что ему теперь делать.
— Причаливай сюда, — отвечал Ковиньяк, показывая на плот, — и как можно ближе к той лодке.
И его рука, только что указывавшая на флажок, переместилась в сторону господина, привезенного изонским перевозчиком.
Лодочник повиновался. Положение обеих лодок, прижатых борт к борту сильным течением реки, дало возможность незнакомцам начать следующие переговоры.
II
— Как! Вы в маске, сударь? — спросил с удивлением и досадой приезжий, толстяк лет пятидесяти пяти — пятидесяти восьми, с глазами строгими и неподвижными, какие бывают у хищных птиц, с седыми усами и бородкой, как у покойного короля. Он не надел маски, но прятал, как мог, волосы и лицо под широкой шляпой с галунами, а фигуру и платье свое — под широким синим плащом.
Ковиньяк, попристальнее всмотревшись в обратившегося к нему человека, не мог скрыть удивления и невольно выдал себя быстрым движением.
— Что с вами, сударь? — спросил синий плащ.
— Так, ничего… я чуть было не потерял равновесия. Но, кажется, вы изволили задать мне вопрос? Что угодно вам знать?
— Я спрашивал, зачем вы надели маску?
— Вопрос откровенен, — сказал Ковиньяк, — и я отвечу на него так же. Я надел маску, чтобы вы не могли видеть моего лица.
— Так я вас знаю?
— Не думаю, но если вы сейчас увидите мое лицо, то сможете узнать его впоследствии, что, по моему мнению, совершенно излишне.
— Вы очень откровенны!
— Да, когда моя откровенность не может повредить мне.
— И с ее помощью вы узнаете даже чужие тайны?
— Да, когда подобные разоблачения могут доставить мне выгоду.
— Странным ремеслом вы занимаетесь!
— Черт возьми! Каждый делает что может, сударь. Я был адвокатом, лекарем, солдатом и партизаном. Видите, я все перепробовал.
— А кто вы теперь?
— Ваш покорнейший слуга, — отвечал молодой человек, кланяясь с подчеркнутым уважением.
— При вас ли известное письмо?
— При вас ли обещанный чистый бланк с подписью?
— Вот он.
— Так обменяемся?