Помоги проекту - поделись книгой:
Томск — «фантастический» город
В конце 70-х годов при Томской областной писательской организации был создан постоянно действующий семинар молодых писателей-фантастов. Большинству из них было тогда немногим более двадцати лет. Вел семинар я. Мы собирались раз в две недели, обсуждали написанное, читали небольшие рассказы, спорили, делились мнениями о фантастике вообще. Было шумно и весело. Смеху подбавляли и буриме, главы которых писались по очереди. Были у нас и свои суровые критики. Но атмосфера семинаров была искренней и доброжелательной, фантазия била из молодых авторов бурным фонтаном, работоспособность у них была потрясающая. На семинар приходили новые люди, а кто-то из старых исчезал, надолго или навсегда. Но несколько человек уже становились настоящими писателями.
Научить человека писать невозможно. У него или есть этот дар, или его нет. Как помочь ему развиться, я не знаю. Хотя… Одно-то условие все же очевидно — произведения автора нужно издавать.
Я читал все, что они писали, и видел, какие таланты расцветают в Томске. Несколько слов скажу о каждом, но совершенно в случайном порядке, чтобы не создавалось впечатление, что я пытаюсь выстроить их по степени таланта.
Пожалуй, все началось с рассказов Сергея Смирнова. Тогда-то я и решил собрать всех молодых вместе. Его рассказы и повести совершенно необычны, в них удивительно переплетаются фантазия и реальность. Бред, сон, явь — все перемешано так, что не нужно и пытаться раскладывать все это по полочкам. Просто, такой литературный мир Сергея Смирнова. Но, странное дело, этот фантастический и бредовый мир удивительно похож на мир, в котором мы живем. Все здесь правдиво и отношения между людьми, людьми и природой, человеком и обществом, человеком и различными системами нашего государства.
Человек, его душа, его муки, его незащищенность перед жизнью — вот что, как мне кажется, в первую очередь интересует Сергея Смирнова. Как остаться человеком под натиском лжи, обмана, грубой силы?
В своих произведениях Сергей то насмешлив, то нежен; то саркастичен и резок, то добр; то груб, то ласков. Он любит «подурачиться», а может стать и отстраненным, словно то, о чем он пишет, его совершенно не интересует.
Сергей пишет и жесткую реалистическую прозу, и стихи. А еще он художник.
Татьяне Мейко было лет шестнадцать, когда она показала мне свои рассказы. Каюсь, я ждал чего-то наивного, милого, несовершенного. К счастью, я ошибся. Ее первый же рассказ «Ты веришь в легенды о людях?» ошеломил меня.
Так точно, резко и смело сказать правду о нашем обществе тогда, в конце 70-х годов! Все понять в шестнадцать лет! Я подумал: нет, не все еще потеряно для нас, если девочки пишут такие рассказы. И эту линию она упорно продолжала, хотя надежд на публикацию подобных рассказов не было никаких. Более того, это было небезопасно. Ломать писателя морально тогда умели в совершенстве.
Но у нее есть и другая линия: милые, пронзительные, светлые до слез сказки и фантастические рассказы. Их мир — это не просто сказочный мир, это нечто большее. Это философия, мировоззрение, боль за несовершенство нашего реального мира и какое-то страстное желание вернуть миру его первозданную красоту и смысл. И что-то языческое (в самом хорошем смысле этого слова) чувствуется в ее сказках. Для Татьяны всё — Жизнь и Разум: и Вселенная, и Солнце, и Земля, и ветер, и деревья, и трава, и конечно же, — Человек. Все достойно поклонения… И нельзя сказать, что важнее: трава или Вселенная, дерево или Человек. Этот вопрос для нее просто неправомерен, невозможен. Все связано тысячами нитей, все переходит друг в друга. Мысли и поступки Человека так же действуют на траву и Вселенную, как шелест травы на Человека. Всё живёт для других, а не только для себя. И именно это позволяет ему жить и для себя, радоваться красоте и целесообразности Природы и Мира. Люди, колдуньи, деревья, планеты и Солнца понимают друг друга, а если не понимают — то тут-то и возникает трагедия. Но трагедия не уничтожения, а непонимания. Боль, недоумение. И все же радость, если это понимание пришло, пусть часто эта радость и горькая.
Сказки и рассказы Татьяны Мейко невозможно пересказать, от этого они разваливаются. В них нельзя выпустить ни одного абзаца, ни одного слова, как живому существу нельзя вспарывать кожу. Да! Ее сказки — какие-то живые существа: ласковые, добрые, страдающие, плачущие, кричащие. У них своя жизнь, им хорошо друг с другом. Но они готовы впустить в свой круг любого человека, малыша или взрослого. И человек выходит из сказок Татьяны, став добрее и чище душой.
И вполне естественно, что Татьяна пишет стихи.
Дмитрий Федотов начал писать в традиционной манере: путешествия во времени, хроноклазмы и прочее. Но постепенно эти рамки стали для него тесны. Человек и природа, человек и вещи, его окружающие; человек и культура, традиции. Его рассказы и повести становились все более философичными, но отнюдь не сухими, так что я даже однажды «споткнулся» о его повесть. Да тот ли это безусловно интересный и склонный к юмору Дима? Он стал еще интереснее, да и юмора не убавилось, но что-то новое появилось в его творчестве — разработка своей философии, которая, надеюсь, продолжится.
Сергей Петров, еще будучи студентом, начал работать в детском клубе. Работал за «так», бесплатно. Позже с боем ушел из КБ, куда попал по распределению, и вот уже несколько лет руководит этим клубом. Главные герои его повестей — дети десяти-двенадцати лет, бороздящие просторы Вселенной, попадающие в удивительные и безвыходные ситуации. Мальчишеская честь, невозможность оставить друга в беде, какая-то удивительная способность видеть в пацаненке Человека, и не просто Человека, но и будущее спасение человечества — вот основные мотивы повестей Сергея Петрова. Он много делает для тех нескольких десятков ребятишек в своем клубе. Но неизмеримо больше он мог бы сделать для миллионов неприкаянных, никому не нужных в нашем обществе детей, если бы его повести дошли до них.
Бурно ворвался в те годы в семинар со своими рассказами, бурлящими страстями и яркими красками Дмитрий Иванов.
Тихо вошел с рассказами Владимир Диденко и уже написал фантастический роман и несколько реалистических повестей.
В семинаре тех лет участвовали и люди постарше возрастом.
Владимир Шкаликов, автор вышедшей в 1987 году сказочной повести «Пегасик». К настоящему времени им написаны книга сказок для детей, фантастический роман, несколько фантастических и реалистических повестей. Это вполне сложившийся писатель, добрый и умный.
Александр Стоянов, автор повести «Вполне порядочный мир», вышедшей в одноименном сборнике в Томском издательстве. А написана повесть была в 74-м году. Сейчас странно и представить, что литература, предупреждающая об экологической катастрофе, тогда была под запретом. Еще две повести были написаны тогда же. «Оазис» — о последствиях «ввода ограниченного контингента войск» па одну окраинную территорию. «Сказки Мегаполиса» — о том, как вытравливали у людей способность фантазировать, изобретать, думать вообще. Отличительной чертой творчества Александра Стоянова является острая социальность.
Юрий Марушкин в соавторстве с Борисом Целинским лет двадцать назад написали фантастический роман «Видения Куаро». Удивительный, яркий мир образов, характеров, ситуаций. Роман, конечно, не опубликован. Юрий Марушкин пишет и фантастические рассказы, наполненные безудержным юмором, раскованные и свободные. Недаром в конце одного рассказа он сделал приписку:
Несколько молодых писателей-фантастов не являлись или не являются участниками семинара. Но связи их с семинаром все равно существуют. Мы читаем все, что они написали, обсуждаем, да и критикуем. А иногда они все же и заглядывают на наш семинар.
В Стрежевом живет Александр Рубан. Сборник его фантастических повестей «Чистая правда о том, чего не было» вышел в 1990 году в Томском издательстве. Когда я читаю повести этого сборника, а я их читал, конечно, и раньше, я думаю: вот человек, которому интересно жить, да еще и относится ко всему с юмором. В его еще не опубликованных повестях добродушный юмор остается, но за ним уже явно проглядывает озабоченность, боль за неустроенность нашей жизн^ желание найти выход из тупика наших проблем. Ну, а стихи Александра уже неоднократно рекомендовались областными семинарами к изданию, правда, они так и не изданы до сих пор.
Юлий Буркин, известный не только в Томске бард, автор нескольких фантастических повестей. Некоторые из них уже публиковались в различных сборниках и журналах. Туго закрученный и стремительно развивающийся сюжет, наши неисчислимые проблемы, ирония, некоторая лихость, напор — все это в повестях Юлия.
Поэт Николай Лисицын, автор нескольких рассказов и небольших повестей, рецензию на которые мне никогда не удавалось написать так, как я хотел, потому что для этого нужно было родиться самим Лисицыным. Вот уж где форма неотделима от содержания! Постоянный эксперимент, напряжение на грани срыва. Я все чувствую в его рассказах, воспринимаю, кажется, прямо подсознанием, но не могу это выразить, у меня не хватает слов! Собственные иллюстрации Лисицына лишь еще раз подчеркивают, что войти в его мир и воспринять можно, но только целиком, сразу. Проанализировать его, т. е. расчленить его невозможно.
Никогда не был на наших семинарах Михаил Орлов. В сборник «Травы чужих полей» вошли не все фантастические рассказы Михаила. Некоторые из них, например, «Пиккус», когда-нибудь, я уверен, будут украшать антологии фантастики. Те полтора года, что я знал Михаила, семинар не существовал. В 83-м году начался разгон фантастики по всей стране. Он коснулся и писателей, и Клубов любителей фантастики. Интерес к семинару организаций, не имеющих никакого отношения к литературе вообще, привел к тому, что я распустил семинар. Была и еще одна причина: наступила какая-то усталость. Невозможно бесконечно писать и знать, что тебя не напечатают. Вернее, все-таки можно, но очень тяжело. Это ломает человека.
Семинар прекратил свое существование, но литературные связи между мной и томскими фантастами, да и между ними самими, не прервались. Кто не мог не писать, тот писал, кто хотел показать написанное — приносил ко мне домой.
А в 87-м году семинар возродился вновь. Изменились времена. Не очень значительно, но изменились. Возникло Томское областное книжное издательство. Интерес журналов и издательств к фантастике заметно вырос по всей стране. Томичи прорываются на страницы союзных журналов, печатаются в различных сборниках. На семинар пришли новые люди. Скажу пока лишь о двух.
Сергей Комаров, автор повестей, которые можно отнести к мифологической фантастике. Прекрасный язык, кодирование, как и в любом мифе, самой настоящей реальности, тонкий юмор, сюжет с блестящей интригой.
Виталий Конеев — абсолютно раскованный автор, легко путешествующий во всех временах и пространствах и столь же свободно обращающийся со своими героями, будь то фараон Древнего Египта или диктатор нашего недавнего прошлого. Столь же остра и безоглядна его реалистическая проза.
Я назвал не всех, кто в Томске пишет фантастику, а только тех, кто мог бы представить заинтересованному издательству готовую книгу или даже две-три.
Произведения этих писателей, в том числе и включенные в настоящий альманах, обсуждались на различных семинарах и получили положительную оценку. Но выход их в свет из-за ненормального положения в советском книгоиздательстве был чрезвычайно затруднен. И лишь недавно вышел из печати первый сборник томских фантастов «Вполне порядочный мир», в котором были представлены десять авторов.
Я рад, что времена в литературе, хотя и медленно, но меняются. Ведь многие томские фантасты начали писать десять, а то и двадцать лет назад. И все, что они написали, обречено было лежать в столах. Может быть сейчас эти рукописи прорвутся к читателю… И читатели обнаружат, что Томск очень «фантастический город».
Дмитрий Федотов
Родился в 1960 году. Окончил медико-биологический факультет Томского медицинского института. Работал врачом в НИИ кардиологии, заведующим биохимической лабораторией в НИИ курортологии. Сейчас научный сотрудник экспериментального отдела в том же институте. Как писатель-фантаст дебютировал в 1980 году в альманахе «Собеседник». Публиковался также в томских областных газетах, в сборниках ВТО МПФ «Румбы фантастики», в сборнике «Вполне порядочный мир» Томского книжного издательства. Участвовал во Всесоюзных и региональных семинарах фантастики, во Втором Международном семинаре писателей фантастов «Зеленая планета», в IX Всесоюзном совещании молодых писателей.
Дом, который построил…
1
Надпись на правой стороне черной дерматиновой двери гласила: «Исполнительный комитет Горского Совета народных депутатов. Мастерская по реставрации памятников архитектуры и древнего зодчества». И чуть ниже и мельче: «Прием заказов с 9 до 12 часов, кроме субботы и воскресенья».
Игорь Фатьянов сидел на подоконнике второго этажа в своем кабинете и лениво наблюдал за странным сухоньким старичком, неуклюже топтавшемся перед дверью конторы. «Это что за ископаемое?.. Мезозой или кембрий?.. Ну и видок, однако!.. Жара, того и гляди, расплавишься, а этот — в пимах сорок-последнего размера, да еще и ватничек под ремень…» Игорь ткнул в пепельницу наполовину выкуренную сигарету и передернул плечами — рубашка словно приварилась к коже.
На столе, заваленном эскизами и накладными на пиломатериал и прочий дефицит, сонно затенькал телефон. Фатьянов глянул на часы — без десяти двенадцать — стоит отвечать или нет? С одной стороны, нарвешься на какого-нибудь зануду-жалобщика — и прощай обеденный перерыв, с другой, а если — шеф?..
Трубка была липкой, как пластилин. Перекрывая треск помех, чей-то стершийся дискант сладострастно вопил «…и я вспоминаю, тебя вспоминаю!..»
— Реставрация, — привычно-ровно произнес Игорь. — Слушаю! Говорите!
Дискант сорвался на визг: «Летящей походкой ты вышла из мая-а!..»
— Это комиссионка? — неожиданно громко спросил капризный женский голос. — Мне Надюшу! Быстренько!
— Ошиблись, гражданка. Здесь мастерская по реставрации!
— Тогда Симочку…
— Это реставрация! Понятно?
— Но я звоню в комиссионный! Хулиган!
Фатьянов раздраженно кинул жирную трубку на рычаг и потянулся за очередной сигаретой. Закурив, он поднял голову и вздрогнул — перед ним, примостившись на краешке массивного «под готику» стула, тихо покачивался давешний кургузый старичок.
— Здравствуйте, — Игорь поперхнулся дымом. «И когда же он успел? И с дверью справился, и на второй этаж забрался?…» — Чем могу быть полезен?
— Бывайте здоровы, уважаемый Игорь Евгеньевич! — часто-часто закивал старикан. Голос у него неожиданно оказался по-мальчишески звонким и сильным. — С просьбой к вам, от всего нашего, так сказать, коллектива жилищного.
— Хотите сделать заявку?
— Хотим, милый, обязательно хотим, — старичок поерзал на стуле, умащиваясь поудобнее. — Значить, живем все мы в доме за номером тринадцать, что нам Береговой улице, за дамбой которая, — он неопределенно махнул куда-то за спину Игорю. — Так вот, сносить его, дом-то наш, собираются. А мы, значить, против, абсолютно и категорически! — сухонький кулачок несколько раз взметнулся вверх.
— Не волнуйтесь, отец, сейчас выясним, — Фатьянов развернул на столе карту города и быстро нашей нужную улицу. — Увы! Район подлежит новой застройке. Ничем помочь не могу: памятников архитектуры на Береговой нет.
— Едрена корень! — старичок аж подпрыгнул, — А мы? Наш-от дом?! Он же самим Елизар Матвеичем Бастрыгиным срублен был! На Ивана Купалу заговорен от огня, от воды, от людской хулы! Чтоб тыщу лет стоять, а его — бульдозером! Уж и чушку чугунную пригнали! Не-хо-ро-шо. Не-лад-но… — погрозил темным корявым пальцем гость.
— Кто такой Бастрыгин? — заинтересовался Игорь: пыхтящий, как самовар, дедок показался ему занятным. — Купец, что ли?
— О-о!.. — восхищенно закатил тот глаза. — Преизвестнейшая личность, я вам скажу! Ну и купец, конешно. Жаль, пожил недолго. И всего-то годков триста ему было, когда спьяну с лешаком из Черного бора сцепился. Ну, тот его в болотине и утопил, даже пузыря не осталось. А дом опосля нам отдали, под коммуналку. Верней, коренных-то пришлось уплотнить, когда домишки в Заистоке, да в Черемушках поразвалили. Набежал народец, куды ж его деть, в тесноте — не в обиде…
Фатьянов заскучал: «Дед-то, похоже, того!.. Про леших каких-то болтает, про купца-долгожителя… Нарвался все-таки, опять придется в столовке час топтаться…»
— Ну, хорошо-хорошо… э, как вас по имени-отчеству?
— Зовут?.. А, Кузьмой Василичем кличут. Раньше, бывалочи, все в Кузьках ходил, а как за пятьсот перевалило, величать стали с уважением! — старик горделиво вскинул кудлатую бороденку.
— Кузьма Васильевич, давайте так: я запишу вашу просьбу, разберусь и сообщу результат. Договорились?
— Вы уж похлопочите, Игорь Евгеньич, а мы в долгу не останемся. Мышей отвадим, тараканов повыведем, небось, донимают? Жрут подписи-то на бумагах?.. Они ведь счас все, как есть, подряд метут: пасту, чернила, тушь — прямо беда! Не знаем, как и бороться, — старичок спрыгнул со стула, и над столом виднелась теперь только его голова. — А вот психушку вызывать не надо, — хихикнула голова и пропала.
Фатьянов мог поклясться — дверь даже не шелохнулась. «Чертовщина какая-то! Не иначе — от жары!.. А ведь и впрямь спецбригаду хотел вызывать. По моей физиономии догадался? Не мысли же дед читает? Бред!..» — Игорь сгреб бумаги в одну увесистую стопу, придавил ее сверху телефоном и вышел в полутемный, дохнувший прохладой коридор.
Подперев коленом упрямо отскакивающую дверь, Игорь принялся отчаянно шуровать в скважине вертлявым ключом-саботажником. «Конечно, деда понять можно, всю жизнь тут прожил, на новом месте пока привыкнет! И с Бастрыгиным, небось, не один пузырь раздавили — вон как его защищал! Жаль старого, да ничего не поделаешь, придется переселять…» — и вдруг в тиши и сумраке конторского коридора, прямо за спиной, раздалось явственное и многозначительное покашливание. В тот же миг замок чвокнул, а ключ, извернувшись, необъяснимым образом скользнул в карман брюк.
Фатьянов стоял, не шелохнувшись, не смея повернуть голову, хотя прекрасно понимал, что там никого нет и быть не может! Напротив кабинета — диванчик для посетителей, над ним — стенд «За высокую культуру обслуживания» и — все.
— Эхе-хе… Нехорошо, Евгеньич, обещал ведь, — голос был тихий, укоризненный и до ужаса знакомый.
Сделав над собой усилие, Фатьянов резко развернулся всем корпусом — никого! Лишь невесомые шары тополиного пуха неслышно скользнули по линолеуму вдоль коридора. В полном изнеможении Игорь опустился на диван и достал сигареты.
Зажигалка прыгала в руке, свистя и разбрасывая желтые искры…
2
Молодой прораб Сеня Пенкин готовился начать свой первый трудовой день, как и полагается: планеркой. Перед ним лежала новенькая, купленная по такому случаю тетрадь в коленкоровом переплете. На титульном листе было красиво выведено красным фломастером: «Рабочие планы и задания 6-го ремонтного участка. С. И. Пенкин».
Когда-нибудь эта тетрадь станет бесценной и единственной свидетельницей головокружительной и славной карьеры скромного, никому не известного прораба. Необходимые документы должны быть обнаружены в нужном месте и в нужное время, и всякий умный человек, говорила мама, обязан позаботиться об этом заранее. Сеня открыл чистую страницу и торжественно извлек из обшарпанного студенческого портфеля подаренную ею в честь окончания института ручку «Мицубиси». Будущий начальник не мог позволить себе на важных бумагах расписываться шариковой, копеечной. Каждое кресло требует соответствующей экипировки. Пока — «Мицубиси», придет время — появится золотой «Паркер». А в том, что оно придет, ни Сеня, ни мама не сомневались. Только зевать не надо: полоротых фортуна презирает, деловых — уважает. А деловой человек не тот, который норовит отхватить кусок побольше, а тот, который и копейку умеет в рубль превратить.
Взять нынешнее Сенино назначение. На первый взгляд, хуже не бывает: грязь, пыль, хлам! Сносить клоповники, столетние хибары — радость небольшая. Но ведь можно поглядеть и с другой «кочки», в свете иного «фонаря», к примеру, исторического. И тут также любопытные уголки высвечиваются!.. Город древний, четыреста лет вот-вот стукнет, кто его, спрашивается, населял триста с лишним лет? Мастеровые, ремесленники, купцы и прочие предприимчивые люди. Деньжата водились у всех, а хранились где? Надежных, как нынешние, сберкасс не было, облигаций трехпроцентного займа — тоже, банки в революцию полопались, значит, где?.. Остается предположить: в индивидуальных домашних тайниках. Следовательно что?.. Их нужно обнаружить и… вернуть народное достояние законному владельцу, то есть, государству. Это святой долг каждого честного гражданина, а народ — он у нас благодарный, он в долгу не останется…
Или другой ракурс — моральный. Возможная ситуация: дом приговорен, а расстаться с ним нет сил, деды, прадеды тут жили, корни, словом, родовые. Почему не проявить милосердие, не потянуть недельку-другую, пока человек свыкнется со своей бедой, примирится с необходимостью оставить дорогие стены?.. Здесь важно, чтобы бедолага не спутал, чья рука поддержала его в трудную минуту, здесь обезличка ни к чему. И без всякого нажима, боже сохрани! Уголовный кодекс Сеня уважает, это, спасибо маме, у него в генах…
Ну, а когда Сеня прочно станет на ноги, тогда посмотрим, как Липочка, секретарша Главного, будет носик свой курносый воротить. Но тогда С. И. Пенкин, хоть в каждом глазу Липочки по крылатой ракете, и накрывают они цель с первого выстрела, будет вне пределов ее досягаемости. Выбирать он будет сам. Как там утверждает русская пословица? «По Сеньке — шапка»?.. Прекрасно! Вот и нужно подсуетиться, чтобы этот головной убор достался ему познатней и побогаче: «мисс Европа», «мисс Россия» или — на худой конец — «мисс Камчатка»…
Сеня с сожалением оборвал белокрылый полет фантазии, глубоко, взволнованно вздохнул, открыл чистую страницу и аккуратно вывел: «План демонтажа дома № 13 по улице Береговой».
…Утром, ровно в восемь, Пенкин, слегка робея, вошел в рабочий вагончик шестого участка. Три угрюмых загорелых мужика в замурзанных, видавших виды спецовках сидели рядком вдоль стены на грубо сколоченной некрашеной скамейке. Самый старший, с седыми кустистыми бровями, в газетной треуголке, лихо, как пилотка, сдвинутой набекрень, сосредоточенно шевеля губами, читал колонки объявлений в «Горской неделе». Цыганского вида парень, ощерив крупные, один к одному, белоснежные зубы с зажатой небрежно сигаретой, лениво резался в «очко» с мрачным рыжебородым напарником, которому, судя по всему, фортуна сегодня улыбаться не хотела.
У Сени при виде этой компании неприятно засосало под ложечкой и заныло в животе. Он запнулся на пороге о какой-то ящик, с грохотом пролетел оставшиеся метры до стола и, кое-как поймав равновесие, вдруг совершенно уж некстати осипшим голосом спросил:
— Можно?
Однако, никто, кроме седого в треуголке, не обратил на его шумное появление внимания. Отложив газету, «бровастый» поинтересовался:
— Не зашибся? Чего тебе, сынок?
— Я… Пенкин, Сеня. То есть, Семен Иванович. Кстати, имею н-направление. Вот…
— А-а, новый прораб! — почему-то обрадовался седой и зычно скомандовал: — Братва, па-адъем! — затем ловко выдернул ногой из-под стола табуретку, обмахнул ее рукавом и пригласил. — Милости просим, располагайтесь.
На ватных ногах Пенкин прошагал на свое новое место во главе стола, сел, положил перед собой заветную тетрадь, придвинул поближе разбитый телефон и достал, наконец, новенькую «Мицубиси». Братва с любопытством наблюдала за манипуляциями начальства. Пауза затягивалась, и Сеня, собравшись с духом, не поднимая глаз, хрипло произнес заготовленную накануне фразу:
— Разрешите объявить первую планерку открытой. Гм-м!.. — многозначительное «гм-м» должно было придать речи необходимые случаю вескость и солидность. — Нужно обсудить план демонтажа дома номер тринадцать по улице Береговой.
— Да чего там обсуждать, язык мозолить! — смуглый парень лихо сплюнул, и «бычок», описав дугу, вылетел за порожек вагончика. — Снести к дьяволу — и баста! Перекрытия выбить, а коробку тягачом сдернуть.
— Не шеборши, паря, — одернул товарища седой. — Не лезь поперек батьки в пекло. Семен Иванович, давайте наперед познакомимся. Все ж таки работать вместе. Моя, например, фамилия Шахов, Николай Андреевич, по специальности бульдозерист. Это — Амир Тагиров, водитель, ас, можно сказать. И — Константин Кринка, наш славный бомбардир, он же и крановщик.
— Очень приятно, — Сеня покраснел, обвел глазами бригаду и еще раз с чувством повторил. — Очень рад! Надеюсь, мы сработаемся, товарищи.
— И мы надеемся, — снова чему-то обрадовался Шахов. — Позвольте ввести вас в курс дела.
— И вводить неча, — встрял рыжий. — Айда, на месте и посмотрит.
— Дельное замечание, — кивнул Шахов. — Одно дело — на бумаге, — он насмешливо покосился на толстую прорабову тетрадь, — а когда своими глазами…
— Гм-м, — Пенкин поднялся, спрятал в портфель тетрадь и, выдержав паузу, раздумчиво произнес. — Что ж, проводите на объект.
Шахов метнулся к выходу, отшвырнул в угол злополучный ящик, дабы начальство еще раз не споткнулось в самом начале своего трудового пути, и ласково предупредил, пропуская вперед Пенкина:
— Семен Иваныч, осторожно! Здесь три ступеньки.
…Вид у дома был и впрямь неказистый: почерневший от старости, осевший набок, подмытый грунтовыми водами. Но о доме заботились: кто-то совеем недавно покрывал шифером крышу, подсыпал завалинку и отмыл до блеска окна. Рядом, прямо на чахлом газончике, подмяв молодую березку, разлаписто стоял гусеничный кран с привязанным к тросу внушительным чугунным шаром — молотом. У покореженного забора, набычась, пристроился обляпанный засохшими комьями дерна, видавший виды бульдозер.
Все остановились, задрав головы на конек крыши, изображавший не то морду, не то хвост какого-то сказочного зверя. Когда-то дом украшала, очевидно, затейливая резьба, судить о которой теперь можно было лишь по нескольким чудом уцелевшим растрескавшимся фрагментам.
— Хибаре этой годов триста, не меньше, — сказал рыжий Костя. — И еще столько же простоит: кедра — вечное дерево! Потемнел, да подмыло его малеха. Так угол поднять можно, пару венцов сменить — всего-то делов! А эти сразу — ломать!.. Мы, мол, тута гостиницу на двенадцать этажей сбацаем. И реставрюги чертовы с имя в одну дудку свистят: обыкновенный, слышь, пятистенок, ценности не имеет, чинить не будем!..
— Осядь, Криночка! — рассердился Шахов. — Не мути воду-то. Там люди поумней тебя сидят, специалисты, соображают, чего надо беречь, а чего — нет!
— Специалисты?!. — задохнулся Костя так, что его огненная борода словно бы побледнела. — Сосунки! Да я…
Поделиться книгой: