Священная война. Век XX

   — Щей не хватает, — сказал Одинцов, — и горячей говядины.

   — Сейчас удобно было бы газу в сердце дать: водочки выпить, — пожалел Паршин.

   — Обойдёшься, сейчас не свадьба будет, — осудил Паршина Красносельский.

   — Ишь ты! — засмеялся Паршин. — Он обо мне заботится. Ну, ладно, вино не в бессрочный отпуск ушло: после войны я, Ваня, на твоей свадьбе буду гулять и тогда уже жевну из бутылки!

   — У нас на Урале не из рюмок пьют и не из бутылок, — пояснил Красносельский. — У нас из ушатов хлебают, у нас не по мелочи кушают...

   — Поеду вековать на Урал, — сразу согласился Паршин.

После завтрака Николай Фильченко сказал своим друзьям:

   — Товарищи! Наша разведка открыла командованию замысел врага. Сегодня немцы пойдут на штурм Севастополя. Сегодня мы должны доказать, в чём смысл нашей жизни, сегодня мы покажем врагу, что мы одухотворённые люди, что мы одухотворены Лениным, а враги наши только пустые шкурки от людей, набитые страхом перед тираном Гитлером! Мы их раскрошим, мы протараним отродье тирана! — воскликнул воодушевлённый, сияющий силой Николай Фильченко.

   — Есть таранить тирана! — крикнул Паршин.

Фильченко прислушался.

   — Приготовиться! — приказал политрук. — По местам!

Морские пехотинцы заняли позиции по откосу шоссе — в окопах и щелях, отрытых стоявшим здесь прежде подразделением.

По ту сторону шоссе, на полынном поле и на скате высоты, где гнездились немцы, сейчас было пусто. Но откуда-то издалека доносился ровный, еле слышный шорох, словно шли по песку тысячи детей маленькими ножками.

   — Николай, это что? — спросил у Фильченко Цибулько.

   — Должно быть, новую какую-нибудь заразу придумали фашисты... Поглядим! — ответил Фильченко. — Фокус какой-нибудь, на испуг или на хитрость рассчитывают.

Шорох приближался, он шёл со стороны высоты, но склоны её и полынное поле, прилегающее к взгорью, были по-прежнему пусты.

   — А вдруг фашисты теперь невидимыми стали! — сказал Цибулько. — Вдруг они вещество такое изобрели — намазался им и пропал из поля зрения!..

Фильченко резко окоротил бойца:

   — Ложись в щель скорей и помирай от страха!

   — Да это я так сказал, — произнёс Цибулько. — Я подумал, может, тут новая техника какая-нибудь... Техника не виновата: она наука!

   — Пускай хоть они видимые, хоть невидимые, их крошить надо в прах одинаково, — сказал своё мнение Паршин.

   — Без ответа помирать нельзя, — сказал Красносельский. — Не приходится!

   — Стоп! Не шуми! — приказал Фильченко.

Он всмотрелся вперёд. По склонам вражеской высоты, примерно на половине её расстояния от подошвы до вершины, справа и слева поднялась пыль. Что-то двигалось сюда с тыльной стороны холма, из-за плеч высоты.

Краснофлотцы, стоя в рост в отрытой земле, замерли и глядели через бровку откоса, через шоссе, на ту сторону.

Паршин засмеялся.

   — Это овцы! — сказал он. — Это овечье стадо выходит к нам из окруженья...

   — Это овцы, но они идут к нам не зря, — отозвался Фильченко.

   — Не зря: мы горячий шашлык будем есть, — сказал Одинцов.

   — Тихо! — приказал политрук. — Внимание! Товарищ Цибулько, пулемёт!

   — Есть пулемёт, товарищ политрук! — отозвался Цибулько.

   — Всем — винтовки!

   — Есть винтовки! — отозвались краснофлотцы.

Овцы двумя ручьями обтекли высоту и стали спускаться с неё вниз, соединившись на полынном поле в один ноток. Стадо направлялось прямо на Дуванкойское шоссе. Уже слышны были овечьи напуганные голоса: их что-то беспокоило, и они спешили, семеня худыми ножками. Одна овца вдруг приостановилась и оглянулась назад, на неё набежали задние овцы, получилось стеснение, и из овечьей тесноты привстал человек в серо-зелёной шинели и замахнулся на животных оружием.

«Это умная овца!» — подумал Фильченко про ту, которая остановилась, и решил действовать.

   — Цибулько, пулемёт по гадам среди нашей скотины!

   — Вижу, — откликнулся Цибулько.

Теперь Фильченко увидел среди овец ещё шестерых немцев, бежавших согнувшись в тесноте овечьей отары.

   — Цибулько!

   — Есть, ясно вижу цель, — ответил пулемётчик и затрепетал от нетерпения у пулемётной машины.

   — Цибулько! — крикнул политрук. — Зря овец не губи, они племенные. Огонь!

Пулемёт заработал. Струя пуль запела в воздухе. Два врага сразу поникли, и задние овцы со спокойным изяществом перепрыгнули через павших людей.

Стадо приблизилось почти вплотную к противоположному откосу насыпи. Теперь немцев легко было различить среди плотной массы овечьего стада. Их было человек пятьдесят. Некоторые били с ходу из автоматов по насыпи шоссе, другие молча стремились вперёд.

Фильченко приказал Красносельскому стать вторым номером у пулемёта, а сам вместе с Паршиным и Одинцовым открыл точный огонь из винтовок по немецким автоматчикам.

Пулемёт Цибулько работал яростно и полезно, как сердце и разум его хозяина. Половина врагов уже легла к земле на покой, но ещё человек двадцать или больше немцев были целы: они успели добежать до противоположного откоса насыпи и залегли там; теперь их пулемётом или винтовками достать было невозможно. А тут ещё набежали овцы, которые шли теперь прямо по головам краснофлотцев, дрожа и жалобно, по-детски, вскрикивая от страшной жизни среди человечества.

«Э, харчи хорошие гонят немцы в Севастополь!» — успел подумать Паршин.

   — Цибулько! — крикнул Фильченко. — Дай нам дорогу вперёд — через шоссе! Огонь по овцам!

Цибулько начал сечь овец, переваливающихся через дорожную насыпь на подразделение. Ближние, передние овцы пали, а бежавшие за ними сообразили, где правда, и бросились по сторонам в обход людей.

   — Всем — гранаты! — крикнул Фильченко. — Вперёд! — Он бросился с гранатой через шоссе и ударил гранатой по немцам; через немцев ещё бежали напуганные, пылящие, сеющие горошины овцы, и немцы их рубили палашами, чтобы освободиться от этих чертей, которых они взяли себе в прикрытие.

Моряки сработали гранатами быстро; они смешали кровь и кости овец с кровью и костями своих врагов.

Краснофлотцы вернулись на свою позицию.

   — Ну как? — спросил Цибулько у Фильченко.

   — Пустяк, — сказал политрук. — Больше с овцами дрались.

   — Какой это бой! — вздохнул Паршин. — Это ничто.

   — Кури помалу, — разрешил Фильченко.

Красносельский сволок с откоса битых овец в одно место, чтобы ночью их увезли в город, людям на пищу.

Из-за высоты по шоссе и по рубежу, что проходил позади моряков, начала бить артиллерия врага. Пушки били не спешно, не часто, но настойчивой долбёжкой, не столь поражая, сколько прощупывая линии советской обороны. И немцы, вероятно, ожидали получить ответ, потому что время от времени их артиллерия умолкала, словно слушая и размышляя. Но оборона не отвечала, и немцы изредка били опять, как бы допрашивая собеседника.

Комиссар Лукьянов короткими перебежками привёл резерв — до полуроты морской пехоты — и расположил его на флангах подразделения Фильченко, оставив инициативу на этом участке за Фильченко.

Лукьянов выслушал сообщение политрука о небольшом бое с немцами среди овец и сказал своё заключение:

   — Ну что ж. Это их боевая разведка была: бой будет позже.

Комиссар ушёл. Вскоре немецкая артиллерия перешла на боевой, ураганный режим огня.

«Пустошь делают впереди себя, — понял Фильченко. — Значит, скоро будут танки».

Он увёл своё подразделение в блиндаж, покрытый всего одним накатом тонких брёвен, но здесь всё же было тише. Сам же Фильченко остался у входа в блиндаж, чтобы посматривать через насыпь и следить за выходом танков.

Шоссе и его откосы выпахивались снарядами до материковой породы; трупы овец и немцев калечились посмертно и то засыпались землёй на погребение, то вновь обнажались наружу.

Левый склон высоты запылил у подножия, где высота переходила в полынное солончаковое поле. Артиллерийский огонь не ослабевал. Тёмное тело переднего танка вышло на полынное поле, за ним шли ещё машины. Они шли вперёд под навесом артиллерийского огня.

Фильченко укрылся в блиндаже от близкого разрыва, закидавшего его чёрной гарью и землёй. «Надо уцелеть, — подумал он, — сейчас артиллерия смолкнет».

Когда пушки умолкли, Фильченко вывел подразделение на позицию. Танки подходили к насыпи; их было пока что семь: по полторы машины, без малого, на душу бойца.

   — Вася! — крикнул Фильченко в сторону Цибулько. — Пулемёт — по смотровым щелям первой машины! Красносельский, Паршин, бутылки и гранаты! Действуйте! Огонь!

Цибулько дал первую очередь, вторую, но танк бушевал всею своей мощностью и шёл вперёд на моряков. Паршин и Красносельский поползли через насыпь на ту сторону дороги.

   — Точней огонь, пулемётчик! — вскрикнул Фильченко.

Цибулько приноровился, нащупал щель пулевой струёю — всей ощутимостью своей продолженной руки, и впился свинцом в смотровую щель машины. Танк круто рванулся вполповорота вокруг себя на одной гусенице и замер на месте: он подчинился смертному судорожному движению своего водителя. Возле танка встал на мгновение в рост Красносельский и метнул в него бутылку: чёрный смолистый дым поднялся с тела машины, затем из глубины дыма появился огонь и занялся высоким жарким пламенем.

Цибулько бил из пулемёта уже по другим танкам. Сначала он давал короткие прицельные, ощупывающие очереди, затем впивался в цель насмерть длинной жалящей струёй. Красносельский и Юра Паршин действовали за шоссейной насыпью. Они ютились в воронках, за комьями разрушенной земли, за телами павших овец, вставали на момент и метали бутылки и гранаты в ревущие механизмы.

Фильченко и Одинцов ожидали за насыпью своего времени. Сразу задымили густым дымом, а затем засветились сияющим пламенем ещё два танка. Осталось в живых четыре. Но немцы скупы на потери, они своё добро не любят тратить до конца.

Четыре танка приостановились и развернулись на месте, обнажив за собой пехоту.

— Пора! — крикнул Фильченко. — Вася! По живой силе — огонь!

Цибулько вонзил струю огня в пехоту противника, сразу залёгшую в землю.

Фильченко и Одинцов перебросились через насыпь. Но Красносельский и Паршин опередили их; они на животах уже подползали к залёгшей пехоте врага и, чуть привстав, метнули в неё первые гранаты.

Четыре уцелевших танка молча пошли в отход: они не открывали огня, потому что немецкая пехота и русские матросы неравномерно распределились по полю и огнём с танков можно уложить своих.

Фильченко и Одинцов с ходу запустили гранаты по тёмным телам пехотинцев. Пулемёт Цибулько не давал врагам возможности подняться. Когда они приподымались, Цибулько бил их точным секущим огнём; если они шевелились или ползли, Цибулько переходил на «штопку», то есть вонзал огонь под углом в землю сквозь тело врага. Но у пулемётчика была трудная задача: он должен был не повредить своих, сблизившихся на смыкание с противником.

Немцы, однако, тоже соображали кое-что; они поняли, что лучше на время отойти, чем до времени умереть. Человек тридцать сразу вскочили с земли, жалобно закричали и побежали вслед танкам. Фильченко и Одинцов бросили в них гранаты, потом добавили по ним из винтовок, и человек десять пали обратно на землю. Остальные пехотинцы — с полсотни — подняться уже не могли никогда.

Цибулько дал последнюю долгую очередь по бегущим и выщелочил из них ещё семерых врагов, и по ним ещё били с флангов.

Краснофлотцы возвратились на свою позицию в дорожной насыпи, уже обжитую и привычную, как дом. Они возвратились утомлённые, как после трудной работы, и тотчас задремали, пользуясь наступившей тишиной в воздухе и на земле. На посту остался один Фильченко.

Через полчаса над полынным полем и над шоссейной дорогой низко пронеслись немецкие штурмовики. Они одновременно обстреливали землю из пулемётов и бомбили её, и без того всю израненную. Дремавшие в окопе моряки не поднялись; бодрствующий Фильченко не стал их будить; день ещё долго будет идти, и бой ещё будет, пусть они отдыхают пока.

После ухода самолётов опять настала тишина. И в тишине кто-то окликнул Фильченко по имени.

Вдоль насыпи бежал корабельный кок Рубцов. Он с усилием нёс в правой руке большой сосуд, окрашенный в невзрачный цвет войны; это был полевой английский термос.

   — А я пищу доставил! — коротко и тактично произнёс кок. — Разрешите угостить бойцов, товарищ политрук?

   — Разрешаю, — значительным голосом сказал Фильченко.

   — Благодарю вас, — поклонился кок. — Где прикажете накрыть стол под горячий, огненный шашлык? Мясо — вашей заготовки!

   — Когда же ты успел шашлык сготовить? — удивился Фильченко.

   — А я умелой рукой действовал, товарищ политрук, и успел! — объяснил кок. — Вы же тут поспеваете овец заготовлять, о вас уже половина фронта всё знает. Сколько вы овец подшибли, и то люди знают, ну — точно!

   — Да откуда же это люди знают, когда мы сами того не знаем! — засмеялся Фильченко.

   — А на фронте ж как в деревне, на улице: чего не нужно — так все враз знают, а что надо — так, гляди, и забыли! — сказал кок.

Рубцов нашёл ровное место возле самой насыпи, расстелил чистую скатерть, разложил на ней приборы, поставил тарелки — всё находилось в особом ящике при термосе, — а затем вынул из термоса алюминиевый сосуд, парующий и благоухающий мясом.

Краснофлотцы, дремавшие во время воздушной бомбёжки, теперь проснулись и вышли из окопа наружу, на мясной запах.

   — Это ты что за кафе на войне устроил? — строго сказал Фильченко.

   — Кафе на фронте полезно, товарищ политрук, — объяснил кок Рубцов, — оно победе не помешает, нисколько, нет! Вот гроб — это лишнее, его я не захватил. А кафе — это великое дело, товарищ политрук: это мирное время на память бойцам!

Моряки внимательно рассматривали полевое кафе Рубцова, потом одновременно поглядели на кока и захохотали во все свои молодые, отдышавшиеся глотки.

   — Бегаешь ты вот тут по переднему краю, шлепнут тебя, кок, по посуде на голове! — предупредил Паршин Рубцова.

   — Нет, я чуткий, я буду живой, — отверг кок такое предположение. — А я ж для вас стараюсь, чтоб тело ваше питать!

   — Врёшь! — сказал Цибулько. — Не бреши!