Память

За пять дней удалось не так уж и мало, учитывая, что время на прилет и отлет в эти пять дней входит. К уже перечисленному следует добавить и следующее: трехчасовая пешая экскурсия по старому Тбилиси, легендарные серные бани, имение князя Александра Чавчавадзе, целый зал картин Пиросмани в «городе любви» Сигнахи, вдумчивая дегустация на винном заводе Кахетии (теперь настоящее киндзмараули из самых любимых!), знаменитый «блошиный» рынок столицы, попытка попасть в вожделенный кукольный театр Резо Габриадзе (гастроли). Вместо театра визит в милое и уютное «кафе Габриадзе», которое, как утверждают, он оформил сам. И конечно, дождались того момента, когда ангел выплыл из сказочной башни театра на свой балкончик, ударил молоточком в колокол, отбив ровно то количество часов, что наступило тут, у нас внизу, и — уплывая назад в волшебные дверки — показал всем крылья, прижавшиеся по-детски к его спине.

Тбилиси, любовно и нежно обнимающий зеленоватую Куру, прекрасен. Ночью над городом парят выхваченные из тьмы храмы. Их подсвечивают на черном фоне гор и холмов, и они, как золотые свечи, горят над Тбилиси — с пылающими в темноте крестами!

Между тем днем хорошо видно, как катастрофически одряхлел старый город. За редкими благополучными исключениями, он в состоянии подробного разрушения и «физического» упадка. Будто бы больной перестал вставать с кровати. А ведь Тбилиси начал строиться с пятого века!

Зато прямо в центре столицы появилось несколько чрезвычайно ярких по архитектурному решению зданий. Как и великолепный тбилисский аэропорт, чем-то напоминающий пекинский, но, конечно, гораздо меньше.

Они прилетели сюда будто из будущего и, по-моему, здорово освежили древний город. Заслуга их появления принадлежит Саакашвили.

Он же, беглый Мишико, снес в центре столицы любимые тбилисцами теннисные корты начала ХХ века и построил роскошный административный дворец, тоже ультрасовременной архитектуры, где теперь, к счастью граждан, можно за пару часов решить все социально-бытовые вопросы — от покупки жилья до развода и прописки. Я уж не говорю, что и правда — полицейские участки просматриваются через стекла насквозь, как аквариумы... И это нам, «тертым» москвичам, так забавно! Вот и «неприятность» для всех, кто не любит Саакашвили так же, как я. Кстати, от экскурсоводов не раз услышал, что реставрация монастырей и старинных памятников архитектуры началась именно при прошлом президенте, а теперь как-то «затормозила». Хочу напомнить в этом месте особо чутким к политике, что Саакашвили — для меня лично — остается военным преступником и политическим провокатором, развязавшим подлейшую войну «08.08.08». Но я здесь пишу не про политику, а про то, что роднит не только Грузию и Россию.

Конечно же в Тбилиси на виду и творения «нашего» Зураба Церетели. Площадь Свободы украшает высокая белая колонна, которую венчает фигура святого Георгия на коне, отлитая словно из чистого золота. Она притягивает к себе солнечные лучи как магнитом. Пожалуй, лучшее творение плодовитого скульптора из тех, что я видел. А главное, здесь, в Грузии, его манера изображать лошадей и всадников смотрится намного органичнее, чем в центре Москвы, на Манежной и Поклонной. Видел и памятник героям фильма «Мимино», копия которого спряталась за забором дачи Церетели в писательском поселке Переделкино. И еще один памятник этого же автора, напоминающий тот, что давно стоит в Москве, на Тишинке, — совместное с А.Вознесенским детище, олицетворяющее русско-грузинскую дружбу в виде переплетенных букв двух алфавитов.

Была поездка на фуникулере — к самой высокой смотровой площадке над городом. Мимо захоронения А.Грибоедова. Кстати, в очаровательном имении князей Чавчавадзе, площадью 19 гектаров, с роскошным ботаническим парком, показали гостиную, в которой Грибоедов впервые читал «Горе от ума».

Про тбилисский фуникулер есть волнующая история. Построен он был до Октябрьской революции 1917 года крупной бельгийской компанией году в 1904-м, а впервые сломался в 2008-м. И что думаете? Та же бельгийская компания, узнав о случившемся, полностью и бесплатно фуникулер отремонтировала. А? Ну не шик?

И совершеннейшую правду сказали, что в Грузии можно смело пить воду из-под крана. Я пил ее здесь при сорокаградусной жаре из всех встречных фонтанчиков, колонок, родничков и не помню, когда пил воду вкуснее, включая пластиковые бутылочки всех сортов...

Четвертая

Начиная свои заметки о Грузии, не думал, что так трудно их будет завершить. Слишком многое хватает за рукав сказать и упомянуть.

Например, о форме старинных грузинских кирпичей, из которых возводились не только дома, но и стены крепостей и монастырей. И конечно, храмов. Эти кирпичи в два раза тоньше наших, у них нет острых боков. Они сглажены по краям. Но — как подумалось моей глупой гуманитарной головой — значит, все, что строилось из них, было почти вдвое крепче, чем из кирпичей, привычных для нас? Потому что больше уходило скрепляющего кирпичи раствора, делающего тем самым стены прочнее. Или чепуху горожу?

Также впервые узнал, что вино саперави — единственный в мире сорт вина, который делают из красного внутри винограда, не растущего более нигде, а только тут, на благодатной земле Грузии. Если бы я знал об этом раньше! Скажем, в студенческие годы! Неужели бы я поглощал это уникальное вино стаканами, поспешая тупо захмелеть, а не тянул бы изысканно и бесконечно, вытянув трубочкой губы гурмана?

А еще нам рассказали сами грузины, что окончания грузинских фамилий — на «швили», например, или на «дзе» — говорят о том, где родился человек, а это знание открывает грузину о грузине целый вагон зашифрованной информации. А буква «а» перед «швили», то есть «ашвили» (Саакашвили), указывает на присутствие в роду этих грузин иудейской крови. Впрочем, правда ли, сказать не могу.

И вообще, характер у грузин из далеких друг от друга земель так разнится, что трудно бывает поверить, будто это люди одной национальности. К тому же через Грузию проходил Великий шелковый путь, здесь встречались и, разумеется, смешивались нации и народы в таком великолепии этнических оттенков, что в итоге иного грузина лучше не скрести — можно потерять голову от результата! Вот почему так значительна здесь — плюс ко всему — роль православия и духовного самоопределения. Они, а не чистота крови скрепляет нации и народы куда как надежнее. Об этом говорит суровая и честная история! В том числе грузинская и русская.

В последний день пребывания услышал, что недавно в Грузии археологи откопали кувшин для приготовления вина, которому восемь тысяч лет до нашей эры! Но этого мало. По той смоле, что соскребли с кувшина, выяснилась потрясающая вещь и мировая сенсация среди виноделов — далекие предки грузин уже тогда умели не просто производить вино, но и смешивать разные сорта винограда, а значит — создавать новые вина! Говорят, французы сняли шляпу перед грузинами и признали их мировое лидерство на данном поприще. Если это так, тоже снимаю шляпу. И поднимаю бокал с киндзмараули за Грузию!

Чуть не забыл! Оказывается, только белое сухое вино можно пить, не боясь головной боли утром. А красное вечерком лучше интеллигентно выпивать не больше бокала. В последний вечер мы со старшим сынулей Георгием уговорили бутылец красного, и наутро я глотал анальгин. Правило педантично сработало!

Пятая

Но вот впечатление особенное. Не могу забыть его. В центре Тбилиси, вдоль туристических троп и просто у домов на старых улочках, часто встречаются люди, которых язык не поворачивается назвать нищими.

Пожилые грузинки в черных одеяниях похожи на княгинь. Видишь на черном только их заштрихованные тонкими морщинами загорелые лица, светлые, спокойные глаза и выставленные из одежд собранные в горстку ладони. Они не просят милостыню, не окликают прохожих, не причитают. Сидят молча, но так, что до меня дошло: это обращение не за подаянием, а за христианской помощью человеку, попавшему в затруднение. Молчаливое обращение к незнакомым за милосердием, которое не унижает ни просящего, ни дающего. А ведь это и есть продолжение молитвы, которую может слышать в себе любой человек всегда.

У меня в первый день отсутствовала местная валюта — лари, и, проходя мимо этих исполненных спокойного достоинства женщин, я делал вполне искренние извиняющиеся жесты, на что получал в ответ успокаивающие улыбки. Мне будто говорили: «ничего, ничего, не переживайте!» А одна так и сказала: «Все хорошо!» Я перевел для себя: ты понял меня, человек, а я понимаю тебя...

Везде, где мы побывали, у всех главных храмов Грузии обилие мусульман. В ночном и солнечном Тбилиси мусульмане повсюду, целыми семьями, с детьми. Видно, что в Грузии им спокойно и комфортно. Вообще, не заметил как-то межконфессионального и межнационального напряжения. К русским доброжелательность открытая: «О, из Москвы?!»

Видел, правда, один озадачивший эпизод в кафедральном соборе Светицховели: три молоденькие мусульманки устроили вполне себе селфи на фоне иконы Святой Троицы. Кстати, очевидно, что селфи среди мусульман — теперь тоже модная забава. Здесь в храмах разрешено фотографировать (кроме Джвари), и девчонки по очереди снимались на фоне иконы. Как на фоне «красивой картинки». Наверное, для них она экзотика. Как у нас говорят в таких случаях, и смех и грех! Прикинул — знаю ли сам, как вести себя в чужих храмах? Чтобы не стыдиться? И не ответил...

Столица Грузии, как в путину, нерестится такси! Такси, показалось, и создают основную массу автомобилей. Средняя цена поездки — пять лари, на наши около 150 рублей. Как тут ездят на авто — особая песня! Впечатление, что правил движения нет вообще, кто куда хочет, тот туда и сворачивает. Подобный ужас и хаос я впервые увидел в Дамаске. Грузины, конечно, и за рулем — джигиты. Но — увы, для Москвы это чудо! — все без разговоров уступают друг другу дорогу, пропускают на повороты-развороты, независимо от того, кто на чем «скачет» — на «майбахе» или на «хендай»! И невольно начинаешь видеть в этом броуновском движении логику. Машины меньше стоят в пробках! Попутно вспомнилось, как «быкуют» в Москве за баранкой даже дамы!

Дороги в центре не лучше, чем в Москве, — те же «амурские волны». Но!.. Возвращаясь из Телави в Тбилиси через перевал ночью, сначала ввинчиваясь вверх по крутому серпантину, а затем вкручиваясь вниз, обжигая глаза о встречные фары, выпрыгивающие из-за скобок поворотов, удивился тому, как хорошо здесь уложен асфальт! Гораздо лучше, чем в долине. И представилось, как работала дорожная техника в горных условиях! Эти громоздкие чугунные пузаны-катки и квадратные самосвалы — на крутых уклонах и изгибах! Сюда бы на пару месяцев постажироваться криворуким асфальтоукладчикам из Москвы!

Неизбежно комкая свои разнообразно-хаотичные впечатления — вернусь в первый вечер нашего пребывания в Грузии. Еще в Москве, до поездки, было решено посетить в Тбилиси ресторан, который снискал бы в столице славу образцовой национальной кухни. Ресторан этот, как и многие в Тбилиси, оказался семейным, старинным и находился в подвале с покатыми сводчатыми потолками из того самого «тонкого» кирпича, о котором я упоминал. И вот нас провели в отдельное помещение, усадили за большой круглый стол, а потом к нам подошел молодой человек, о котором, собственно, я и завел речь как об одном из самых сильных личных наблюдений, учитывая, между прочим, все, что написано выше.

Итак, к нам подошел невысокий, изящный молодой человек, и сразу же стало ясно, что мы в гостях у грузинского князя древнего рода, который намерен не обслужить нас, как официант, а принять как необычайно высоких гостей, которых впереди ждет аудиенция у самого царя этой земли, и этот юноша ясно понимает, как важна его личная миссия — не только подчеркнуть величие и достоинство своего царя, но и принять дорогих гостей на самом высшем уровне гостеприимства, не переходя при этом разделяющую нас дистанцию, которая обусловлена самим уровнем предстоящего приема и нашим статусом.

Никогда еще, посетив сотни ресторанов, и даже очень престижные, в том числе и отечественные, не встречал такого блестящего и безукоризненного обслуживания, как в этот вечер. И я догадался, наблюдая за юношей, что это не продуманная вышколенность, не благоприобретенная «техника», а что-то сродни популярной притче про английский газон: такой же, как у всех, да вот стригут его триста лет.

Я наблюдал за ним с восхищением, видя перед собой живой пример глубоко врожденного благородства и достоинства, настолько естественного и укорененного, что оно уже не замечало само себя, не нуждалось в представлении, а потому естественно дышало аристократизмом внутренней свободы. На мой взгляд, это был голос древней крови, и в утонченных чертах юноши эта кровь словно вспоминала свои пути, зримые и невидимые, но оставившие след в его изысканной и неброской красоте. И он, этот мальчик, был — древняя Грузия...

Два конфуза

Отец обожал шахматы. Много гроссмейстерских партий помнил наизусть, прочитал уйму литературы про великих шахматистов и рассказывал о них так, что это было интереснее любого детектива. У него был документ, официально подтверждающий, что он сделал ничью в сеансе одновременной игры с самим чемпионом мира Ботвинником! Это произошло в конце 50-х, когда отец учился в Москве, в аспирантуре Академии общественных наук при ЦК КПСС. Ботвинник приехал в академию и сражался один против двадцати, прохаживаясь вдоль составленных столов и делая по очереди свои ходы. Отцу единственному удалось сделать с ним ничью. Все остальные уже сдали свои партии и сгрудили головы над доской, где перворазрядник Георгий Куницын уперся и не отдавал победу. Болели, конечно, за «своего», против чемпиона.

Ничью потом праздновали как общий триумф!

Но не меньше любил папа и побороться на руках. Теперь это называется армрестлинг. До почтенного возраста «баловался» этой сугубо мужской забавой, не зная поражений.

Однако случились и в шахматах, и в борьбе на руках два непредвиденных конфуза. Я был их свидетелем.

Сначала — совершенно невероятное поражение «на руках». Тогда мы уже переехали из Тамбова в Москву. После аспирантуры отца взяли на работу в ЦК КПСС. Взяли туда и несколько человек с их курса, в том числе ближайшего друга отца по академии — Александра Михайлова (будущего литературоведа, проректора Литинститута, в перестройку — первого секретаря Московской писательской организации). Поселили их и еще несколько человек в одном доме на Ленинском проспекте. Позади был фронт, послевоенная разруха. Мирная жизнь и карьера только разворачивались очевидной мощью и красотой, а потому собирались друг у друга часто и гуляли от вселенской широты послевоенного победного счастья!

И вот, помню, сцепились в первый раз на руках отец и еще один цековский сосед, Юрий Фишевский, общий с Михайловым папин приятель. Совсем не богатырь мужичок. Даже очень с виду не силач: среднего росточка (против отцовских-то почти двух метров), мягенький такой, уютно кругленький, с добродушными ямочками на щеках... Отец р-раз его руку к столу — а она на какой-то фазе проигрывающей дуги вдруг встала и дальше ни-ни! Фишевский сидит, довольно посмеивается, и при этом видно, что и не напрягается совсем, в то время как отец аж побагровел от усилий и недоумения. Михайлов, дядя Саша, пришел в восторг от фантастических способностей Фишевского! Конечно, он уже раньше-то познал силищу отца и потому, подначивая, болел за «реваншиста»: «Давай, Юра! Отомсти ему за наши унижения!» И отцу: «Гоша, как тебе не совестно? Ты посмотри на Юру, он же меньше тебя в два раза! Сдавайся, Георгий, надо уметь проигрывать достойно!»

И тут вполне довольный Фишевский примиряюще говорит: «Гоша, не трать силы, дальше у меня рука не сгибается! После перелома не так срослась!» Это сообщение всех развеселило очень. Но больше всех Михайлова и дядю Юру, конечно. Отец был таким азартным, что остывал не сразу...

Ну а второе конфузное поражение, но в шахматах папа получил от Марка Семеновича Донского, знаменитого на весь мир кинорежиссера. Итальянцы, между прочим, именно его называли отцом их неореализма. С почтением и восторгом поминая его фильмы «Радуга» и «Мои университеты» (по трилогии М.Горького) как предтечу «нового итальянского» киноязыка.

Донской был значительно старше отца, но их удивительно искренние и совершенно откровенные отношения, вскипевшие почти мгновенно на чисто человеческой, явно взаимной симпатии, уравнивали возрастную разницу.

В шахматы Донской проигрывал отцу постоянно. И это его заводило к новым и новым попыткам взять реванш. Тут, как говорится, встретились два равновеликих азарта.

И вот однажды Донской подловил отца. Во время блицпартии с часами (пять минут на всю игру) отца оторвал важный звонок. Часы остановили, выровняв никелированные кнопки-рычажки. Донской, используя счастливую паузу, сосредоточил весь свой шахматный гений и, когда отец вернулся, быстро сделал коварный ход. Папа глубоко задумался, и это привело Донского в такой восторг, что он вскочил и, потирая руки, забегал вокруг стола, выкрикивая счастливым голосом: «Ну что?! Что?! Как вам мой ход?! А?! Это же гениально, а? Это гениально? Вижу, вижу — гениально! А-а-а, задумались! То-то! Какая блестящая западня, а, Георгий Иванович?» Отец взял фигуру и... его флажок упал...

Сколько потом отец ни пытался отыграться, ничего не вышло. Донской говорил одно и то же: «Не-ет, дорогой Георгий Иванович, нет! Хочу остаться победителем! Буду хвастаться, что последняя с Куницыным партия — за мной!»

И ведь сдержал слово Марк Семенович, не сыграл больше с отцом ни единой партии, оставив за собой последнее слово. Поступок режиссера, между прочим! Как считают итальянцы — великого...

Большая разница

19 февраля 2017 года, на 94-м году ушел из жизни академик Игорь Ростиславович Шафаревич. Выдающийся математик. И мыслитель трудного пути. Запомнил с ним один «личный» эпизод. Году в 87-м в «ЛГ» проводился «круглый стол», на который позвали Шафаревича, Юрия Афанасьева, экономиста-писателя Николая Шмелёва и еще несколько человек. Фамилии забыл. Наверняка помнит Светлана Селиванова (тогда член редколлегии «ЛГ»), которая и организовала эту встречу. И вот ровно в назначенный час, секунда в секунду, появляется Игорь Шафаревич. К слову, известность его в ту пору была широченная. Для многих он, бывший математик, успел стать настоящим авторитетом в сфере отечественной мысли.

Попозже пришли остальные участники. Кроме одного — Юрия Афанасьева. А именно он, по драматургии «стола», должен был возглавить «либеральный полюс» дискуссии. Афанасьев уже прославился своей формулировкой «послушно-агрессивное большинство», своим яростным антикоммунизмом, митинговой активностью. Пикантность его тогдашней славе придавало то, что совсем еще недавно Афанасьев был членом редколлегии журнала ЦК КПСС «Коммунист», проректором по учебной работе ВКШ при ЦК ВЛКСМ...

Селиванова и я оказались в идиотской ситуации: время идет, весь чай выпит, уважаемые люди как мальчишки ждут одного-единственного человека. Через полчаса унизительного сидения, особенно, конечно, для известного на весь мир профессора, членкора РАН, почетного члена престижных американских академий, Шафаревич встал и сказал, что, пожалуй, пора и домой. Мы вцепились в его рукава, я стал вновь названивать по телефону Афанасьеву (мобильных тогда не было, как дико для кого-то это ни прозвучит), телефон по-прежнему молчал... Афанасьев появился через 40 минут после прихода Шафаревича. Как звезда первейшей величины...

Я запомнил этот эпизод потому, что несуразное унижение, невольно пережитое мною за Шафаревича, воспринял почти как личное. Сам математик никак Афанасьеву своего отношения к случившемуся не выразил. Он был — Шафаревич — и внешне, и по сути утонченно аристократичен. И красив.

Юрий Афанасьев был тоже, как считали некоторые дамы, красив, но тут совпадения между ними заканчиваются...

Секрет

— Михал Иваныч, правду говорят, что вы с моей бабушкой Катериной пятьдесят шесть лет вместе прожили?

— Правду, Сергей Алексеевич, правду.

В электричке народу мало, эти двое сидят наискосок от меня, прижавшись друг к другу. Интересно, троллят они или всерьез так взаимно величаются?

— Как-то долго что-то, — говорит внук с подозрением.

— Надо, Алексеич, уметь выбрать женщину для жизни. — Дед обнимает весь в наклейках рюкзак внука, держа его на груди. — Я тебе свой секрет скажу. На Катерине я женился потому, что она ночью, как только я свою ногу приподымал, свою под нее тут же подкладывала, для мягкости. Даже если глубоко спала. Ключевое слово — «спала». Понял?

— Понял.

Встречный скорый ударил по окнам нежданной волной, в открытые форточки запенило внутрь ветер, взлохматило чубы. Встречный перекрыл солнце, и оно заполошно стало пересчитывать вагоны, бросая узкие полоски света в разрывы. Шум откатился. Вернулось солнце.

Внук сидел задумчивее, чем дед, подставивший вернувшемуся солнцу свое «чеховское», сказал бы я комплиментарно, лицо.

Они вышли, пошли по перрону. Дед — с пестрым рюкзаком за плечами, внук — сунув ему руку в ладонь, оба косолапили, как бывшие кавалеристы...

Мгновения с Бондаревым

Спросите сегодня: чем отличился перед «человечеством» Юрий Бондарев? — и не только молодые начнут чесать малообразованную репу. Найдутся постарше люди, помнящие имя, да не ведающие — а жив ли вообще Юрий Васильевич Бондарев, не так давно считавшийся едва ли не самым знаменитым из современных русских писателей, слывший могущественным «папой» в «литературном Ватикане»! Потеснивший в тень даже «матерого лиса» Сергея Владимировича Михалкова, заместителем которого числился в Союзе писателей РФ долгие годы и в 1989 году занявший добровольно освобожденное Михалковым «первое» кресло.

А ведь он автор таких прогремевших романов, как «Батальоны просят огня», «Тишина», «Горячий снег», трилогии «Берег» — «Выбор» — «Игра», философских «Мгновений» и многого еще. Я уж молчу об удачных фильмах по его сценариям: «Батальоны просят огня», «Тишина», «Горячий снег», о его участии в грандиозном международном кинопроекте о Второй мировой войне — «Освобождение». До сих пор этот фильм смотрится как откровение, хотя, когда вышел, подвергался эстетами критике. Время расставило акценты — сегодня это едва ли не самый величественный гимн советскому солдату, русскому многонациональному государству и Победе, рассказавший с почти документальной дотошностью, как все было на самом деле и кто на самом деле сломал хребет фашизму, спасая не только себя, но и весь мир. Ведь теперь это надо доказывать и на Западе, и дома.

Родился Юрий Васильевич Бондарев в 1924 году, в 2018-м ему исполнилось 94 года, и оставил он позади «заблудившуюся» свою легендарную славу. А может быть, временно они разминулись на трагическом переломе времен и еще обретут друг друга в будущем, когда уйдет едкий дым с «полей сражений» и тексты писателя Бондарева вновь очнутся, как от страшного сна...

У меня, как у многих, Бондарев свой. В 1985 году отца, Георгия Куницына, профессора Литинститута и Гнесинки, «готовили» и вели к посадке органы — вменялось «руководство антисоветской организацией». Его «пасла наружка», разговоры дома и по телефону прослушивались, почти каждый день люди в штатском нарочито останавливали его у институтов, где работал, в метро — «для проверки документов». И наконец, были задержаны и отвезены на Лубянку три человека из его постоянных слушателей — на многочасовой перекрестный допрос. А магнитофонные записи всех лекций, сделанные добровольцами, арестованы и изъяты. Перед этим событием были подвергнуты массированным проверкам институты, в которых он выступал с лекциями. С одной лишь целью: добиться «сдачи» Куницына органам самими «коллективами» — через «добровольные» доносы или клевету. К чести институтов — они на это не пошли. Были отправлены с Лубянки и из органов партконтроля запросы и в Союз писателей России — С.В. Михалкову и Ю.В. Бондареву. От них потребовали официальную бумагу, осуждающую «антипартийную и антисоветскую» деятельность Г.И. Куницына. И вот тут Юрий Бондарев, коммунист и патриот, Герой Соцтруда и всех госпремий, депутат и орденоносец, в начале 70-х, к слову, подписавший вместе со всеми, включая С.В. Михалкова, письмо в «Правду» против Солженицына и Сахарова, на этот раз вдруг ответил твердым «шиш!».

Куницына спасло, конечно, не это, но — поступок Бондарева был, и он отзывается неувядающей благодарностью в нашем «семейном» сердце.

Надо сказать, Бондарев — невысокий, по-юному легкий, сухопарый, острый, как чилийский перец, с живыми и жесткими глазами из-под актерски надвинутых бровей — заметно выделялся среди литературных начальников, в массе своей к семидесятым уже крепко «забуревших» и «осоловевших» от власти, глубоких финансовых ресурсов, «блатных» привилегий литфондовских распределителей, включая жилищно-автомобильные, курортно-пошивочные, а также от бесконечных загранкомандировок, дач и т.п. А если вспомнить тиражи книг «секретарской литературы»? Гонорары по кругу до пяти, шести, десяти раз за одну публикацию? Избранные многотомники? Это начиналась в литературе «эпоха упадка Рима»! Верховная, государственно-партийная власть, развращаясь сама, развращала достатком и литературных чиновников, а те в свою очередь развращали сам святой принцип творческого поведения: говори правду, служи совести — и будь что будет!

Мы, литературный молодняк семидесятых, по крайней мере, существенная часть «нового призыва», доверяли Бондареву больше, чем остальным. Конечно, «виноваты» были в этом и его фронтовая доблесть, и звонкая нравственная чистота литературных героев, и сдержанное достоинство отношения не только к высшей власти. Позже Юрий Бондарев, пожалуй, единственный из литературной верхушки — и я был тому свидетелем — подтвердил неслучайность нравственного к нему доверия. Это он первым сказал в 1986 году в стенах Кремля знаменитую свою фразу про горбачевскую перестройку — подняли, мол, самолет в воздух, а куда сажать, никто не знает! Я, как делегат того писательского съезда, слышал ее собственными ушами. И отлично помню, как вздрогнули и запереглядывались коллеги, «поймав» его образ! Очень скоро эта бондаревская метафора сполна оправдалась! Оправдалась трагически. И в 1994 году, награжденный Ельциным к 70-летию орденом Дружбы народов, Бондарев — первым в постсоветскую эпоху — отказывается от награды. Мол, какой орден Дружбы, если самой дружбы народов нет и в помине? Отказался в знак общего несогласия с проводимой политикой. «Наша свобода — это свобода плевка в свое прошлое, настоящее и будущее, в святое, неприкосновенное, чистое...»

Эти два поступка выделяют личную и писательскую честь Юрия Бондарева! Они отчасти спасают и общее, цеховое достоинство. Отчасти.

Конечно, не избежал и Бондарев искушения славой. Его властолюбие, ревнивое отношение к своему литературному имени бросались в глаза многим. Довелось однажды и мне столкнуться с этой его «хворью». Году, кажется, в 1987-м (я работал уже в «ЛГ») Бондарев позвонил члену редколлегии Светлане Селивановой. она остановила меня жестом — не уходи из кабинета — и вдруг, прикрыв ладонью трубку, шепнула: «Тебя кроет!» Я навострил уши и по репликам понял, что речь идет о последней публикации, в которой я, перечисляя крупных современных писателей, его имя не назвал. «Нетрезвый, по-моему, — шепчет Светлана. — Говорит, что последний русский в “ЛГ” скурвился, продался! Тебя имеет в виду!» Я вспомнил, что действительно пропустил его имя, конечно же случайно. Но смутила тогда серьезность его отношения к подобной чепухе. И еще — как он быстро и ловко подвел «идеологию» под мой ляп. Типа перекупили нашего паренька...

Посмеялись мы тогда с Селивановой над слабостью даже самых сильных мира сего, и, разумеется, я никогда больше вполне искренне не пропускал в «обоймах» имени Юрия Васильевича. Но изумление осталось, пусть и с юмористическим оттенком.

