Помоги проекту - поделись книгой:
Хлебное поле для Дмитрия Фомича — одно душевное волнение. Греет солнышко, перебирает лучами колоски— радуется сердце. Налетит шквальный ветер да еще с проливным дождем, распотрошит ниву, придавит к земле, тревожно станет на сердце.
— Ну, что он разошелся именно здесь? Перекрутил все, перевертел, растоптал. — Соскочив с мостика комбайна, Дмитрий Фомич поправляет полеглые хлеба. И приговаривает — Прибило, и боятся головушки от земли поднять. Колосья — как дети малые — грубости не терпят, нежности хотят.
Посмотрел в сторону: там, среди сплошной нивы, развернулся комбайн и поехал к дальнему краю поля. Хлеба нынче выдались славные…
— Старается человек, — одобрительно произнес Дмитрий Фомич. — Так и норовит отобрать у меня красный флажок…
Задумался… — а что задумался, что задумался! тут задуматься нечего, не дай флажок, не отдай никому, не дай флажок родной маме возраста, будь всегда первый! готов наступить! прочел газете бодрости, откровенная правда за номером 20116—очень накопилось уже достаточно правды на этом свете, товарищ!
Хотя большой и невозможный талант, но смело вытеснил его как учитель студентов, на этот счет мои твердые мысли, легче ему и полезнее делу, могу объяснить. Гений кисти вообще ничему не научишь, во-первых, а коллегу декорации обучу только я, исключая армянский элемент самоучек, лучше совсем оставлять без оплаты. Большой человек не может знать наших маленьких хитростей, не говоря уже отсутствие твердости с кадром, другое дело я: даже если дедушка был основатель плаката, занимал предыдущее место, у него все учились, включая и я, но сам ты бездельник большой высоты — будешь навсегда удален моих курсов. Будущий коллега должен быть особой, кусачей породы, не ленясь вполне здоровый эгоизм наступить чужое горло успеха, но только духовный метод фигуральности, никогда не вступая драку опасного реализма, выходя пандус Невского проспекта кисть и декорация не ждут веселую дылду, а только небольшой, но уплотненный человек незаметности.
Наконец получил бытовую совместность супруги, а не только случайность в служебном углу или дальняя дача, где она плакала близость возможной измены: пусть теперь готовит для меня его похлебку супа ежедневности, от меня помощь пестика ступки, не больше. Если б не была его многолетняя дама, никогда не привлекал свое хозяйство, полсуток лежит, лень даже вымыть стакан повторения… в туалете все течет, все изменяется, никогда не позаботится вызвать мастера заделки… ужин исключительно только в одном колбасном виде, а это чревато!.. И все-таки она, чем бытовая столовка, не могу обонять кулинарию отвращенья: пирожок с копытом, ватрушка начинения несвежее вымя, нет! я вымени ее не знаю и не хочу узнавать в моем возрасте это вымя отравы. Правда, давно не привык много есть, что дает только силу отдачи в сидение стула вместо отдачи работы ума. Когда-то отрезали четверть желудка, но теперь вырос снова до полной длины, даже приняли в партию: туда без нормальности члена нельзя.
Просил привезти фотографии лично его, начиная малыш, отведу полстены, навсегда любоваться!.. Также настаивал забрать его книги под видом имущества, остальной шкаф куплю, декоратор никогда не обижен в валюте, а книги я буду буквально вдыхать, особенно те, где картинки ума… Закрыть глаза и представляешь, как он сидит в глубокое кресло мужской тишины, плед поперек подлежащее место, курит трубку сомнений (хотя он не курит), на плече отдыхает любимый попугай, без словесности (попугая тоже нет, но мне бы хотелось), а он читает подряд два часа или сколько? сам никогда не читал, кроме устав по программе, не знаю… тут входит я, и что же? — неожиданное действие эффекта на него моей голубой фигуры: плед подымается сам по себе, тихо достигает конусом нижний обрез увлекательной книги… большой указательный палец любви!.. Ах, мечта воображения! насколько легче жить, если б я не был восходящий художник.
Вчера опять одернул взаимную дочку: не допущу в своем доме выбрасывать полностью недоеденный огрызок продукта. Вообще имею твердое правило пищи: после завтрака — чао! никакой лишней жидкости не советовал папа-артист. Наконец добился все, что задумал, сейчас о-пишу: 1) эпоха всеобщей совместности! 2) город совместности, что было трудно: кругом расцвет прописи нашей личности; 3) студенты совместности продолжения курса! 4) жена, дочь совместности тоже! осталось одно: этот недоступный мужчина совместности… Знаю, что бабник прохожей эротической музы, не знает куда влить энергию чувства, а не может одолжить мне свой временный мускул, коллеге пожизненной благодарности его таланта, хоть видит: бессмертно люблю его крупное тело и кисть —
Опять! выходя с моей службы! несмотря на посланный подарок! сколько можно! бить надо только один первый раз! остальное прощать! все-таки отсутствие! где благородство держателей кисти! не прошли в нашей русской истории отрезок псов-рыцарей! говорят, помогает! ну зачем! это больно! упал за стеклянную дверь магазина! разлетелись очки, невозможно достать такой дымки! чем же я виноват! жена ушла своим ходом, обижайтесь ее! а верней на себя! питаюсь вашей объедкой стола гениальности и всегда благодарен! я не могу сопротивлять себя искусству! обожая эту бьющую руку, но хватит! на виду нашей взаимной жены, некрасиво! придется унять путем местный директор, многолетний опыт отсидки! грожу кулаком! запираю на крюк! где же люди! уведите его! оттащите его! только не делайте сильную боль — не бейте курочку, сидящую на золотые яйца — он еще пригодится моей личной кисти — также нашей стране, имени бывшая когда-то Россия — что тогда скажут про меня — живем на дереве культуры — как уже сообщал, не всегда это помнят— исключением я, и за это страдаю — главное ударил мою голову бедности, начисто выскочил один эскиз приветствия команды, обратно уже не придумать, сдавать такая же пожарная срочность: должно быть готово, пока не загорается временно мирная жизнь. Нет-нет! пора приниматься за меры: а пусть удалится с высоты слоновой башни запада в нашу советскую жизнь безобразности.
Увы! осталось рассказать обстоятельство грусти, тихо гасла моей безволосой груди, а подробно не буду.
Да, все возможно быть на этом свете, товарищ!.. Нет, не жалею саму по себе, женщина мне не нужна, ты же знаешь, жалею только одно: почему не родил мне сынок продолжения рода, вместо несчастная дочь сироты? Как я любил бы сынок его сходства! разумеется, ласкал его нежный подросток… даже хотел возвратить ему даму для временных родов, потом принять расход, как всегда, на себя, согласен проживать двумя различными детьми его породы… эх, теперь устарело и покрылось золой…
Стою один среди большой дороги нашего искусства что делать. Женщину, мужчину любить не могу… творчество кисти забросил в засохшую краску… даже съедобное счастье навсегда отказало: мученье желудка… пропала моя ненаучная жизнь!., а ведь я человек, со всем вытекающим оттуда, например, слезы горечи… все кругом расхватали, как быструю рыбу прилавка, куда?., живу спиной к своему позвоночнику!., огромная планета проносится помимо меня… знаю, что наказан за большого него — причинив ему что-то!..
Вспоминаю основные проходящие мысли его, излагала жена в наши краткие годы. Учил ее любить совершенно постороннюю личность, хотя это странно, я конечно запомнил, применить не могу. Даже если не веришь единого бога, то носи на грудях верный крест, не мешает. Под самый толстый свитер шерсти шевельнется вдруг хоть что-то живое, например, побежал на автобус, запомнил. Надо не любить недостатки себя — надоело. Каждый день повторяли учебный процесс, сам учитель пресмыкал перед бабой партийности низкого роста. Но недаром большой человек, изложил свои взгляды: не люби недостаток, но не люби его очень спокойно, без лишней тревоги, не смущай свои мысли — конечно, запомнил. Чего не в силах исправить в себе и в других, то сноси, это ясно: я же сносил его милую руку удара мне в глаз. Не ищи также мира покоя, ты рожден для труда, это знаю и сам, но стараюсь избегнуть: стяжай сердечную свободу, если можешь. Было еще, остальное, увы!., надо напрячь свою голову, а когда это сумею, сказать не могу… Но главное учил: будет день и будет утро! Вот что нужно запомнить для дальнейшая жизнь.
