Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы записали эту… музыку? — спросил Русанов и вздрогнул: голос его прозвучал как-то странно, словно со стороны.
— Да, записала, — Джунковская подошла к пианино. — Если хотите…
— Одну минуту…
Русанов шагал по комнате, нервно похрустывая костяшками пальцев. Остановился у окна.
— Отсюда виден Процион?
Джунковская отодвинула занавеску.
— Над соседним домом, справа, где антенна… Видите?
— И далеко это?
— Почти три с половиной парсека, свет идет одиннадцать лет.
Русанов смотрел на яркую звезду. Вспомнились стихи, и он сказал их вполголоса:
— Это ваши? — спросила Джунковская.
— Нет. Брюсова.
Русанов был лирическим поэтом. Он умел подмечать тихую прелесть среднерусской природы, умел стихами переедать то, что кистью передавал Левитан. Русанов много писал о любви, и в стихах его, очень задушевных и чуть-чуть грустных, изредка — как солнечный луч сквозь дымку облаков — пробивалась улыбка. Звезды тоже всегда оставались для Русанова символом чего-то отдаленного и недосягаемого. Но на этот раз старые и хорошо знакомые стихи Брюсова прозвучали как-то по-новому.
— Что ж, сыграйте, — тихо сказал Русанов.
Он ничего не понимал в спектральном анализе. Но музыку он знал. Да или нет — это должна была сказать музыка. И Русанов волновался. Только усилием воли он заставил себя отойти от окна, сесть.
Джунковская подняла крышку пианино. На какую-то долю секунды застыли над клавишами руки. Потом опустились. Прозвучал первый аккорд. В нем было что-то тревожное. Звуки вскинулись и медленно замерли. И сейчас же зазвучали новые аккорды.
В первые мгновения Русанов слышал лишь дикое сочетание звуков. Но затем определилась мелодия. Было даже две мелодии. Они переплетались, и одна, медленная, несла другую — быструю, порывистую. Звуки вспыхивали, гасли, и в их сочетании было что-то до боли знакомое и в то же время чужое, непонятное.
Это была музыка, но музыка совершенно необычная. В силу каких-то особенностей она сначала действовала подавляюще, гнетуще. Казалось, она несла в себе не человеческие, а какие-то иные, высшие, более сильные чувства.
Временами обе мелодии обрывались. Руки пианистки замирали над клавишами и вдруг снова обретали силу. И тогда снова вспыхивала странная, двойная мелодия. Она звучала громче, увереннее. Она звала, и, безотчетливо повинуясь ее зову, Русанов подошел к пианино.
Звуки дрожали, бились, словно старались вырваться из неуклюжего инструмента. Пианино не могло передать всю мелодию, но, стиснутая, сломанная, она жила и звала все сильнее, настойчивее.
Русанов уже не видел стен, стола, лампы — ничего, кроме пальцев, лихорадочно бегающих по клавишам. Пытаясь угнаться за мелодией, бешено стучало сердце, и Русанов чувствовал, как глаза застилает туман…
А музыка подхлестывала сердце, то вихрем устремляясь ввысь, то обрываясь жалобным стоном. В ней были все человеческие чувства и не было никаких чувств — так в солнечном свете есть все цвета радуги и нет ни одного цвета… На мгновение она прервалась, а лотом вспыхнула с новой силой. Нет, не вспыхнула — взорвалась. В диком порыве взлетели звуки, сплелись и… замерли. Только один звук — тихий, нежный — затухал медленно, словно последний огонек погасшего костра…
Наступила тишина. Она казалась невероятно напряженной. Потом в комнату вошли обычные, земные звуки — отдаленный гудок тепловоза, чьи-то голоса…
Русанов подошел к окну. Над крышей дрожала яркая звезда Процион из созвездия Малого Пса. И свет ее словно изливал таинственную и торжественную музыку.
Жюль Верн
XXIX век
В дни удивительных достижений современной науки и техники особый интерес представляет печатаемое ниже в несколько сокращенном виде произведение замечательнейшего мастера научной фантастики Жюля Верна — «XXIX век», впервые появившееся в феврале 1889 года в журналах «Вокруг света» (Россия) и «Форум» (США). Воспользовавшись просьбой владельца одной из крупнейших газет США написать рассказ о том, как будет выглядеть мир через тысячу лет, писатель языком острого памфлета и разящей сатиры нарисовал картину капиталистического строя.
Меткость его язвительных характеристик особенно убийственно звучит сегодня. Ко времени написания памфлета на существовало и даже не было конкретных путей решения целого ряда научных идей, высказываемых Жюлем Верном. Тем не менее многие из них оказались поистине пророческими. Единственное, в чем ошибся талантливый провидец, — это сроки. Большинство того, что он отнес к осуществлению на 500-1000 лет вперед, оказалось осуществленным уже через 25–50 лет. Ряд правильных идей и теорий (о единой теории поля, о природе элементарных частиц и т. д.) все еще ждет своего разрешения.
Великий фантаст писал о будущем 70 лет назад. Он не предвидел неминуемого заката капитализма и того, что только в условиях нового общества наступит подлинный расцвет науки и техники.
Люди нынешнего, XXIX века живут как в волшебной сказке, даже и не подозревая этого. Пресыщенные чудесами, они остаются равнодушными перед теми диковинами, которые им ежедневно преподносит прогресс. Все кажется им естественным. Если б им пришло на ум сравнить современную цивилизацию с прошлыми временами, они отдали бы себе более ясный отчет, как велик пройденный путь.
Насколько прекраснее показались бы им наши современные города с улицами шириной в сто метров, домами вышиной в триста метров[1], с постоянно ровной температурой[2] и небом, которое непрерывно бороздят тысячи аэроэкипажей и аэроомнибусов!
Что представляют собой рядом с такими городами, население которых нередко доходит до десяти миллионов[3], все эти деревушки, эти поселки, существовавшие тысячу лет назад, какие-то там Париж, Лондон, Берлин или Нью-Йорк, — плохо проветриваемые грязные городишки, по которым передвигались какие-то тряские коробки, запряженные лошадьми. Да, лошадьми! — трудно поверить этому!
Если бы люди нашего века могли вообразить себе несовершенное устройство пакетботов и железных дорог, с частыми катастрофами, а также их медлительность, то как высоко стали бы они ценить аэропоезда, а в особенности эти замечательные пневматические подводные тоннели, пересекающие океаны, — тоннели, по которым пассажиров перевозят со скоростью полторы тысячи километров в час!
И, наконец, разве мы не полнее наслаждались бы фонотелефотом[4], вспомнив, что предки наши вынуждены были пользоваться допотопными аппаратами, которые они называли «телеграфом»?
Странная вещь! Столь изумительные усовершенствования основаны на принципах, хорошо знакомых нашим предкам, которые не умели, однако, извлечь из них пользу. Да и в самом деле — теплота, пар, электричество так же стары, как род людской. Не утверждали разве ученые уже в конце XIX века, что единственная разнице между силами физическими и химическими заключается лишь в свойственных каждой из этих сил особенностях колебаний частиц эфира?[5]
Раз уже был сделан такой огромный шаг, как признание родственных свойств всех этих сил, то кажется просто невероятным, как могло понадобиться столько времени, чтобы точно установить особенности разных видов вибраций (колебаний). И совсем удивительно, что способ непосредственного перехода от одной вибрации к другой и получения их отдельно друг от друга открыт лишь совсем недавно[6].
А между тем именно так и произошло, и только в 2790 году, сто лет тому назад, это впервые удалось знаменитому Освальду Найнеру.
Этот великий ученый — подлинный благодетель человечества!
Его гениальное открытие породило все остальные. Последователями его оказалась целая плеяда изобретателей, последним из которых является наш изумительный Джеймс Джексон. Именно ему мы обязаны новыми аккумуляторами, конденсирующими одни — энергию, содержащуюся в солнечных лучах, другие — электричество, сосредоточенное в недрах земного шара, и третьи, наконец, — энергию исходящую из любого источника: водопада, ветра, речного потока и тому подобного[7]. Это он — все тот же Джеймс Джексон — создатель трансформатора, который, подчиняясь движению простого рычага, извлекав! энергию из аккумуляторов и возвращает ее в пространство в форме тепла, света, электричества, механической силы, предварительно добившись от нее желаемой работы.
Да! Прогресс начался только с тоге времени, когда были изобретены эти два прибора. Они одарили человеке почти безграничным могуществом. Нельзя даже и перечесть случаи их применения! Смягчая зимние холода возвращением избытка летней жары они произвели настоящий переворот в земледелии. Снабжая авиационные аппараты двигательной силой, они вызывали невиданный подъем торговли. Этим двум приборам мы обязаны также производством электрической энергии без помощи батарей и машин, света — без огня и сгорания[8] и, наконец, неиссякаемым источником энергии, который значительно расширил промышленное производство.
Так вот! Весь комплекс этих чудес мы увидим сейчас воочию в необыкновенном доме-особняке — в доме «Ирт Геральд», недавно воздвигнутом на 16823-й авеню.
Что бы сказал основатель газеты «Нью-Йорк Геральд», Гордон Беннет, если он в наши дни мог бы встать из гроба и увидеть роскошный дворец из золота и мрамора, принадлежащий его славному потомку Фрэнсису Беннету? Тридцать поколений сменили друг друга, а «Нью-Йорк Геральд» остался во владении семьи Беннетов[9].
Двести лет тому назад, когда правительство Соединенных Штатов переехало из Вашингтона в Центрополис, газета последовала за правительством… а может быть, правительство последовало за газетой. И вот тогда газета стала называться «Ирт Геральд».
Не думайте, что дела газеты пошли хуже под руководством Фрэнсиса Беннета. Нет! Новый директор влил в свою газету ни с чем не сравнимую жизненную силу, явившись создателем нового типа журналистики — «газеты по телефону».
Система эта хорошо известна. Она стала практически осуществимой благодаря неслыханному распространению телефонии. Каждое утро, вместо того чтобы выйти в печатном виде, как в древности, «Ирт Геральд» передается «с голоса».
Это нововведение Фрэнсиса Беннета оживило старую газету. За несколько месяцев его клиентура возросла до восьмидесяти пяти миллионов абонентов, и состояние владельца постепенно увеличилось до тридцати миллиардов — цифра, уже значительно превзойденная сегодня. Обладая таким капиталом, Фрэнсис Беннет получил возможность построить новое здание для газеты — колоссальное сооружение, каждый из четырех фасадов которого имеет в длину три километра. На крыше дома развевается флаг, украшенный семьюдесятью пятью звездами Конфедерации[10].
Ныне Фрэнсис Беннет — газетный король и мог бы, вероятно, стать королем обеих Америк, если бы американцы пожелали избрать себе короля.
Вы сомневаетесь? Но полномочные представители всех стран и даже собственные наши министры толпятся у его дверей, вымаливая совета, одобрения, стремясь добиться поддержки его всесильной газеты. Попробуйте сосчитать ученых, которых он поощряет, артистов, которых он содержит, изобретателей, работу которых он финансирует… Изнуряющее величие у этого короля: труд — без минуты отдыха. Человек прежних времен не выдержал бы такого ежедневного и ежечасного напряжения. Современные люди, к счастью, более выносливы. Этой выносливостью они обязаны развитию гигиены и гимнастики, которые среднюю продолжительность человеческой жизни с тридцати семи лет увеличили до шестидесяти восьми[11], а также и приготовлению асептических блюд, в ожидании ближайшего открытия — открытия питательного воздуха, который даст возможность человеку питаться… просто свежим воздухом.
А теперь, если вам угодно узнать, чем заполнен день директора «Ирт Геральд», потрудитесь проследить за всеми его занятиями сегодня, 25 июля текущего 2889 года.
Фрэнсис Беннет сегодня утром проснулся в дурном настроении. Вот уже неделя, как его жена пребывает во Франции, и его начинает тяготить одиночество. Поверите ли? За десять лет их супружеской жизни миссис Эдит Беннет впервые отлучилась на столь долгий срок!
Проснувшись, Фрэнсис Беннет поэтому прежде всего включил свой фонотелефот, провода которого связывали его с принадлежащим ему особняком на Елисейских полях.
Телефон, дополненный телефотом, — вот еще одно завоевание нашего века! Если передача голоса посредством электрического тока существует уже давно, то передача изображения — открытие последнего времени. Ценное открытие, за которое Фрэнсис Беннет благословлял сейчас изобретателя, увидев свою жену отраженной в зеркале фонотелефота, хотя их и разделяло огромное расстояние.
Сладостное видение! Несколько утомленная после бала или театра, где она побывала вчера, миссис Беннет еще лежит в постели. Не желая будить молодую женщину, он быстро соскакивает с постели и проходит в свою механизированную туалетную комнату. Две минуты спустя, хотя он и не прибегал к помощи камердинера, машина уже перенесла его, умытого, причесанного, обутого, одетого и застегнутого на все пуговицы, к дверям его кабинета. Сейчас начнется ежедневный обход.
Прежде всего Фрэнсис Беннет направляется в зал, где трудятся авторы романов-фельетонов.
Огромный зал увенчан широким просвечивающим куполом. В одном углу расположены различные телефонные аппараты, по которым сто литераторов, состоящих на службе в «Ирт Геральд», читают взбудораженной от нетерпения публике сто глав из ста романов.
Продолжая осмотр, Фрэнсис Беннет входит в зал репортажа. Все его полторы тысячи репортеров, сидя перед полутора тысячами телефонных аппаратов, сообщают подписчикам новости, полученные за ночь со всех концов света. Организация этого бесподобного бюро репортажа описана уже не раз. Перед каждым репортером — несколько коммутаторов, дающих возможность устанавливать связь с той или иной телефонной линией. Абоненты не только слышат репортаж, но одновременно и видят то, о чем идет речь. Когда говорится о «происшествиях», которые уже закончились к тому времени, когда о них рассказывают, главнейшие эпизоды иллюстрируются выразительными фотографиями.
Фрэнсис Беннет окликнул одного из десяти репортеров по астрономии, — отдел, которому предстоит значительно расшириться в связи с последними открытиями, сделанными в звездном мире.
«— Ну как, Кэтч? Что вы получили?
— Мы получили, сэр, фототелеграммы с Меркурия, Венеры и Марса.
— В телеграмме с Марса есть что-нибудь интересное?
— Как же! Революция в Центральной Империи — победа реакционных либералов над республиканскими консерваторами.
— То же, что и у нас… Ну, а с Юпитера?
— Пока еще ничего. Нам непонятна их сигнализация. Быть может, наша до них не доходит?
— Это ваше дело, и всю ответственность я возлагаю на <вас, мистер Кэтч, — ответил Фрэнсис Беннет и, очень недовольный, направился в бюро научного репортажа.
Тридцать ученых склонились над своими счетными машинами. Одни были поглощены уравнениями девяносто пятой степени; другие, словно забавляясь формулами алгебраической бесконечности и пространства в двадцати четырех измерениях, напоминали учеников начальной школы, решающих примеры на правила арифметики.
Появление Беннета произвело впечатление разорвавшейся бомбы.
— В чем дело, господа? — воскликнул он. — Неужели до сих пор еще не получено ответа с Юпитера?.. все, значит, по-старому?.. Послушайте, Корлей! Вот уже двадцать лет как вы возитесь с этой планетой… Казалось бы…
— Что поделаешь, — ответил ученый, к которому обратился Беннет. — Наша оптика оставляет еще желать многого, и даже с нашими трехкилометровыми телескопами…
— Вы слышите, Пир! — перебил его Фрэнсис Беннет, обращаясь к соседу Корлея. — Но если уже не с Юпитера, то есть ли по крайней мере вести с Луны?
— Нет, также нет ничего, мистер Беннет!
— Тут вы уже не станете ссылаться на оптику: Луна в шестьсот раз ближе к нам, чем Марс, с которым мы ведь поддерживаем регулярную связь. Не в телескопах дело…
— Нет, в жителях! — ответил Корлей с многозначительной улыбкой ученого, знающего цену «иксам».
— Вы смеете утверждать, что Луна необитаема?
— Во всяком случае, мистер Беннет, жителей нет на той стороне, которая обращена к нам. Кто знает, быть может, противоположная сторона…
— Что же, Корлей, в этом проще простого удостовериться.
— А каким образом?..
— Нужно повернуть Луну…
И с этого дня ученые на заводе Беннета погрузились в изучение механических приемов, с помощью которых можно будет добиться поворота нашего спутника[12].
Соседнее помещение представляло собой обширную галерею длиною в полкилометра, — она была отведена для отдела рекламы, а какую роль реклама играет в такой газете, как «Ирт Геральд», вообразить нетрудно. Объявления приносят в среднем три миллиона долларов в день. Они, кстати сказать, распространяются совершенно новым способом. Патент на применение этого весьма хитроумного способа куплен за три доллара у бедняка-изобретателя, который вскоре затем умер с голоду. Это не что иное, как огромные плакаты, отраженные в облаках, — плакаты такого колоссального размера, что они могут быть видны в целой обширной области. Из этой самой галереи тысяча прожекторов беспрерывно направлена в небеса, на которых отражаются в красках небывалой величины объявления.
Но сегодня, войдя в отдел рекламы, Фрэнсис Беннет видит, что механики стоят сложа руки возле своих бездействующих прожекторов. Он спешит узнать, в чем дело. Вместо ответа ему указывают на безоблачную небесную лазурь.
— Так вот! Вам, мистер Семюэль Марк, нужно обратиться в научную редакцию, в отдел метеорологической службы. Передайте им от моего имени, чтобы они как следует занялись вопросом искусственных облаков. Нельзя же, в самом деле, вечно зависеть от погоды![13]
Окончив обход всех разнообразных отделов газеты, Фрэнсис Беннет направился в приемную, где его ожидали послы и полномочные министры государств, аккредитованные при американском правительстве. Господа эти явились за советом к всемогущему директору.
— Чем могу быть вам полезен, сэр? — обратился директор «Ирт Геральд» к английскому консулу.
Поделиться книгой: