— А где ему быть, — безо всякого выражения, таинственно и непонятно ответила она.

— Ты его сегодня не видела? — построил я вопрос по-другому.

— А что мне на него смотреть, — так же туманно сказал она.

— Значит, не видела? — уточнил я.

— А зачем он мне сдался? — первый раз за время разговора, вопросительно поинтересовалась она.

Мне осталось плюнуть и пойти искать кого-нибудь толковее. Однако все к кому я обращался с тем же вопросом, ответы давали примерно такие же. Кажется, тут не было желающих говорить об этом одиноком человеке. Я стал восстанавливать в памяти наш с ним вечерний разговор и вспомнил, что он упоминал о старосте, называя того кумом. Пришлось идти разыскивать старосту.

Однако и того не оказалось на месте. Я долго стучал в дверь, пока она, наконец, открылась. Вышла женщина, вероятно, старостиха, неприбранная, полная, в одной рваной посконной рубахе, надетой прямо на голое тело.

— Где твой муж? — пытался я достучаться до ее затуманенного сном сознания.

— Чего? — отвечая вопросом на вопрос, она чесала пяткой ногу и откровенно зевнула мне в лицо.

— Муж твой, спрашиваю, где?

— Чего? — повторила она.

— Муж твой дома?

— Муж, какой муж?

— Твой.

— Мой?

— Твой.

— Мужик, что ли?

— Мужик. Мне нужен староста!

— А где он?

— Это я тебя спрашиваю, где он!

— Меня?

Осталось плюнуть и пойти назад к попу. Однако на этом общение с доброй женщиной не кончилось. Только я отошел, как она закричала вслед:

— Эй, а ты чего приходил?

Пришлось вернуться назад.

— Мужа твоего ищу.

— Моего? — уточнила она.

— Твоего.

— Мужика, что ли?

— Старосту ищу, это твой муж?

— Какой еще староста?

С ней было все ясно. Я опять повернулся и отправился восвояси.

— Эй! — опять крикнула мне вслед добрая женщина. — Я так и не поняла, ты зачем приходил?

Не знаю, придуривались ли все, к кому я обращался, или были такими тупыми, что не могли ответить на самый простой вопрос, но я больше никого ни о чем не спрашивал, а вернулся в поповский дом.

Там уже кипела работа.

Ваня вчера вычистил загаженный хлев, а сегодня чистил коровник и конюшню. Попадья с дочкой сидели на скамейке, лузгали семечки и наблюдали за его героическими усилиями.

Я вывел своего донца и принялся оседлывать. Ваня, вытаскивая здоровенные деревянные ведра с навозом, только мельком глянул в мою сторону и виновато улыбнулся.

Мне стало жаль парня, и я все-таки остановил его, когда он пробегал мимо.

— Ну, как остаешься или поедешь со мной?

— Здесь Катя, — смущаясь, ответил он. — Останусь, пожалуй…

— Смотри, тебе виднее.

— Прощай, хозяин, спасибо тебе за все, — торопливо сказал он, косясь на женщин, ревниво наблюдавших за нашим разговором.

— Тогда удачи тебе и счастья, — пожелал я, садясь в седло — Если совсем прижмет, ищи меня в Москве.

— Спасибо, мне здесь нравится. Катя, она такая… Ну, я побежал…

— Беги, — разрешил я, трогая вожжи.

Донец игриво махнул головой и без понуканий вынес меня за ворота.

Глава 5

Я не торопясь, ехал по дороге, прикидывая, чем мне теперь лучше заняться. Оставаться в провинции я не хотел. К тому же у меня последнее время всё как-то не складывалось: совсем глупо угодил в руки стрельцам, не смог до конца разобраться с разбойниками, даже Ваню Кнута не сумел сберечь от бесплатного рабства. Не знаю как кого, меня собственные неудачи угнетают. В любом деле необходим расчет, умение просчитать хотя бы пару шагов вперед. Если пускать дело самотеком, как вывезет кривая, результаты не замедляют дать о себе знать.

Даже при том, что особо упрекнуть мне себя было не в чем, само неудачное стечение обстоятельств говорило о возможных просчетах. В обычной жизни ошибки большей частью можно исправить или, в крайнем случае, игнорировать, в моих же обстоятельствах цена могла оказаться, неоправданна высока. Мне даже страшно было представить, что сталось бы со мной, удайся стрельцам благополучно препроводить меня в Разбойный приказ.

Царские приказные — это не ласковая, гуманная российская милиция. И если даже с ней, культурной и образованной, простому российскому гражданину нет никакого слада, то представьте, что выделывали с согражданами почти не ограниченные законами дьяки и подьячие! Тем не менее, во все времена на Руси жили люди, и всегда нужно было как-то выворачиваться, выкручиваться, избегать суда и праведного, и неправедного, крутиться ужом на сковородке, чтобы сохранить если не имущество, то хотя бы жизнь.

Одна из причин, по которой я направлялся в столицу, была та, что там легче затеряться в человеческом муравейнике и помочь недругам забыть о себе. Тем более, что теперь в Москве готовились к встрече с царевичем Дмитрием, назревали большие перемены, и заниматься отдельными горожанами у властей возможности, как я надеялся, не будет.

Когда только я вновь въехал в сакраментальный лес, тотчас возникло чувство опасности. В голову пришло, что моим новым знакомым лучший выход избавиться от опасного свидетеля, это его подкараулить и убить из-за угла. В том, что мое исчезновение из лесного капкана неминуемо должно было напугать Илью с его неведомыми мне товарищами, можно было не сомневаться.

Донец, видимо, почувствовал мои колебания и перешел с рыси на тихий шаг. Я внимательно вглядывался в лес, кустарник, понимая, что рассмотреть засаду все равно не удастся. Видимо, потому и натянул вожжи. Конь остановился и прял ушами, к чему-то прислушиваясь. На мой взгляд, никаких посторонних шумов тут не было, но тревога не только не проходила, а напротив, нарастала. Кончилось тем, что я спешился и, взяв лошадь под уздцы, сошел с дороги.

По-хорошему, протискиваться с крупным животным сквозь густые посадки было почти невозможно, но, пожалуй, иного выхода, чтобы не стать легкой мишенью, у меня не было. Донцу такое передвижение по лесу не понравилось, он недовольно фыркал и мотал головой, этим выказывая свое крайнее недовольство. Однако я никак не реагировал на лошадиные намеки, и он в конце концов почти смирился, только изредка нарочно притормаживал ход, делая вид, что очень интересуется лесной флорой.

Таким издевательским образом нам предстояло пройти с полкилометра. Войдя в глубь леса, я продолжил двигаться вдоль дороги, чтобы не сбиться с пути. Теперь, если засада и была, она становилась не эффективна. Столкновения с разбойниками лицом к лицу я не боялся.

Чем дальше мы продвигались, тем гуще становился лес и, в конце концов, мне пришлось выбираться из чащи.

Донец совсем на меня обиделся и сердито фыркал, однако в сторону дороги шел охотнее, чем вглубь леса. Когда впереди совсем посветлело, я остановился, стер с лица пот вместе с раздавленными комарами и осмотрел, сколько было видно, окрестность. Крутом по-прежнему было тихо, лес как лес, со своими звуками, пением птиц и шелестом листвы.

— Кажется, пронесло, — сказал я лошади и погладил ее симпатичную морду.

Однако донец, видимо, думал иначе, мотнул головой и навострил уши. Я начал вглядываться в ту сторону, куда он направил свои «локаторы». Там совсем недалеко от нас, метрах в пятидесяти, между деревьям стояли лошади. Теперь стало ясно, где разбойники держат отбитых коней. Другое дело, были ли они там сами. Узнать это можно было, только подойдя к месту. Я привязал поводья к седлу; чтобы донец в случае чего не запутался в кустах, и пошел к спрятанным лошадям, прячась за стволы деревьев. Донец не захотел оставаться один и двинулся следом, демаскируя меня треском сучьев перед возможным противником. Впрочем, это не имело никакого значения. В любом случае стычка должна будет проходить в рукопашную. Как разбойникам готовить к выстрелу пищаль, так и мне свои пистолеты было слишком долго и хлопотно.

Вскоре я уже выглянул на поляну, где стоял, сбившись в кучу, стреноженный табун. Ванина кобыла Зорька была тут же, среди других лошадей, в которых я опознал и коней стрельцов. Всего лошадей тут оказалось не меньше двадцати. Видимо, Илья со товарищи работали с размахом.

Рассматривать детали мне было некогда, я ждал встречи со сторожем. Мой донец, межу тем, продрался сквозь заросли и так же вышел на поляну. Какая-то лошадь призывно заржала, он подошел к сородичам, и у них начался ритуал знакомства.

Я продолжал стоять, укрывшись за деревом, ожидая, чем все это кончится. Однако по-прежнему кругом было тихо. Лошади приняли в свою компанию нового собрата, а люди так и не появились. Оставаться здесь смысла больше не было, я опять взял за узду своего скакуна и собрался идти своей дорогой, однако подумал, что если с бандитами что-нибудь случится, то весь стреноженный табун неминуемо погибнет с голода.

Был как-то такой случай в Подмосковье. Какие-то уроды угнали лошадей, покатались, а потом оставили их в лесу привязанными к деревьям. Когда их нашли, они, обглодав кусты, до которых смогли дотянуться, уже погибли от голода.

Перерезать путы на их ногах было минутным делом, чем я тотчас и занялся. Как только животные оказались свободны, они пошли вслед за моим донцом к дороге. Это давало кое-какие преимущества и мне. Во всяком случае, теперь разбойникам понять, что происходит в лесу, будет не так-то просто.

Таким манером, в сопровождении проламывающегося сквозь кустарник табуна, мы и вышли на дорогу. К сожалению, значительно ближе к месту, где разбойники обычно устраивали засады. Снова углубляться в лес я не хотел. Решил вернуться в село и попробовать найти другую дорогу. Что делать дальше с животными, я не знал, понадеялся, что они или сами отыщут свои конюшни, или найдут новых хозяев. Однако не учел стадного чувства животных. Как только мой донец тронулся в путь, вся лошадиная компания припустилась вслед за нами. Пришлось остановиться. Никакого желания светиться в таком криминальном деле, как владение лошадьми, да еще и убитых путников у меня не было. Доброе дело грозило слишком большими неприятностями.

Другого выхода, как вернуться назад, у меня не оставалось. В Богородском меня хотя бы немного знал священник, к тому же можно было оставить на его попечение обретенный табун.

Однако фишки выпали по-другому. Не успел я пришпорить своего Буцефала, как в лесу грохнула знакомая пищаль. Стреляли не в меня, до опасного места отсюда было метров триста, к тому же оно было не видно за поворотом дороги. Скорее всего, разбойники нашли себе очередную жертву.

Первым порывом было поскакать на помощь и на месте, как говорится, в открытом бою, наконец разобраться с местными душегубами, но я сдержал порыв и доехал только до поворота. Там соскочил с коня и осторожно из-за деревьев осмотрел дорогу. Оказалось, что сделал я это правильно. Кажется, душегубы на этот раз сваляли большого дурака. На дороге спешивалась целая команда стрельцов. Среди них были мои вчерашние приятели Васильич и Николай.

Каким образом они сумели так быстро обернуться, я не знал, но, признаться, любопытство на этот раз меня не мучило. Сомневаться в том, что как только они разберутся с разбойниками, сразу примутся за меня, было бы верхом наивности. Потому я вернулся к своему коню, сел в седло и в сопровождении конного эскорта вернулся в село, из которого выехал всего два часа назад.

Возле поповского дома мы и остановились. Тотчас во двор вышел сам отец Петр, матушка и молодые. Виду моего оруженосца, против ожидания, был довольно кислый.

— Еще раз здравствуйте, батюшка! — не сходя с коня, приветствовал я служителя культа. — Я тут возле леса нашел лошадиный табун, мне кони не нужны, вот и подумал, может, оставить его вам?

Священник растерялся, явно не зная, что в этом случае делать. Такого количества лошадей и ему было некуда девать.

— Мне-то они на что? — спросил он, оглядывая нежданно свалившееся богатство.

— Ну, если не найдутся хозяева, продайте, а деньги потратьте на украшение храма.

Идея батюшке, кажется, понравилась, а матушке, той вдвойне. Он еще сомневался, а попадья разом оживилась и, забыв о солидной комплекции, бросилась осматривать животных.

— А этот-то жеребчик староват! Много за него не дадут! — недовольно крикнула она, выныривая из-за крупа лошади. — Сам погляди, зубы уже не те!

Мне до качества лошадей дела не было, потому я ничего не ответил и поискал взглядом Ваню, мой бывший рында стоял в сторонке и глядел исподлобья. Былой блаженной улыбки в его лице я не заметил. Ванина щеголеватая одежда за полтора дня любви успела истрепаться, сапоги были заляпаны навозом.

— Ваня, не хочешь меня проводить? — спросил я, встретив его умоляющий взгляд.

Парнишка мигом преобразился и, как белка на дерево, вскарабкался на свою кобылу.

— Куда! — закричала матушка, бросаясь наперерез лошади. — Она тоже наша! А ты, нахлебник, чего расселся, иди, работай!

— Будет тебе, Аграфена, — попытался урезонить супругу батюшка, — пусть Ванюша проводит доброго человека.

— Чего ему прохлаждаться! — закричала уже на мужа попадья. — Второй день баклуши бьет, палец о палец не ударил! Только жрет с утра до вечера!

Однако Ваня, почувствовав себя в седле, сдаваться не собирался и ловко вырулил кобылу из загребущих рук неповоротливой женщины.

— Стой! — пронзительно закричала ему вслед матушка Аграфена, но парень уже пришпорил пятками лошадь и выскочил со двора.

— Ванюша, скорей возвращайся! — крикнул ему вслед отец Петр.

Одна прекрасная Екатерина молча стояла возле порога, безучастно наблюдая за происходящим прекрасными лазоревыми очами.

— Ты куда несешься, — едва догнал я рынду возле околицы, — нам по дороге ехать нельзя, там стрельцы. Придется выбираться лесом.

Однако было похоже, что стрельцы занимали его теперь в последнюю очередь, главная задача была подальше убраться из благословенного села Богородского.

Мы свернули с дороги к речке и поехали вниз по течению, присматривая место для переправы.

— Ну и как тебе первый любовный опыт? — насмешливо спросил я.

Самого вопроса Ваня не понял, но смысл уловил.

— Катя хорошая, — сказал он, косясь через плечо в сторону оставленного села, — а вот матушка ее мне не очень понравилась.

— Что так? — удивился я. — Мне показалось, что Аграфена весьма достойная женщина.

— Может оно и так, только жадная она какая-то. Дала утром старый кусок хлеба, что батюшке крестьяне еще на пасху принесли, да сразу же начала попрекать, что я их объедаю. А батюшка, он хороший, и Катя тоже хорошая.

— Так может быть, вернешься? Еще не поздно!

— Может, и вернусь, только в другой раз, — ответил он, и губы его расцвели счастливой детской улыбкой. — Рано мне, видать, еще жениться.

Больше разговоров на любовные темы не возникало. Да и то, сказать, пробираться нам до будущего Нахимовского проспекта пришлось по таким непроходимым лесам, что было не до пустой болтовни. Измучились не только лошади, но и мы сами. Лишь после полудня, пролив семь потов и исцарапав в кровь лица, удалось набрести на малоезженый проселок и по азимуту направиться в сторону Москвы.

— Есть очень хочется, — пожаловался Ваня, — я бы сейчас съел целый котел каши!

Я тоже был голоден, но каша у меня энтузиазма не вызывала.

— Ничего, скоро куда-нибудь да доедем, тогда и поедим.

Дорога между тем все виляла между деревьями и никак не кончалась.