Хоронили в центре дня… машину подали две минуты вперед, чудо случая… в соседях играют мелодию, полную безоблачной грусти… хотя на улице дождь… на углу торгует пиво свежести, при полное отсутствие очередного хвоста… мороженое улыбается на каждом газоне, первый раз в конце лета, всегда нарасхват… в городе еще полно деревьев… шли, ступая по водам голубого асфальта… все глядели наверх: жест нетерпения лучшей погоды… сиротливая мать, оставив на время профессию крупорушка… в моей близи… оступалась слабой, страдательной ногой в последнем прижизненном ботике моды… на кладбище перестал сеять дождь… открыл крышку… солнце вышло посмотреть последнее лицо… летала птица раскраски… белое облако гуляло вокруг на прогулке, или дух неизвестности… показало милые фигуры: меховая белая куколка… счастливый невозвратный ребенок небес, переходящий крылатый амур поцелуя… дама, держащая зеркало вида… в зеркале вдруг проступила дыра… в дыру показали прекрасный цветок седьмого цвета, убрали… также слои семислойного неба прозрачности… туда влетел самолет дальнего плаванья… впустил струю своей заоблачной тяги… но струя распространилась, истаяла… осталась дыра чистоты… там покрутилось бледное женское личико, дневная луна удаления, но отошла… а потом стало хмуриться: временный просвет среди туч безобразия —
Послал! последнюю телеграмму! не могу ждать ответа! оставьте младшую дочь на мое попечение! старшей, понял, не надо! завещание общей супруги могилы! так похожая на вас, утешенье моей неслучившейся жизни! ты! зачем нужна вам! лишь помеха! великий русский холстописец пера! ну хотя бы на время! под присмотр смежной бабушки пенсии! пока последняя жива внутри болезни! могу обещать что хотите, даже выйду из членов! родная партия ничем не помогла! только вы! в лице семьи вашей крови! буду любить как не любил свою болезненную маму! воображая себя вашей бывшей супругой! общий плод нашей страсти! как будто рожденный внутри моей бедной утробы кишечности! эта ручка! ножка, покрытая прыщиком детства! коварный глаз! уже умеет читать и писать! рисует любой клочок употребительской бумаги! ни за что не отдам! воспитаю из нее замечательный бумагоизлагатель эпохи! я слов на ветер никогда не бросаешь! убейте! топчите милой ногой на фабричной подошве! все равно! увезу прибалтийские страны! не просите назад! не догоните! деньга тонка! жалуйтесь суд! или полицию! органы! ЦК ООН КПСС! в начале бе слово — теперь устарело — на смену пришла всемогущая буква — СХ — СС — ГБ — ВДНХ— жизнию жизнь поправ — но вы учтите! я, как и все посмертный христианин!
III. Послесловие
«… восхить к Себе мой кашляющий ум…»
Конечно, может показаться любому, будто отдельных таких не бывает людей, в которых выпирало бы одно отдельное свойство, как не может быть человек с выпирающим ухом, ухом, закрывшим всю голову, разростясь, как лопух ухом, лежащим на плече и свисающим вдоль по руке до локтя. Точно так же не может быть такой человек, у которого глаз занимает лицо, ходит посреди физиономии, выпуклый, слева направо, быстро вращается, вбирая в себя окружение — во всех цветах и оттенках, во всех незначительных сдвигах. Да, как вы верно заметили, таких людей не бывает, у которых орган восприятия непомерно разросся, чтоб принять в себя то, что он может принять. Но при этом бывают — кто о том не наслышан? — люди с усиленно пристальным слухом, люди с пронзительным взглядом бывают — хотя по виду, по уху и глазу, они ничем не отличаются от которого, кажется, усилен тот орган, что чувствует связи мои и людей. Никаких внешних признаков он не имеет, ниоткуда не может незаметно проглянуть, но есть у меня этот орган, как есть он у всех, хотя зачастую у всех очень слаб.
Мне всегда несомненно хотелось, чтобы орган тот виден был у каждого, словно нос или рот, словно ухо, растущее при его голове, в которое можно при отчаяньи крикнуть, дунуть можно воздухом в эту улитку, даже слабому духом можно близко придвинуться к нему и до-дуть. Или нежный, как глаз, что не терпит в себе посторонних сорин, обволакивает, вымывает их горючей слезою, чтобы снова остаться пронзительно ясным. Да, скорее, как глаз, чтоб потеря его, как потеря заметного зренья, была очевидно к сожалению всем, чтобы было известно, чтобы видеть по палке: кто проходит в толпе, кто садится в трамвай, кто работает, служит, торгует, поет— человек, у которого этого нет.
Возможно, все это не имеет отношения к делу, думаете вы, — да нет, имеет, скоро будет портрет.
Однажды мылся я в бане, в конце, как водится, обливаясь под душем. Душ, поделенный стенками, меж которых вмещался один человек, обливал между тем враз не менее пятерых. Каждый из них, отделенный короткою стенкой, имел два шершавых коричневых колеса на стене, чтоб крутить их самостоятельно, вызывая на себя из воронки свой дождь. И с некоторой трудностью, но каждый этого добивался, покрутив в обе стороны минут по пятнадцать, добавляя горячей — ясно, слишком горячей, обжигая, возможно, ладони водой, что с парком выбрызгивала при кручении из оси, а затем, если надо, добавлял и холодной, приняв неожиданно в пузо струю, от которой и вздрогнет, от которой зажмется, обругав неисправности в банном устройстве. То есть к тому это все рассказалось, что хотя бы и с мелкими трудностями, коих могло бы не быть, но каждый помывщик в меру сил и терпенья был уверен в настройке воды для себя. Был уверен и я. Но тут я заметил в соседнем закуте человека, который на бешеной скорости мыл себя с мылом. Он с энергией бросался себе под мышки и тер там; он вцеплялся сам себе в волосы и ну таскать их, ну скрести между ними; он сгибался, съезжая мочалкой по гладкому боку, и въезжал, моментально разгибаясь, обратно. Утлый член его плескался о голую ляжку, почему-то навсегда раздетый из своего естественного кожаного носочка. Пена кипела и плюхалась наземь вокруг такого быстрого и живого характера, направленного перпендикулярно себе самому. Этот характер не вращал свои колеса понемногу, он, крутнув, пускал их вертеться наотмашь, мигом меняя свой душ на обратный, и лишь выскакивал, отдуваясь, когда не мог устоять.
С другой стороны увидел я совсем иного человека.
Он задумчиво лил себе теплую воду, все покручивал, покручивал, то вправо, то влево, слушал струю, как бежит по нему. Больше всего он желал над собою стабильности и для стабильности ровно старался. Третий человек, на которого я мог взглянуть, только выйдя из своей конуры, а потом походить рядом с ним и задеть его воду — третий все время менял ее, орудуя краном. Вначале мылся он едва не горячей — он устанавливал прочно ее: после менял ее от теплой к холодной, подержав каждый уровень сколько хотел. Продрогнув для бодрости под совсем ледяною, он проделывал эти ступени назад. Был еще один, который быстро сменился — в общем, конечно, были самые разные, каждый из которых имел свой характер, свои привычки к теплу, свои теории о здоровье и пользе, вполне научные для него самого.
И, вернувшись в свой душ, я заметил, что тот всегда, непрерывно менялся, даже если его и не трогать за свои, отделенные, личные краны. Когда энергичный, крутнув, выпускал, когда стабильный покручивал взад и вперед, когда постепенный менял свой режим, когда они накладывались один на другого, складывались, к примеру, в смысле выпуска теплой или, напротив, в расходе холодной, когда колебались одинаково или не в лад, уравновешивая в этом случае один другого в воде, то и у меня все незаметно менялось, утеплялось, расхолаживалось в воронке над моей головой, так что должен был тоже брать свое колесо, долго крутить его, иногда и без пользы, тогда как неожиданно все само возвращалось, как раз в том любимом мною ровном тепле, сквозь которое могут прорваться по краю прохладные струи, и моет это ровное меня, хотя слегка изменяясь, но не теряя возможность контроля как вдруг неожиданно хлынет огромное и холодное, обожжет, означая, что где-то всю горячую враз отобрали к себе, тогда как холодную возвратили взамен, нисколько не подумав о соседних помывках.
И увидел я. что через это простое устройство, этот душ над собой, дождь из мокрой воды, чувствую суть и стремления дальних людей, незнакомых соседей, то есть не воду я чувствую, а уже изменения у них, в их мгновенных характерах, в их построениях — то есть душ этот сделался связью меж нас. Слегка посмеявшись тогда над собой, поиронизировав над сходством слова «душ» и «душа,» как и положено человеку современному, который «душа» говорит только в поэтическом смысле, а в смысл поэтический он приучен не верить, я тем не менее душ не забыл — и вот теперь привлекаю его в свою повесть.
Мой нервный брат, так называемый блондин! Многие воды текут через нас, впадая и вновь выпадая на свет— но чуден Днепр при тихой погоде!.. Жили в отдом отдаленном уголке России два обитателя… не то тяжело, что будут недовольный героем… спит ум, может быть обретший бы внезапный родних великих средств… какие цитаты! Увы, втекает, вытекает водой, а насытить не может человек человека… уж если он и останется блондином, так пусть же не от меня об этом узнают, пусть не я выдал его. — Блондин, мой брат! прими себе мою последнюю воду, но чур! будь счастлив, блондин, — или хотя бы будь весел, уж коли иначе тебе невозможно…
Поделиться книгой: