Падение Света (ЛП)

— Он не мог вообразить, что предстанет сразу пред тремя когортами, — сказала Севегг, голос прозвучал в собственных ушах жалким писком, по телу разливалось облегчение.

— Я мог бы привести еще две.

«Опустошив лагерь Урусандера. Но тогда намерения Раала стали бы ясны всем».

— Ага, гляди на левый фланг! Наша кавалерия пробилась!

Она глянула, и облегчение уступило место возбуждению. — Прошу, кузен, позволь мне идти с ними!

— Иди же. Нет, погоди. Собери свой отряд, Севегг. Омывай клинки как хочешь, но лишь с краю — хочу, чтобы ты нашла Илгаста Ренда. Он не сбежит. Охоться за ним, если понадобится. Он предстанет предо мной в цепях, поняла?

— То есть живым?

— Живым. Ну, иди развлекайся.

«Слишком я ловка, чтобы звать меня дурой, кузен. Помню публичные унижения, и когда мы сплетемся в следующий раз, я докажу, что и другая сторона имеет право на удовольствия». Взмахом руки призывая отряд, она поскакала по гребню.

* * *

Хеврал дергал ногами, пытаясь выбраться из-под павшей лошади. Тяжесть животного была непобедимой, нога застряла, но он не прекращал усилий. Когда вывернутое колено сдалось неустанному давлению и сломалось, он заорал от боли.

Темнота окатила его; тяжело дыша, капитан сражался за проблески сознания.

«Да, именно. Иду в никуда».

Где-то сзади, он не мог видеть, кавалерия легиона опустошала центр. Капитан не смог ее сдержать и теперь, знал он, битва проиграна.

Вокруг лежали груды тел и конских туш. Кровь и выпущенные кишки покрыли почву блестящим ковром, он тоже был покрыт кровью, москиты тучами зудели над лицом, забивались в углы рта словно тесто; он чуть не давился, глотая и глотая их. Казалось, голодные насекомые разозлены и озадачены свалившимся богатством, но они, хотя покрыли трупы черными одеялами, не могли пить кровь недвижных жертв, уже не подгоняемую насосами сердец.

Хеврал собирал эти наблюдения, сосредотачивался на мелких мыслях, будто остальной мир с его драмами и его жалким отчаянием не стоил внимания. Даже любовник удалился с поля брани, все лица вокруг, и легионеров и хранителей, смерть сделала лицами чужаков. Он не узнавал никого.

Потом раздались голоса, затем мучительный крик; всадник внезапно навис над ним. Солнце стояло высоко, превращая фигуру в силуэт, но он узнал голос. — Старик, какая удача тебя найти.

Хеврал промолчал. Мошки тонули в уголках глаз, осушая слезы. А он-то думал, что следы давно иссякли. Высота солнца его тревожила. Ну разве они не сражались долго?

— Твои хранители сломлены, — сказала Севегг. — Мы режем их. Думали, мы позволим отступить, как будто честь еще жива в наши дни, в наш век. Обладай хоть один из вас умом настоящего солдата, вы не были бы столь наивны.

Моргая, он смотрел в темный овал, в тень, где должно было быть лицо.

— Так и будешь молчать? Как насчет парочки проклятий?

— Освоилась со стыдом, лейтенант?

На это она не нашлась с ответом, только торопливо спешилась и присела рядом. Наконец-то он смог увидеть лицо.

Она тоже с любопытством изучала его. — Мы взяли в плен лорда Ренда. Мой отряд везет его к Хунну Раалу. Отдаю Илгасту должное — он не сбежал; похоже, принял свою участь как справедливую кару за сегодняшнюю неудачу.

— Сегодня, — согласился Хеврал, — весь день отмечен неудачами.

— Ладно, отдам должок и тебе. Надеюсь, ты не ответишь на жалость презрением. Наконец я тебя разглядела. Старик, бесполезный, все наслаждения жизни остались далеко позади. Вряд ли это назовешь достойным финалом, да? Одинокий, только я вместо услады для глаз. Так что именно я выберу тебе подарок. Но вижу, ты весь в крови и кишках. Куда ранили? Тебя мучает боль, или она уже угасла?

— Ничего не чувствую, лейтенант.

— К лучшему. — Она засмеялась. — А я говорила и говорила, не думая, каково тебе.

— Готов принять острие твоего подарка, Севегг. Мне он покажется сладчайшим поцелуем.

Севегг чуть нахмурилась, как бы пытаясь понять смысл его мольбы. И покачала головой: — Нет, не смогу. Лучше истекай кровью.

— Для тебя это первое поле брани?

Она нахмурилась сильнее. — У каждого было первое.

— Да, полагаю, ты права. Значит, ты как бы потеряла здесь невинность.

Борозды на лбу, видимые из-под обода шлема, расправились. Она улыбнулась. — Как мило с твоей стороны. Думаю, мы готовы подружиться. Я даже готова увидеть в тебе отца.

— Твоего отца, Севегг Иссгин? Да ты же проклинаешь меня!

Она спокойно перенесла его слова, кивнув своим мыслям. — Значит, остался в тебе некий огонек. Тогда не дочка. Вообразим, что мы любовники. Тем ценнее будет мой подарок. — Она схватила его за левую руку, стаскивая с ладони перчатку. — Вот, старик, тебе последнее тихое удовольствие. — Подвела его руку под свою кожаную кирасу. — Вот, можешь потискать, если силы остались.

Он встретил ее взгляд, ощутил полноту груди в мозолистой ладони. И захохотал.

Лицо ее омрачилось смущением — и тут же он выбросил правую руку, вогнав нож под ребро, со всей силой пронзая кожаный доспех. Ощутил, как нож находит себе дом, сердце — и в этот миг сурово поглядел ей в лицо, видя очередного чужака. Чему порадовался больше, нежели гримасе удивления.

— Я не ранен, — сказал он. — Настоящий солдат проверил бы, девочка.

Оружие всхлипнуло, когда она соскользнула и неловко села на пятки. Кто-то негодующе закричал. Движение… Меч блеснул перед глазами Хеврала, будто ослепительный язык солнца, и тут же его ударило в лоб. Новое, нежданное удивление.

И покой.

* * *

Солдаты принесли походные стулья на вершину холма, господствовавшего над долиной зарезанных, и Хунн Раал уселся на один. Он уже успел справиться с горем по поводу подлого убийства кузины. Капитан сидел, качая на бедре кувшин с вином, а другую ногу вытянул. Он не обращал внимания на суету вокруг; вино тяжело плескалось в кишках, кислое, но и утешительное.

Плохие новости придется доставить Серап — она стала последней в роду. Тем важнее держать ее под боком Урусандера, как ценного офицера свиты. В день, когда Урусандер усядется рядом с Матерью Тьмой, она займет важное положение во дворе. Однако… у него все меньше пешек.

Об иных потерях не стоит скорбеть, но если он может устроить представление солдатам — капитан, ставший просто мужчиной, мужчина, ставший ребенком, рыдающим по погибшим родичам — если всё это породит сочувствие, что ж, он постарается.

Пьяницы широко известны как мастера хитрых тактик. Да и со стратегией они соблазнительно знакомы. Вечная жажда отлично его вышколила, и ему ли стыдиться своей природы? Пьяницы опасны во всех смыслах. Особенно когда дело касается веры, доверия и верности.

Хунн Раал знал себя до самого ядра — до темного, полного злобной радости места, в котором он изобретал новые правила старых игр, заставляя мелкие извинения склоняться перед отцом и господином, матерью и хозяйкой. Впрочем, это одно и то же. «Я, любующийся на себя. Мой личный трон, мое скользкое кресло воображаемой власти.

Урусандер, ты возьмешь то, что я даю. Что даю я и наша новая Верховная Жрица. Теперь вижу: мечты о твоем возвышении, возвращении к славе оказались фантазией. Но и ты нам подойдешь. Я опустошу библиотеки всех ученых Куральд Галайна, чтобы держать тебя по шею в груде плесневелых свитков, чтобы ты довольствовался своим узким мирком. Вот милость превыше воображения, милорд, превыше воображения».

Он готов выслушать любую брань командующего, он уже представляет эти бесконечные тирады. В день триумфа ничто не омрачит душу Хунна Раала. Ни на миг. Да, придется потрудиться, сгоняя ухмылку с лица. Но не настало еще время презрения.

Наконец он поднял глаза на знатного командира, приведенного в цепях и поставленного на колени, в холодную грязную почву. Расстояние меж ними было скромным, но невозможно большим, эта мысль пьянила Раала сильнее любого вина. — Помните, — сказал он, — как мы вместе скакали в летний лагерь Хранителей?

— Нужно было вас зарубить.

— Говоря с друзьями, — продолжал Раал, игнорируя бесполезные, напрасные слова пленника, — когда вы оказались в стороне, я бросил одно замечание. Все смеялись. Может, вы помните?

— Нет.

Хунн Раал молча склонился к Ренду, улыбнулся и шепнул: — Думаю, дружище, вы лжете.

— Думайте что хотите. Ну, везите меня к Урусандеру. Сцена стала скучной.

— Интересно, какие слова, какие гнилые плоды собрали вы, Илгаст, чтобы привезти моему командующему?

— Этот сад возделывайте сами.

Хунн Раал махнул рукой. — Знаете, сегодня вы меня впечатляли. Но не целый день. Например, ваше желание битвы было плохо продумано. Но я признаю ваш гений в той стычке с пикинерами — думаю, лишь хранители могли такое устроить. Лучшие конники нашего государства. И что вы сделали? Расточили их. Если справедливость требует куда-то вас доставить, то к Калату Хастейну.

Тут, к его удовольствию, Илгаст Ренд вздрогнул.

Наслаждение не продлилось долго, он вдруг ощутил печаль. — Ох, Илгаст, погляди, что ты наделал! — Слова прозвучали болью, искренней тоской. — Почему ты не привел Хранителей на нашу сторону? Почему не принял наше желание справедливости? Тогда день обернулся бы совсем по-иному.

— Калат Хастейн отверг ваше приглашение. — Илгаст дрожал. — Я не мог предать честь.

Хунн Раал скривился в преувеличенном недоверии. — Друг мой! — шепнул он, клонясь еще ближе. — Ты честен и не мог предать его? Илгаст — погляди на поле! Ты швыряешься в меня словами? Честь? Предательство? Бездна подлая, что же мне думать о тебе?

— Тебе не усилить мой стыд, Хунн Раал. Я здесь и я вижу ясно…

— Вовсе нет!

— Вези меня к Урусандеру!

— Ты совершил последний свой шаг, дружище, — бросил Раал, отстраняясь. Сомкнув глаза, он сказал громко и устало: — Так покончим с этим. Сей муж есть преступник, изменник государству. Мы уже видели, что знать так же истекает кровью, как все прочие. Давайте же, прошу, казните его и пусть, открыв глаза, я увижу труп.

Он услышал звонкий удар клинка, слишком короткий всхлип; мужское тело рассталось с головой и упало. Играя пальцами по винному кувшину, он слушал, как два предмета волокут в сторону.

Солдат сказал: — Сделано, сир.

Хунн Раал открыл глаза, заморгав от яркого света, и убедился, что так оно и есть. Взмахом отослал солдат. — Оставьте же меня горю, и составьте список героев. Это был темный день, но я вижу, что из него воссияет свет.

Солнце зимы даже в зените дарило мало тепла. Холодный воздух звал к трезвости, но он не поддавался. Да, он заслужил право на горе.

* * *

Ренарр следила, как шлюхи бродят внизу меж трупов, как дети бегают туда и сюда, тоненько крича, когда находят ценный браслет, кольцо, мешочек с монетами или полированными речными камешками. Свет угасал, короткий день торопился к концу.

Она продрогла до костей, но не готова была думать о смельчаках, что придут к ней ночью. Нет, вообразить нельзя такое извращение. Они будут иными на вкус — она уверена — но не в поцелуях. Более глубокая перемена, нечто впитываемое с потом страсти. Вкус, который она примет при каждой встрече тел. Еще не знакомый, верно, но вряд ли он будет горьким или кислым. Будет облегчение и что-то вроде обреченности в этом исключительном соке. Если его поджечь, он запылает жизнью.

Она заметила девчонку, которая начала день убийств. Та шагала в свите прихвостней, словно королева среди мертвецов.

Ренарр смотрела на нее, не моргнув глазом.

* * *

Ты можешь найти некую справедливость в судьбе Урусандера, хотя уверяю — восхождение к званию Отца Света сделало справедливость насмешкой. И да, прости меня, дай старому слепцу на миг — другой перевести дыхание. Сказке еще длиться долго. Позволь поразмышлять над понятием справедливых последствий, ведь они лежат пред нами, словно тропа из камней поперек потока истории.

Не сомневаюсь, что Урусандер не отличался о тебя или меня, точнее, от любого мыслящего создания. Но сам я не буду произносить общих суждений. Взгляд поэта на правосудие таинственен, и не нам обсуждать эти правила. Несколько ловких движений пальцами — и мы связаны тайным родством, мудрые чужаки. Так что надеюсь: ты тоже промолчишь, когда я говорю о типичности Урусандера.

Говоря просто, он видел в справедливости нечто чистое; надеялся из ревущей реки прогресса, что тянет нас за собой, в любой миг зачерпнуть рукой и поднять к небесам лужицу чистой воды — пусть сверкает в чаше ладони.

Мы смотрим в тот поток и видим ил речных разливов, порванные берега и острова мусорных наносов, на коих столпились дрожащие беженцы. Украсть ладонь воды означает посмотреть в мутный непроницаемый мир, микрокосм неясных истин истории. И, сражаясь с тоской и отчаянием при виде сомнительного трофея, мы едва ли можем назвать его созерцание добродетелью.

Добродетель. Наверняка изо всех слов это должно относиться к лорду Урусандеру из рода Вета. Чистая справедливость в руке действительно может стать ценной добродетелью. Итак, Урусандер был мужем, жаждущим очистить воды истории ситом сурового суда. Корить ли его за столь благородное желание?

Есть старая пословица, вечный трюизм, и произнося ее, мы подтверждаем ее. Правосудие слепо, говорим мы. То есть его правила отвергают видимые привилегии богатства и знатности. Похвально, похвально. Именно на справедливом суде мы строим здание цивилизации достойной, правой и честной. Даже дети стыдятся того, что считают неправедным. Если не получают большой личной выгоды. В миг понимания чужая неправедность также поучает, ибо дитя в первый, но не в последний раз ведет внутреннюю войну между самолюбивым желанием и общим благом. Между несправедливостью, столь глубоко сокрытой в душе, и справедливостью, что внезапно предстает перед ребенком, словно суровый враг.

При удаче чужой опыт поможет ребенку достичь смирения, что мы назовем честностью. Но не ошибись: это достижение насильственное. Маленькие руки вывернуты, никому нет дела до бессильной ярости ребенка. Так в детстве мы учим уроки силы и слабости, и насилие творится во имя справедливости. Мы зовем это взрослением.

Отец Свет. Что за смелый титул. Предок Тисте Лиосан, наблюдающий за детьми из чистого и вольного света. Из места чистоты, значит, вечно запретного для тьмы. Отец, ведущий нас в историю. Бог праведников.

Разумеется, он восторгался Форулканами, кроме тех немногих сотен, что полегли от его острого клинка. Ведь их поклонение правосудию было абсолютным, благим в своей чистоте. Столь же совершенным, шепчет поэт, как темнота в глазах слепца. Но ведь мы, поэты, страдаем от несовершенств, не так ли? В нас видят, замечая раздвоенность и нерешительность, существ слабых духом. Боже спаси царство, управляемое поэтом!

Что? Нет, я не слышал о короле Теоле Единственном. Снова начинаешь прерывать?

Итак. Чую, ты еще полируешь оружие своего восхищения Сыном Тьмы. Неужели не дано мне изгнать романтизм из твоих воззрений? Мне колотить тебя по голове его пороками, его ошибочными суждениями, его упрямством?

Ты жаждешь историй. Не дано терпения старцу, желающему успеть поставить точку.

Кедаспела нарисовал своего бога, в самом конце. Ты знал? Нарисовал бога к жизни и затем, устрашенный давно ожиданным совершенством своего таланта, убил его и себя.

И что мы можем умозаключить?

Ладно. Мы видели, как Кедаспела обрел обещание покоя, даровал себе своими руками в миг невыносимого горя. Провидец первым слепнет, когда цивилизация клонится к упадку. Оставим его. Он уже не важен. Оставим его в комнатке Цитадели бормотать в безумии. Его работа сделана. Нет, пора вывести на подмостки другого художника. Другую жертву, необходимую для возвышенного самоубийства народа.

Итак, взглянем на руки скульптора…

…создающего монумент. Предоставляю тебе самому придумать ему титул, друг. Но не сейчас. Сначала выслушай историю. Позволим себе промежуток, прежде чем вступит хор, беспокойный, возглашающий недовольство.

Я первый среди нетерпеливых? Ну, это же явно несправедливое обвинение.

ДВА