Где-то через год, в 1988-м, меня разыскала секретарь главного редактора «Литературной газеты». «Вас Бондарев к телефону!» — неспокойно сообщила она. Эта фраза сама по себе звучала как фанфары, будто из самых взбитых облаков высунулась рука и поманила пальцем. В писательской иерархии так тогда и было: Бондарев восседал на облацех. Я поспешил до трубки. Юрий Васильевич, однако, заговорил хорошо, мягко, по-отечески. Его предложение ко мне заключалось в том, чтобы я выступил на открытом секретариате СП РФ с анализом прозы и поэзии в еженедельнике «Литературная Россия» за весь 1987 год. Секретариат ожидался через месяц. Все, чем он ограничился в своем напутствии, — это: «говорите честно, как и обычно, нам нужен объективный анализ». Что скрывать, его слова и польстили, и обрадовали! Не кто-нибудь говорил — сам Бондарев! Я взял в газете отпуск за свой счет, приволок домой годовую подшивку «Литературной России» и... дезертировал из жизни до секретариата.

Кстати, за все время «бдения» никто ни разу так и не позвонил по поводу этого «бондаревского» заказа. Важное обстоятельство! Можно сказать, примета нового времени. Когда я отправился на Комсомольский проспект, д. 13, даже не знал, будут ли другие обозреватели, и вообще не представлял, как проходят подобные мероприятия, сколько человек в них участвуют. Подозревал, не меньше десяти. Но, войдя в актовый зал на втором этаже, ахнул: зал был битком! В одном только президиуме, во главе с Михалковым и Бондаревым, сидело не меньше десяти «живых классиков». В центре зала составлен — перпендикулярно президиуму — длиннющий стол для руководства «Литературной России», и его «обтекали» со всех сторон стулья и кресла для остальных участников обсуждения. Здесь первыми я разглядел знакомые лица «сорокалетних» во главе с А.Прохановым, С.Есиным, В.Личутиным, В.Крупиным, А.Афанасьевым, В.Мирневым, В.Гусевым и др. Тут же сверкали Звездами героя М.Алексеев, Е.Исаев, В.Карпов. Прохаживались Б.Можаев, Д.Жуков, В.Белов, В.Распутин, Ю.Кузнецов... И конечно, Михаил Колосов, тогдашний «именинник» обсуждаемого еженедельника. Когда подошел могутный, похожий на маленького богатыря Владимир Коробов, критик (между прочим, автор первой монографии о В.М. Шукшине), выяснилось, что про публицистику докладывать будет он, а про критику — Бондаренко. Короче, трио тезок.

Сергей Михалков открыл секретариат и — первым докладчиком неожиданно объявил меня. Получалось как бы автоматически, что тон всему разговору должен задавать начинающий. А я понятия не имел, чего тут от нас ожидают и каковы будут последствия для тех, кто напрягся сейчас за «редакционным» столом во главе с Михаилом Колосовым.

Я вышел на трибуну, окинул зал взглядом, понял, что никогда до сих пор сразу вместе не видел столько известных писателей «живьем», а Бондарев тем временем положил голову на ладонь упертой в стол руки, как бы выпав из чинного ряда президиума, и в таком неловком развороте приготовился слушать.

С опаской потрогал я исписанные в домашней «берлоге» страницы, колко осознал, что отступать некуда — как написалось, так написалось, — и «полетел» вниз головой к бетонному днищу предварительно осушенного «бассейна»... Хотели правду?

Вначале наступила тишина — зал понял, что будет «пролита кровь». Когда речь дошла до конкретных разборов и оценок — за столом «редакции» «Литературной России» послышались возгласы возмущения.

Я зашел на минное поле, и все с понятным любопытством принялись ждать, когда же случится публичный самоподрыв, а «бездыханное» тело вышвырнут из-за трибуны. Бондарев, так и не поменяв свою неловкую позу, продолжал с интересом вслушиваться, и по его лицу я прочитал короткую «телеграмму»: «Не дрейфь, все нормально!» Если честно, дрейфить было поздно. Но его глаза играли едва приметным весельем, и это меня бодрило.

«Старики», то есть литературные генералы, нервничали. Я «трепал» издание их товарища, Михаила Колосова, но в целом «классиков» раздражала дерзость самой тональности, в которой не чувствовалось привычной «старикам» взвешенности, умеренности оценок, никакого такого почтения к сединам. Мои симпатии были на стороне молодого писательского «призыва», я не скрывал этого, припирал к стенке конкретными примерами, публикациями, упрекая еженедельник в том, что присутствие талантливых «молодых» в «ЛР» не важная тенденция, а скорее случайность, в то время как «старики» давно сбрасывают в газету все, что не нашло места в более требовательных к качеству изданиях. А когда назвал их собрата, поэта Виктора Бокова, чуть ли не графоманом и подкрепил мнение убийственными, на мой взгляд, цитатами из опубликованных, как мне виделось, явно заказных, очевидно конъюнктурных виршей Виктора Бокова о партии, на которые «литературный молодняк» отозвался непочтительным смехом, — в зале началось движение и шум общего возбуждения. «Сорокалетние» хныкали от смеха, а «старики» посылали друг другу сигналы солидарности в «единодушном возмущении».

Бондарев, конечно, заметил, как побагровел Колосов, слышал недовольство «генералитета», но вел себя в высшей степени нейтрально. И именно это пугало обсуждаемых и укрепляло меня.

Надо сказать, с самого своего возникновения в 1963 году «Литературная Россия» не стала серьезной соперницей «Литературной газеты». В пику «ЛГ» из «ЛР» — пики не вышло. Слишком провинциально она выглядела в полиграфическом и содержательном исполнении — простушка против искушенной во всех смыслах мадам. Кто не мечтал опубликоваться в «Литературке» с ее-то гигантскими тиражами и авторитетом? Она была в литературном мире наподобие газеты «Правда», чьи материалы воспринимались как «генеральная линия», не меньше! И если не брали в «ЛГ», несли в «ЛР» — не пропадать же трудам! «ЛР» ценили за демократичность, но престиж и слава оставались за «Литературкой», как бы ни поносили ее главного редактора А.Б. Чаковского в писательских кулуарах. Порой совершенно справедливо.

Это извечное положение «ЛР» унижало Союз писателей России, чьим органом и был еженедельник. Его время от времени пытались «укрепить», но «второй» «Литературки» не выходило. Думаю, на волне перестройки, в том, 1988 году, Юрий Бондарев и решил «встряхнуть» газету, дабы вкачать в нее энергию наступавшего времени. С Михаилом Колосовым эту задачу Бондарев, видимо, считал невыполнимой. И вот сейчас, вспоминая ту давнюю историю с «ЛР», задумался: уж не специально ли он пригласил для обсуждения «Литературной России» обозревателя «Литгазеты», то есть меня? С эдаким «изящным», даже театральным подтекстом?

Но все эти поздние догадки не терзали душу, пока я стоял на высокой трибуне и довольно-таки простодушно размахивал критическим «кнутом» над годовой поэзией и прозой еженедельника «Литературная Россия».

Закончил я свое выступление под симфонический оркестр громкого одобрения и возмущения. Сел на стул и стал смотреть, как пробирается к трибуне, наклонив русую кудрявую голову, уже пунцовый Коробов, неся пачку исписанных листов в правой руке, как пук березовых веток.

Этими «ветками» Володя похлестал еженедельничек, но и попарил. А в целом продолжил заявленную мною критическую линию, но с более сбалансированным полемическим градусом. Бондаренко от нашего «общего» курса не отступил, и в итоге стало ясно, что решения по «ЛР» будут серьезные, «в духе перестройки».

В перерыве ко мне подошел прямой, как отставной полковник, Сергей Васильевич Викулов, тогдашний главный редактор «Нашего современника», проникновенно сжал руку и сказал: «Дай текст, напечатаем у себя. Только про Бокова давай уберем, Витю ты слишком! Он поэт. Ну, у всех бывают неудачи...»

После «бани» на секретариате в тот же день, вечером, позвонил Володя Бондаренко и не без горделивости поведал, что о нашем «погроме» в СП РФ сообщил «Голос Америки». Это уже — по тем мутным временам — была маленькая слава. Кроме удивления, какое ИМ дело до нашего посконного еженедельника «Литературная Россия», я ничего не почувствовал. Почти...

Статью в «Нашем современнике» напечатали. Даже больше — заказали обзор и следующего года. Я сделал. Напечатали и его. К слову, до сих пор радуюсь, что убрал из текста анализ неудачных стихов Виктора Бокова. Потому что с опозданием осознал, что это тот самый Боков, на чьи слова созданы легендарные русские песни «Оренбургский пуховый платок», «На побывку едет молодой моряк!», «Гляжу в поля просторные»... песни, которые люблю с детства! Тот Боков, чьи стихи зачастую воспринимались как народные. Вот стыд и урок! Да и позднее покаяние...

Закончилась «эпопея» с «Литературной Россией» обыденно и предсказуемо: М.Колосова с еженедельника сняли. Правда, до этого неприятного для редакции события еженедельник успел сделать два красноречивых жеста.

Сначала неизвестный литератор (под псевдонимом) напечатал целый разворот против нашего выступления на Комсомольском, в основном «навалившись» на меня, не стесняясь личных оскорблений и даже подозрений в холуйстве перед Бондаревым, а буквально через пару номеров «ЛР» опубликовала громкую, ставшую тогда знаменитой, статью Георгия Куницына о судьбах русского романа «Пришло ли времечко?», которую, кстати, поостереглась опубликовать прогрессивная «Литгазета».