Помоги проекту - поделись книгой:
…Две сотни турецких боевых галер 18 мая 1565 года закрыли солнце на просматриваемом с Мальты горизонте. Со стен сторожевых фортов Сент-Анджело и Сент-Эльмо раздались по три пушечных выстрела. Это не была жалкая попытка взять врага «на испуг», а условный сигнал, который подхватили орудия города Мдины и крепостей соседнего острова Гозо. Тревога, как и рассчитывал Ла Валет, привела в боевую готовность всех рыцарей и солдат, а мирных жителей – в состояние напряженного ожидания. Сказать, что повсюду началась полная суматоха, граничащая с сумасшествием, значит сказать очень мало. Но продолжалась она недолго. Рыцари и солдаты на бастионах стали спокойно проверять оружие и снаряжение. Моряки Биргу и Сенглеа выставили дозоры. Четкие и организованные действия гарнизона привели в чувство крестьян, и они потянулись к крепости, кто на ослах, кто на лошадях, со своим скарбом, запасами продовольствия, да и всеми домочадцами…
Ставший главнокомандующим магистр Ла Валет послал отряд кавалерии патрулировать вдоль берега и следить за турецким флотом. А также приказал отравить колодцы, что могут оказаться доступными врагу. Мощная цепь между фортом Сент-Анджело и Сенглеа перекрыла залив, а значит, и возможность атаки с моря. Правда, рыцари успели послать небольшое судно на Сицилию сообщить покровительствующему ордену вицекоролю о начале турецкой агрессии и необходимости подмоги…
История Великой осады так часто и в разных местах передавалась из уст в уста, переписывалась и пересказывалась, обрастала все новыми подробностями, правдивыми и вымышленными, что даже исследовательские труды ученых непохожи и противоречивы в деталях. Даже великий Вольтер со свойственной ему иронией высказался, что ничто на свете не известно так хорошо, как осада Мальты. Мы, разумеется, тоже не беремся судить, где правда, а где вымысел, и уж никак не претендуем на истину в последней инстанции. Расскажем только о признаваемых всеми фактах. Не будет преувеличением сказать, что туманная картина будущего рисовалась в те дни не только перед островитянами. За начавшейся осадой Мальты с волнением наблюдала вся Европа. Каждое утро в христианских церквях начиналось с молитвы за победу иоаннитов. Королева Англии Елизавета озвучила общую тревогу: «Если турки овладеют Мальтой, трудно предвидеть, какие опасности могут последовать для остальных христианских государств».
Еще задолго до начала военных действий Ла Валет предполагал, что османы пойдут с юго-востока со стороны залива Марсашлокка. Там же, возможно, и будет базироваться их флот. Но он не исключал вероятности наступления с северного берега бухты Мерсамшетт, соседствующей с Большой гаванью. Поэтому боеготовность и укомплектованность гарнизона форта Сент-Эльмо, выходящего на обе стороны, были крайне важны. Повседневный же состав гарнизона включал всего шесть рыцарей и шестьсот солдат, которыми командовал пьемонтец Луиджи Бролья. Великий магистр послал к нему заместителем молодого, но проверенного в схватках Хуана де Гуареса…
Предположения Ла Валета оказались верны. Уверенные в превосходстве османы не спешили, словно смаковали свой предстоящий реванш за былые поражения от госпитальеров. Подойдя к Мальте, они бросили якоря в удобной бухте на северо-западе острова и спокойно расположились на ночлег.
На рассвете, 19 мая, передовой отряд кораблей, войдя в гавань Мерсамшетт, тут же начал высадку десанта. Редкие пушечные выстрелы с берега, где орудия иоаннитов были наперечет, действовали как комариные укусы на многотысячный осиный рой. Высадка прошла почти беспрепятственно. Но это было только начало. Предстояло взять тот самый форт Сент-Эльмо – первую защитную линию мальтийцев. И самонадеянные турецкие янычары с ходу ринулись на штурм. Но осажденные довольно легко отбили первую атаку. Поостыв, турки оценили не такую уж простую для них диспозицию и начали устанавливать артиллерию для обстрела форта.
Проведя артподготовку, нападавшие сумели подобраться к самым стенам форта и вновь бросились на приступ. Как это в те времена происходило, мы неоднократно видели в художественных кинофильмах. Но почему-то у османов оказались коротковаты осадные лестницы, и им никак было не перемахнуть через стену. Готовые к нападению, вооруженные до зубов, прошедшие не через один в своей жизни штурм, воины вновь откатились назад, спасаясь от раскаленной смолы и града сыпавшихся на них камней…
Происходило ли все так на самом деле, мы можем судить только по орденским летописям и преданиям. Может быть, такой взгляд на события все же односторонен? Во всяком случае, Брайан Блуэ, английский исследователь мальтийской битвы и других орденских эпопей, справедливо замечает, что в многочисленной литературе на эту тему практически отсутствуют ссылки на турецкие источники. Видимо, поэтому в десятках исторических и литературных трудов рыцари непременно доблестны и героичны, а их противники хоть и добивались успехов, но не столько умением, сколько числом.
Однако, что есть, то есть, других источников и нам не дано. В конечном результате ведь сомневаться не приходится, историю вспять не повернуть, а детали сегодня скорее интересны для художественного видения. Поди определи сегодня: сто тысяч янычар атаковали Мальту или только сорок, как читаем мы в разных трудах. Однако соотношение защитников и нападавших, в любом случае, отличалось разительно. А, скажем, турецкий корсар и военачальник Драгут и «орденскими сторонниками» преподносится весьма достойно. Кстати, именно он сумел добиться того, что форт Сент-Эльмо все-таки перед турками не устоял. А в рыцарской среде нашелся и негативный, нетипичный пример поведения, о котором мы в целях соблюдения справедливости тоже расскажем. Поэтому вернемся к прерванному рассказу о великом противостоянии.
Форт Сент-Эльмо, строительство которого завершилось еще за двенадцать лет до описываемых событий, был хоть и небольшим по размерам, но достаточно мощным, хорошо оборудованным для защиты от нападения бастионом. И хотя его гарнизон на момент осады составляли только несколько рыцарей и чуть более шестисот солдат и ополченцев, задача перед нападавшим на них войском оказалась непростая. «Блицкрига» не получилось. Взятие форта, с которым османы надеялись расправиться дней за пять, затянулось на целый месяц. При этом под стенами крепости нашли свою погибель более восьми тысяч опытных турецких бойцов. Однако по порядку.
Ла Валет пытался со стороны помочь форту. Для этого на срочно возведенном валу форта Сент-Анджело установили два крупных дальнобойных орудия. Они повели огонь по турецким позициям вокруг гавани. В ответ вражеские пушки, для которых нашли удобную позицию, начали бить прямо внутрь форта Сент-Эльмо. Другая батарея стала обстреливать форт Сент-Анджело, пытаясь в первую очередь накрыть досаждавшие им орудия. Артиллерийская перестрелка продолжалась довольно долго. А тем временем положение осажденного гарнизона Сент-Эльмо становилось все хуже. После понесенных при штурме потерь и трехдневного артобстрела командир форта Луиджи Бролья вынужден был обратиться к Ла Валету с просьбой о подкреплении. Доставивший письмо испанец Ла Серда на словах обрисовал ситуацию еще драматичнее. Когда Ла Валет спросил рыцаря о том, сколько времени все-таки они смогут продержаться, тот ответил, что не более восьми дней.
Магистр пришел в ярость. Как же так? Форт достаточно укреплен, он это хорошо знает, три дня артобстрела не могут, не должны сломить боевого духа солдат, а тем более – рыцарей. Он гневно отчитывал посланца, кричал, что сам возглавит подкрепление и не допустит сдачи форта. Между тем Ла Валету уже было за семьдесят. Но никто из присутствующих при разговоре рыцарей не сомневался в его храбрости и умении сражаться. Однако великий магистр прекрасно понимал, что сейчас его место не на передовой. Осада будет затяжной, и очень важно стратегическое руководство, умелое распределение сил по месту и времени. На его призыв помочь братьям из Сент-Эльмо откликнулись полсотни рыцарей. С ними магистр отправил еще двести солдат под командованием шевалье де Мидрана.
На четвертый день турки усилили натиск. К ним тоже пришло подкрепление в лице губернатора Александрии Эль Люка Али, который прибыл на своих кораблях, с большим запасом снарядов и оружия. Каково же было удивление Мустафа-паши, когда он вдруг увидел своих воинов бегущими от стен крепости. Шевалье де Мидран вместе с прибывшим из Сицилии провансальским рыцарем Пьером де Массуэ Веркуарана, более известным как полковник Мас, организовал молниеносную вылазку свежими силами солдат, пробравшихся в крепость. Они сумели не только отогнать янычар, но и многих из них взять в плен. Довольный Ла Валет наблюдал за контратакой со стен Сент-Анджело. Теперь он не сомневался в состоянии боевого духа осажденных, в данной ситуации была не столько важна военная, сколько моральная победа над собой.
Получив небольшую передышку, рыцари ночью переправили на лодках раненых в госпиталь Биргу. Среди них оказался и Ла Серда, тот самый курьер, который докладывал великому магистру о безнадежном положении форта Сент-Эльмо. Легкораненый, он, видимо, рассчитывал переждать тяжелое время осады на больничной койке. Но устав ордена не допускал обращения в госпиталь в военное время, если рыцарь мог держаться на ногах. Так что отлеживаться «герою» пришлось в подземелье Сент-Анджело…
Великий магистр прекрасно осознавал, что потеря форта поставит под угрозу весь остров, в который госпитальерами было вложено так много и который ставил заслон османам на пути набегов в Европу. Рассчитывая на такое же понимание, он все посылал и посылал европейским государям и даже самому папе просьбы о поддержке. Но, кроме сицилийского вице-короля, так никто и не откликнулся. Да и тот для дальнейшей помощи требовал отправить ему с Мальты орденские галеры, будто и не было турецкой блокады. Так что рассчитывать госпитальерам приходилось только на себя.
В дискуссиях историков, старавшихся «объяснить необъяснимое», встречаются такие аргументы. Мол, неудачи турецкой армады на первоначальном этапе были вызваны тактическими разногласиями между командующим сухопутными войсками Мустафа-пашой и адмиралом турецкого флота Пиали. В результате чего оказался утерян эффект внезапности для нанесения удара по главным силам госпитальеров. Может быть, не стоило отдавать столько времени и сил небольшой крепости, а вообще ее обойти? Однако нельзя не согласиться и с другими доводами – и сам форт Сент-Эльмо, и полуостров Шиберрас, на котором он находился, имели стратегическое значение. Завладев ими, можно было прицельно обстреливать мальтийские крепости Биргу и Сенглеа. К тому же открывался безопасный путь для снабжения войск боеприпасами, продовольствием и всем необходимым. Далеко не везде упоминается и такой факт, о котором мы говорили, что сразу после начала турецкого наступления гарнизон форта получил подкрепление. Вице-король Сицилии дон Гарсиа де Толедо все же сдержал обещание и прислал на помощь испанских аркебузиров, роту которых сразу же отправили в Сент-Эльмо…
На следующее утро после успешной вылазки госпитальеров в Сент-Эльмо и других крепостях услышали привычные уже раскаты турецких орудийных залпов. Однако снаряды за крепостные стены не залетали, а корабельные орудия были направлены отнюдь не в сторону фортов. Это был торжествующий гром салюта. Вскоре за орудийным дымом и утренним туманом показались пятнадцать красавиц-галер. Флаги на реях показывали, что это эскадра прославленного корсара Драгута. По договоренности с турецким султаном Сулейманом, он торопился на помощь к Мустафа-паше и адмиралу Пиали.
Такой шаг был вполне объясним и логичен. Хотя масштабы боевых сил противников были абсолютно несопоставимы, разумеется, с огромным перевесом в пользу турок, те вынуждены были признать, что осада затягивается. А кто как не умные опытные командиры могут реализовать подавляющее преимущество в живой силе. И эта «неотложка» появилась в лице знаменитого пирата, который принял на себя руководство турецкими войсками. Началась дуэль выдержки и умов двух великих стратегов – Ла Валета и Драгута. Как порученец самого султана, он не стал терять времени даром и потребовал полный отчет о ходе штурма. Каково реальное положение дел неожиданно проиллюстрировало сообщение о гибели двухсот турецких солдат. Произошло это в результате молниеносной атаки двух мальтийской кавалерийских отрядов из Мдины и Биргу на лагерь противника у деревни Дингли. Подобная стычка с печальным для турок концом, как доложили Драгуту, была не первой. Он глубоко задумался, затем приступил к изучению диспозиции. Возможно, осада Сент-Эльмо, первым вставшим на пути армады, действительно не самое верное решение. Разумнее было бы сначала взять менее защищенные Мдину и остров Гозо…
Но сделанного не вернешь, все силы уже нацелены на форт. Его нужно полностью изолировать, распорядился Драгут, чтобы никаких подкреплений из Сент-Анджело, а тем более с Сицилии. Он расположил свой командный пункт прямо в траншее на холме Скиберрас. Находившуюся там батарею дополнили пятьюдесятью орудиями. Еще одну батарею разместили на мысе Тинье, чтобы обстреливать форт с севера. Следующей площадкой для мощных пушек стал мыс Виселиц, выходящий к Большой гавани. Такое мрачное название он получил из-за того, что на нем госпитальеры вешали пиратов и преступников. Отсюда легко простреливалось водное пространство, по которому лодки под покровом темноты пробирались из Сент-Анджело в Сент-Эльмо. Один из островных мысов, на котором новый военачальник приказал установить дополнительную артиллерию, с тех пор так и называют Драгут-пойнт. Развернули батареи и на другой стороне полуострова, где в наши дни находится форт Рикасолли. Таким образом, под контроль была взята вся Большая гавань. И начался невиданной силы массированный артобстрел непокорного форта…
Стволы орудий раскалились от беспрестанного, методичного огня. Солдаты глохли от грома канонады. Драгут же спокойно прохаживался по позициям, уверенный в эффективности избранной тактики. Стало ясно, что укрепления форта не смогут выдержать такой огневой мощи. Каждый новый залп крошил стеновые блоки, превращая их в пыль. Рискуя погибнуть, осажденные заделывали бреши, опасаясь даже поднять голову, чего только и поджидали турецкие стрелки. Редко кто из историков, изучавших Великую осаду, не приводил свидетельства ее участника, испанца Бальби да Корреджио. Он назвал Сент-Эльмо в дни штурма вулканом, окутанным клубами огня и дыма. Появился у осажденных еще один враг – жестокая летняя жара. Защитники крепости старались тут же хоронить всех погибших внутри форта. Но что было делать с трупами, упавшими со стен во рвы? Они разлагались, разнося вокруг удушающий смрад. Но этот же беспощадный «противник» был и у турок. К тому же в стане осаждающих началась дизентерия. Сработал замысел Ла Валета отравить прибрежные колодцы…
Но горстка изнуренных защитников форта все-таки дрогнула. В Биргу, где находился главный штаб госпитальеров, сумел незаметно переправиться на лодке шевалье Мидрана. Он доложил генеральному капитулу, что силы гарнизона на исходе и дальнейшее сопротивление невозможно. В храбрости и отваге этого рыцаря никто не сомневался, и большинство руководителей ордена готовы были смириться с потерей важного оборонительного бастиона.
Снова не согласился только великий магистр Жан Паризо де Ла Валет. Его мнение и оказалось решающим. Ни один мускул не дрогнул на мужественном лице шевалье Мидрана, услышавшего приказ защищать форт до последнего. Но когда он вернулся в Сент-Эльмо, среди рыцарей началось брожение. Рыцарская честь и авторитет великого магистра не позволяли им отказаться от выполнения приказа. Понимая, что они обречены на верную смерть, большинство рыцарей подписали письмо к Ла Валету: «…если вы хотите нашей гибели, мы готовы подняться на стены форта, вступить в бой с османами и с честью умереть в бою…»
Вряд ли Ла Валета мог кто-либо упрекнуть в черствости и безразличии к судьбам своих братьев. Но на карту было поставлено существование всего ордена, и верх взяли мудрость и самообладание главнокомандующего. Дождавшись ночи, он направляет в Сент-Эльмо опытных в ратных делах, авторитетных рыцарей, чтобы детально установить подлинную картину. Их решение можно назвать истинно рыцарским. Одиннадцать членов комиссии высказались за то, что крепость можно удерживать. Доказать это они решили лично встав во главе обороны, а гарнизон заменить свежими силами из Биргу. Нужно отдать должное и человечности великого магистра – в записке, которую он направил защитникам форта, каждому желающему позволялось покинуть Сент-Эльмо. Летописи утверждают, что таким поступком не унизил себя ни один рыцарь…
Как бы там ни было, но в начале лета турецкое войско наглухо заблокировало отчаянных защитников форта. Ни к ним, ни от них прорваться не было никакой возможности. Однако и самим туркам сделать это не удавалось, несмотря на методичное разрушение стен шквальным огнем артиллерии. Любой штурм янычар разбивался о каменную рыцарскую стойкость. Это приводило турок в бешенство, доводило до отчаяния и военачальников, и рядовых воинов. Непостижимое упорство защитников Сент-Эльмо произвело впечатление даже на видавшего виды Драгута. Форт практически разрушен, но не сдается, да еще и огрызается. Кавалерийский десант госпитальеров сумел уничтожить вражескую батарею на мысе Виселиц. Это снова открыло путь для переброски подкреплений на лодках.
Но редкая помощь из Биргу или Сент-Анджело, хоть и досаждала, но мало беспокоила Мустафа-пашу и других турецких военачальников. Больше всего они опасались прибытия крупных сил с Сицилии. Чтобы не пропустить корабли поддежки, если таковые появятся, Драгут потребовал, чтобы в Мальтийском проливе находились не менее сотни судов. А лодки с вооруженными солдатами должны патрулировать Большую гавань, и окончательно пресечь посылаемые по ночам подкрепления. Он также дал команду снова установить орудия на мысе Виселиц. Единственной связующей, но, увы, непрочной, нитью между главнокомандующим великим магистром и осажденными бойцами форта оставались мальтийские пловцы.
Турки же, решив, что уже ничто не способно спасти осажденных, в ночь на 10 июня пошли на решительный штурм. Однако и он не стал последним. Хоть как-то стараясь помочь своим братьям, рыцари вели артиллерийский огонь по агрессорам со стен Сент-Анджело. В меру сил отстреливались и сами осажденные. Историк Бальби напишет потом, что вспышки орудийных и ружейных залпов были такими яркими, что стало светло как днем. Можно было даже видеть все, что происходит в гавани, включая Сент-Анджело. Османы проводили атаку за атакой, но пройти не смогли. В ту ночь они недосчитались полутора тысяч солдат. Защитники предали земле шестьдесят героев. Казалось, что турецкую боевую машину заклинило, и она никогда не остановится. Штурм продолжался почти беспрерывно трое суток. Стало окончательно ясно, что только смерть может заставить иоаннитов покинуть почти разрушенные стены форта.
Но неожиданно бесстрастно наблюдавшая за событиями фортуна улыбнулась им. 18 июня Драгут и Мустафапаша разрабатывали план очередного штурма, когда рядом шлепнулось каменное ядро, пущенное из Сент-Анджело. Отлетевший осколок снаряда угодил главному «архитектору» атак прямо в правый глаз. Драгут рухнул на землю, кровь хлестала из глаз, из ушей, из носа. Мустафа-паша равнодушно посмотрел на агонизирующую фигуру, что мгновение назад была бесстрашным корсаром и военачальником, и приказал накрыть тело плащом…
Ла Валет узнал о гибели своего давнего врага от турецкого дезертира. А сами турки, казалось, впали в прострацию, армия практически оказалась деморализована. Погибшего полководца с воинскими почестями перевезли в Триполи, где он еще недавно был губернатором. Похоронили его в маленькой мечети, что находится у входа в порт. Неподалеку символически стоит триумфальная арка. Правда, сохранилась она еще с римских времен и посвящена победам Марка Аврелия. Личность же Драгута и его место в средиземноморских эпопеях Средневековья, конечно, больше всего интересуют арабских историков. Но оценки, как это часто бывает в современных суждениях о делах давно минувших дней, диаметрально противоположные. Например, когда институт Джихад, изучающий национально-освободительную борьбу ливийского народа, провел симпозиум «Драгут – страницы священной войны (джихад) в Средиземноморье», дискуссия на нем разгорелась нешуточная. Ливийский историк и писатель Али Мисурати отстаивал точку зрения, что память о Драгуте как о герое арабской борьбы против европейской экспансии и колонизации должна быть увековечена. Его же оппонент – председатель Общеарабского народного конгресса Омар эль-Хамди называл знаменитого корсара чужеземцем и османским наемником. Дескать, он не объединял арабов в великой борьбе, а, напротив, сеял между ними рознь и вражду. И главной его целью было – повсеместное турецкое господство.
Оставим эту волнующую арабских ученых тему им самим для дальнейших дискуссий. Во всяком случае, небольшой мусульманский храм в Триполи теперь широко известен как мечеть Драгута, ее отреставрировали и поддерживают в хорошем состоянии. А мы вернемся к прерванному рассказу о Великой мальтийской осаде.
Кольцо вокруг форта Сент-Эльмо все сжималось. В середине июня (год, как мы помним, был 1565-й) командующий турецкими сухопутными войсками Мустафа-паша сделал широкий жест. Он отправил к осажденным парламентера с предложением капитулировать, а в ответ обещал сохранить всем жизнь и предоставить возможность беспрепятственно покинуть крепость. Такой ход когда-то подействовал на почти уничтоженных защитников Родоса. Но в этот раз переговорщика встретили лишь отрывистые хлопки выстрелов. Тогда в дело вступил адмирал Пиали, он приказал максимально усилить артиллерийский огонь со своих кораблей. Бешеная артподготовка должна была облегчить новую атаку, на успех которой теперь твердо рассчитывал Мустафа-паша. На этот раз передовой отряд штурмующих составляли накурившиеся гашиша айялары. Этим исламским фанатикам было абсолютно все равно жить или погибнуть во имя Аллаха.
То, что даже первая атака безумных янычар была отбита, могло показаться чудом. Защитники же Сент-Эльмо выдержали еще почти неделю непрерывного натиска. Раненые, умирающие – все, кто еще мог хоть как-то держать оружие в руках, стояли на стенах или попросту лежали у бойниц. Наконец, утром 22 июня, ослабевший донельзя, немногочисленный гарнизон все-таки не сумел удержать форт. Ворвавшиеся в крепость взбешенные османы просто озверели и не оставляли в живых никого. Только никогда не забывающие о наживе близкие соратники корсара Драгута ухитрились уберечь от расправы нескольких рыцарей. Они знали, что госпитальеры всегда готовы дорого заплатить за своих попавших в плен братьев. В этот день родилась самая цитируемая всеми историками фраза Мустафа-паши. Абсолютно безрадостный, несмотря на долгожданную викторию, он осматривал превращенную в руины совсем небольшую, но сумевшую так долго держаться крепость. И когда взгляд его через простор гавани упал на видневшийся вдалеке форт Сент-Анджело, полководец произнес: «Боже! Если маленький сын стоил нам так дорого, какую цену придется платить за большого отца?»
«Большой отец» на следующее утро узнал цену турецкой ярости. К стенам форта Сент-Анджело прибило четыре креста с приколоченными к ним безголовыми телами рыцарей. Это Мустафа-паша приказал обезглавить погибших, и отправить иоаннитам по воде страшную посылку. О, времена, о, нравы! Ла Валет нашел достойный и не менее варварский ответ. Всем турецким военнопленным в Биргу и Сент-Анджело в тот же день отрубили головы. Этими ужасными «ядрами» зарядили две самые большие пушки. Команду «огонь» по турецким позициям отчеканил сам великий магистр.
Тем временем осада Мальты шла своим чередом. Вдохновленное первой, хоть и тяжелейшей, но все-таки победой, бесчисленное турецкое войско окружило город Биргу.
Действия османов продолжились по привычному для них сценарию. За свою смертоносную работу принялась артиллерия. Бастионы города, а также Сент-Анджело подверглись методичному, почти беспрерывному обстрелу. Передислоцируя армию, Мустафа-паша понимал, что его кораблям не пройти безнаказанно мимо форта с его тяжелыми, метко стреляющими орудиями. И тогда он придумал хитрый маневр – решил перетащить суда по суше. Несколько дней все имеющиеся в распоряжении турок рабы волоком перетаскивали галеры от бухты Мерсамшетт к закрытой от госпитальеров стороне холма Скиберрас. Там корабли вновь спускали в море и выстраивали для атаки на город Сенглеа и форт Сент-Микаэль. Нелегкая это была работа – восемьдесят судов проволокли по земле, прежде чем они попали в Большую гавань. Но, видно, недаром Мустафа-паша командовал сухопутными войсками, земля для него – дело привычное. Затем он перебазировал на холм Скиберрас и на высоты Коррадино самые грозные, тяжелые орудия. Оттуда новые цели просматривались лучше.
Госпитальеры тоже не сидели сложа руки. Ла Валет приказал соорудить в море перед Сенглеа палисад – существовало такое оборонительное сооружение в виде частокола из толстых заостренных сверху кольев. Они вколачивались в дно и скреплялись железными обручами. Палисад перегородил и залив Калькара. Тем самым создавалось труднопреодолимое препятствие с северной стороны Биргу. Свою традиционную бомбардировку турки повели в конце первой недели июля. Под обстрел взяли сразу четыре важных цели – Биргу, форты Сент-Анджело и Сент-Микаэль и защитные сооружения Сенглеа. Палисады, однако, стали серьезным препятствием для высадки войск.
Пришлось Мустафа-паше отправить к ним пловцов с топорами и кирками. Когда они уже начали валить колья, неожиданно появились юркие мальтийцы с ножами в зубах. В море они с детства чувствовали себя как рыба в воде. Рукопашная быстро завершилась позорным бегством, точнее, обратным заплывом турок. Причем многим еще пришлось помогать плыть получившим ранения, истекающим кровью товарищам. На следующий день османы снова попытались убрать острый частокол. На этот раз они прибегли к помощи канатов, которыми обвязали торчавшие бревна. Оставалось только свернуть их прямо с берега. Но ловкие мальтийцы, добровольные помощники рыцарей, снова совершили быстрый заплыв и перерезали канаты. Пришлось туркам смириться с дополнительной преградой и начинать атаковать.
15 июля на Сенглеа и Сент-Микаэль одновременно повели отряды губернатор Алжира Хассем и его подчиненный, лейтенант Канделисса. Его лодки первыми достигли палисада. Пытаясь пробраться сквозь него, турки оказались под яростным огнем мушкетов. Но Канделисса бросился в воду и поплыл к берегу, за ним устремились его солдаты. Не всем удалось добраться до городских стен, от пуль не спасали даже прикрывающие головы щиты. Однако доплывшим неожиданно повезло. В Сенглеа вдруг взорвался пороховой склад. Огромной силы взрыв снес часть бастиона. В образовавшуюся брешь и устремилось мокрое воинство. Ла Валет среагировал немедленно, он понял, что случайный взрыв может стоить ему потери города. По понтонному мосту, сооруженному заблаговременно из десятков лодок, из Биргу немедленно отправилось подкрепление. Командор Саногуэрра со своим отрядом сразу же вступил в бой и сумел изменить ситуацию. Чтобы не потерять достигнутого, наблюдавший за ходом битвы Мустафа-паша отправил на подмогу своим тысячный отряд янычар. Десять галер вдоль берега быстрым ходом пошли к Сенглеа. Но их остановил бешеный огонь батареи форта Сент-Анджело…
Пять часов тяжелейшего сражения обернулись для турок и алжирцев потерей трех тысяч человек. Памятуя о погибших братьях в Сент-Эльмо, пленных госпитальеры не брали. На какие только хитрости не шел Мустафа-паша! Через своих провокаторов он посулил мальтийцам справедливое правление, а если захотят – полную свободу. Для этого необходимо только прекратить поддерживать иоаннитов. Однако ненависть местных жителей Мальты к туркам была так велика, что итальянского солдата передавшего им «заманчивое» предложение, они, не раздумывая, повесили.
Ничего не оставалось туркам, кроме как прибегнуть к привычной тактике. Сохранившиеся записи современников свидетельствуют, что грохот турецких артобстрелов долетал даже до Сицилии. Жаждавший победы Мустафапаша сам возглавил атаку на Сенглеа и Сент-Микаэль. Адмирал Пиали тоже решил не отставать и повел войска на Биргу. Штурм начался 2 августа. Пять раз янычары бросались на стены Сент-Микаэля, и даже однажды сумели прорваться в форт. Но так и остались внутри навечно. Тогда турецкий главнокомандующий решил не губить напрасно своих людей и следующие пять дней вел беспрерывный артиллерийский обстрел городов. От стен Биргу и Сенглеа мало что осталось. То же происходило и с самими осажденными. Их становилось все меньше и меньше. Поэтому каждый и воевал, и трудился на заделке стен «за себя и за того парня».
Однако остановить разъяренного и упорного, как танк, Мустафа-пашу не могло ничто. И, возможно, у этого «фильма» был бы такой же неутешительный конец, как и в Сент-Эльмо. Но госпитальерам неожиданно и крупно повезло. Занятые передислокацией войск и организацией нового окружения, турки не заметили и пропустили в Биргу спешивший на помощь иоаннитам с Сицилии довольно крупный военный отряд. Вице-король все-таки внял настойчивым просьбам отчаявшихся мальтийцев. Отряд насчитывал сорок два рыцаря и тысячу аркебузиров. Учитывая несопоставимое соотношение сил атакующих и защищающихся и соответствующую эффективность их действий, можно было считать, что госпитальеры получили в подкрепление целую армию. Веселый перезвон городских церковных колоколен, оживление и откровенная радость характерно жестикулирующих рыцарей на крепостных стенах дали понять недоумевающим туркам, что у госпитальеров не все так плохо, как им бы хотелось.
Тем не менее ровно в середине лета и с моря, и с суши началось новое массированное наступление османов на все позиции иоаннитов. Ответом им были столь же дружные залпы, прореживающие ряды атакующих, как острые ножницы густые волосы. Эффектные кровавые эпизоды сменяли друг друга, словно в приключенческом кино. Несколько десятков аборигенов – мальтийских жителей, считавших своим долгом помогать рыцарям, вплавь добрались до галер, с которых ушел на сушу турецкий десант, и, как кур, перерезали всех оставленных охранников. Рыцари тем временем дали десанту достойный отпор.
Осада затягивалась на неопределенное время. И тогда янычары, «как нормальные герои» пошли в обход главных защитных сооружений. Была отобрана тысяча лучших воинов, которые на десяти галерах обогнули остров с юга, где форт Сент-Анджело был менее всего укреплен. Быстрый, хитроумный маневр Мустафа-паши давал ему шанс одним ударом решить исход войны в свою пользу. Но на каждую хитрость всегда найдется ответная. А профессиональный турецкий военачальник недооценил воинское искусство главы ордена Святого Иоанна. Как раз на случай обхода Ла Валет оставил в засаде и замаскировал у южного подножия форта молчавшую несмотря ни на что артиллерийскую батарею. Ее командующий французский рыцарь де Гираль даже глазам своим не поверил, когда увидел, как в расставленную мышеловку добровольно заползают «турецкие мышки». Терпеливо выждав и подпустив галеры ярдов на двести, де Гираль в упор расстрелял вражеские корабли одним залпом из всех орудий. Только одно судно из десяти смогло удержаться на плаву, остальные, вместе со всей красой султанского воинства, нашли свою могилу на морском дне у мальтийского форта Святого Ангела.
Разъяренный Мустафа-паша, сдерживая гнев, решил следующий штурм тщательно подготовить. Пять дней не смолкала оглушительная канонада, все имевшиеся у османов орудия крушили стены и оборонительные редуты Биргу. 7 августа янычары ринулись на штурм. Пожалуй, это был решающий момент исторической схватки. Может быть, потому, что мы так далеки от тех событий, меня постоянно тянет на киносравнения. Наверняка многие помнят легендарный фильм братьев Васильевых «Чапаев». Как наступающая огромной колонной белая гвардия под яростным огнем десятками теряла бойцов, но, не дрогнув, механически смыкала стройные ряды и продолжала двигаться вперед. Вот так и турецкая «боевая машина» шаг за шагом продвигалась к стенам города, невзирая на огромные потери. Но защитники города не отступали ни на шаг. Рукопашный бой разгорался почти в каждой зияющей стеновой пробоине…
Однако, как это уже часто случалось в «схватке гигантов», решающую роль сыграла не сила, а ум. В Мдине стоял и терпеливо не вступал в борьбу небольшой резервный отряд рыцарей, внимательно наблюдавших за разворачивающимися событиями. Увидев, что в бой брошены последние турецкие наличные силы, они провели мгновенный бросок в тыл противника. Рыцари беспрепятственно сожгли и разграбили оставленный вражеский лагерь со всеми его запасами продовольствия, амуниции и вооружения. Это вызвало шок у турецкого генералитета. Между адмиралом Пиали и Мустафа-пашой начались разногласия и споры. Адмирал настаивал на возвращении в Стамбул, пока не начался сезон осенних штормов. Сухопутный главнокомандующий в глубине души тоже сознавал, что победа буквально уплыла из рук, а длительная осада, всегда приводившая его к успеху, продолжаться не может. Еще неизвестно, кто первым ее не выдержит, ведь без продовольствия их шансы уравниваются.
Отказываясь верить в то, что его многотысячную армию отборных янычар сумела остановить горстка госпитальеров, Мустафа-паша затеял очередную отчаянную штурмовую атаку на Биргу. А в гарнизоне защитников дела обстояли тоже нелучшим образом – госпитали переполнены ранеными, еда и питье – на исходе, одежда и обувь изодраны, запасов практически нет. Но Ла Валет чувствовал, что чаша воинской удачи склоняется на их сторону, однако понимал – нужен какой-то шаг, который поднимет измученных людей на «последний, решительный». И тогда он сам встал на стену рядом с рыцарями и ополченцами. Раненный в ногу, он не внял увещеваниям своего оруженосца отправиться в госпиталь. Его ответ тоже стал исторической цитатой. Направив руку в сторону османского флага, великий магистр произнес: «Я никогда не покину моих солдат, пока эти знамена развеваются над Мальтой».
Предчувствие не обмануло Ла Валета. Госпожа-удача продолжала оставаться для них доброй. Вице-король Сицилии дон Гарсиа де Толедо, который благоволил к защитникам Мальты и уже дважды присылал им подкрепление, на этот раз лично возглавил восьмитысячный десант. 6 сентября он высадился на северо-восточном побережье острова. Это стало последним ударом для разрывающихся в сомнениях турецких военачальников. Символом торжества Христовой веры и веры рыцарского духа стал факт, что через два дня, в наступивший праздник Рождества Богородицы, осада Мальты была снята. Такое тяжелое для себя решение Мустафа-паша и адмирал Пиали приняли невзирая на то, что число их воинов все еще более чем вдвое превосходило силы осажденных, даже вместе с прибывшим подкреплением. Но турецкие военачальники все-таки сумели сделать очень важный для себя стратегический ход. Прежде чем повернуть армию к берегам Босфора, они известили султана о своем поражении. Пока остатки турецкого войска добирались до Стамбула, гнев Сулеймана Великолепного слегка поостыл, и головы Мустафа-паши и Пиали остались на плечах.
А над развалинами города Биргу гремел набат колоколов церкви Святого Лаврентия. Победный звон несся и над лежавшими в руинах фортами Сент-Эльмо и Сент-Анджело, над всем спасенным островом. «Я
Глава Османской империи Сулейман Великолепный так и не сумел покорить Мальту. Сделать это смог лишь два с лишним века спустя единоверец рыцарей Наполеон Бонапарт, жаждущий завоевать не только маленький остров, но и весь мир. Император не хотел прощать рыцарям, разумеется уже иным, и другому же великому магистру ордена госпитальеров, тот факт, что они не одобрили пришедших с ним революционных перемен во Франции. Они посмели принимать у себя бежавших из страны противников империи и назначать их на высокие посты. Эти госпитальеры готовы отдать остров кому угодно, только не ему, даже воюющим с ним Англии или России. Не бывать тому…
8 июня 1798 года флот Бонапарта показался на мальтийском горизонте. «
Наполеон знал – сделать это не составит большого труда. Ему было доподлинно известно, что остров готовилась оборонять лишь горстка из трехсот рыцарей, большинство из которых не держали в руках оружия много лет. Четверть из них составляли больные и старики. Один из них, восьмидесятилетний бальи де Тинье, когда началась осада, прикажет вынести себя на носилках на крепостную стену: во время битвы офицер должен быть на поле боя. Такого же возраста, если не старше, были и пушки. Канониры, некоторым из которых ни разу в жизни не доводилось стрелять, с ужасом смотрели на отсыревший порох. Несколько французов-рыцарей заявили, что они «отказываются воевать с оружием в руках против своей родины». Да и других ополченцев сама мысль о том, что им предстоит сражаться с прославленной, непобедимой армией, приводила в состояние шока.
Позже Бонапарт напишет в мемуарах: «
Многие рыцари оказались достойны памяти отцаоснователя ордена. Некто Лорас предпринял отчаянную вылазку против наступавшего неприятеля. Командор Томмази удерживал позиции с почти безоружным отрядом. Отчаянно сражался раненный в руку шевалье О’Хара, ставший русским поверенным в делах на Мальте… Но в Валлетте началась паника. Местные мальтийцы на этот раз никак не могли взять в толк, почему должны умирать, сражаясь против тех, с кем, собственно, никогда и не ссорились. «Из-за каждой двери можно было услышать плач женщин, проклинающих и французов, и великого магистра», – писал очевидец. Звонили колокола. По улицам столицы прошла рыдающая толпа, над которой, покачиваясь, как на волнах, плыла фигура защитника острова – апостола Павла. Уже совсем поздно вечером во Дворце Великих Магистров появилась группа высокопоставленных мальтийских дворян. А незадолго перед этим было получено известие – разъяренный народ, набросившись на четырех рыцарей, предал их мучительной смерти… Бальи требовали немедленно повесить пришедших во дворец делегатов как зачинщиков смуты. Гомпеш ответил: «Вешают грабителей и убийц. Депутатов нации, которая может все потерять и ничего не приобретет в войне, следует выслушать…»
11 июня те, кто еще продолжал сопротивляться, покинули боевые позиции. Гомпеш решил сдаться. Над фортами Сент-Эльмо и Рикасолли поднялись белые флаги. Соглашение о двадцатичетырехчасовом перемирии было подписано в зале заседаний орденского капитула быстро. Дальнейшие переговоры велись уже на борту французского «Орьяна». Гомпеш отправил на них четырех рыцарей и четырех мальтийцев. Штормило, и посланники ордена, преодолев три мили по бушующему морю, едва держались на ногах. Впрочем, их никто особенно и не ждал. Бонапарта подняли из постели – час был уже поздний. Он, не глядя, подписал статьи договора о капитуляции. Да и о чем было, собственно, спорить? «Вы можете делать сколько угодно оговорок, – сказал он. – А мы ликвидируем их несколькими залпами пушек…»
Дело было сделано – рыцарская Мальта перешла под суверенитет республики. Кавалерам-французам было дозволено вернуться на родину – причем их ожидала не только трогательная встреча с «отеческими пенатами», но и ежегодная пенсия в 700 франков. Прочих иноземцев постигла куда более печальная участь – все священники-иностранцы, кроме епископа, были изгнаны с острова; церкви закрыты. Осталось лишь по одной на каждый приход. Осколки орденских гербов валялись на улицах, носящих новые революционные названия, хрустели под ногами бонапартовых гренадеров-мародеров. Они буквально выметали из дворцов и храмов все, что представляло хоть какую-то ценность. Современные мальтийские ученые скрупулезно подсчитали: французы вывезли с острова 972 840 книг. В целом, награбленное оценено в 27 239 520 мальтийских лир. Не пощадили и реликвии собора Святого Иоанна – все восемь веков существования ордена в одночасье обратились в тлен…
На Мальте царило смятение. Все, что казалось незыблемым, было низвергнуто узурпаторами. Рыцарские титулы упразднены. Да что там – за неделю, проведенную на острове, Бонапарт успел даже праздник новый ввести – вместо чтимого мальтийцами дня памяти апостолов Петра и Павла приказал отмечать день взятия Бастилии…
Негодовала вся Европа. Если нынешние исследователи склонны видеть в решении великого магистра скорее политическую мудрость, нежели трусость, то его современникам виделось одно: барон Фердинанд фон Гомпеш попросту сдал Бонапарту остров. Сам же удрал на австрийском судне в Триест, откуда принялся трубить о том, что, рискуя собственной жизнью, спас три христианские святыни – кусок креста, на котором был распят Иисус, десницу Иоанна Крестителя и чудотворную икону. Означенная «доблесть» нимало, впрочем, не помогла магистру: все в один голос требовали лишить изменника сана. Старый немецкий рыцарь, князь Хайтерсхайм в сердцах заявил, что считает сдачу Мальты личным оскорблением и требует публично судить магистра. Неаполитанский король объявил мальтийского посланника персоной нон грата и повелел удалить орденский герб с рыцарской резиденции. Сдержанный венский двор посланника оставил, однако конфисковал все имущество и земли ордена. Да что там – сам папа римский Пий VI публично заявил, что дела иоаннитов его больше не интересуют…
Впрочем, история все расставила по местам. И в наши дни Мальтийский Орден является суверенным государством с экстерриториальным статусом. Он размещается… в двух итальянских особняках – большой вилле на Авентинском холме и старинном дворце на улице Кондотти в Риме. Это самый невероятный субъект международного права без территории, но с гербом, флагом и конституцией. И поверьте, если бы вы обладали паспортом этого государства, перед вами были бы открыты любые границы. По своему статусу данный документ негласно стоит даже выше дипломатического паспорта и вызывает у пограничников почтеннейший трепет, значительно больший, чем описывал когда-то Маяковский.
А когда гуляешь по узким улочкам каменной Валлетты, кажется, что машина времени забросила тебя из двадцать первого века – в шестнадцатый. Перефразируя поэта, здесь каждый камень рыцарей помнит. О них здесь поведают в любом музее. В строгом кафедральном соборе покажут – вот там они, захоронены под полом… и хотя сейчас их потомки живут в основном за счет пожертвований и продажи сувениров и почтовых марок (кстати, очень ценящихся в среде филателистов), поговаривают, что по степени политического веса, финансовой мощи, участию в гуманитарной и образовательной деятельности – словом, по реальному могуществу почти мифическое рыцарское государство превосходит возможности крупнейших мировых держав. Поистине, старине Ла Валету, было бы чем гордиться.
Победа при Лепанто
Крупнейшая морская битва XVI века не только положила конец турецкому превосходству в Средиземном море, но и поставила под сомнение известное выражение
Европа ликовала. Победу над Турцией одержала созданная папой Пием V Священная лига, в которую вошли сам понтифик, Испания, Португалия, Мальтийский Орден, Венеция, Генуя, Сицилия, Неаполь, Савойя, Тоскана и некоторые другие государства. Все они воспринимали эту викторию не просто как военную, а как победу христианства над исламом. Продолжая линию искусства, связанную с этим сражением, скажем, что великий итальянский живописец Вечеллио Тициан создает в его честь картину «Испания, пришедшая на помощь религии». На ней испанский король Филипп II олицетворяет орудие неба, карающее неверных и еретиков. Еще немало талантливых художников развернут морскую баталию при Лепанто на своих грандиозных полотнах. Два из них, кисти Паоло Веронезе и Андреа Вичентино, можно увидеть во Дворце дожей в Венеции. Крупнейший испанский поэт того времени Фернандо де Эррера пишет восторженную «Песнь о победе при Лепанто».
Даже воспитуемый в протестантизме малолетний сын Марии Стюарт, будущий шотландский, а потом и английский король Яков, посвящает торжествующей битве свою поэму. Ее издание в 1591 году вызвало нешуточный конфликт короля с шотландской кальвинистской церковью. Она заявила, что «
Следующий факт еще более поразителен. Да, это было поистине «литературное» сражение. Ведь дон Хуан Австрийский не кто иной, как «Дон Жуан (Хуан)» – реальный прототип знаменитого покорителя женских сердец. Удивительно только, что «Дон Жуана» написал не Сервантес. Ведь они оба участвовали в нашумевшей баталии, и будущий писатель был подчиненным будущего литературного героя. Однако совсем другой, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», прославил первого, но какие имена возвели на пьедестал второго!
Триумфатор Лепанто, незаурядный полководец, генералиссимус и даже какое-то время король Туниса, дон Хуан Австрийский прожил всего тридцать один год. Но на разных языках остался в веках, прежде всего, как вольнодумец и великий соблазнитель. Таким на зависть мужчинам его сделали гениальные немцы Фридрих Шиллер и Эрнст Гофман, россиянин Александр Пушкин, англичанин Джордж Байрон, французы Жан Батист Мольер, Проспер Мериме, Жорж Санд, итальянец Карло Гольдони… Даже сегодняшний президент Украины Виктор Ющенко может гордиться, ведь его землячка Леся Украинка создала драматическую поэму «Камiнний господар» на чистой «державной мове». Правда, Гилберт Честертон в балладе «Лепанто» все же на первое место поставит боевое искусство Хуана Австрийского, назвав его «последним рыцарем Европы».
Но как в этом мире все переплетено! До нас дошло подлинное высказывание дона Хуана о том, что он убил бы себя, если бы ему удалось встретить человека, любившего славу и женщин столь же страстно, как и он сам. Единственным проигрышем, постигшим его на пути завоевания славы (или женщин), была неудавшаяся попытка освобождения из английской тюрьмы все той же шотландской королевы Марии Стюарт, по слухам не равнодушной к его чарам. Брак с ней дал бы ему шанс получить шотландскую корону, а значит, возможно, лишить трона сына Марии – Якова, восторгавшегося в детстве боевыми подвигами дона Хуана. Просто клубок хитросплетений! Но злодейкасудьба творила историю по своим правилам. Она прервала его далеко идущие планы, пустив в ход чуму, жертвой которой и стал знаменитый повеса в 1578 году.
Однако битва со столь известными участниками сама заслуживает отдельного рассказа. В 1565 году громкое поражение султана Сулеймана Великолепного у берегов Мальты, все лето осаждавшего рыцарский остров, на какое-то время приостановило разгул турецкого флота в Средиземном море. Короткую передышку римский папа Пий V постарался максимально использовать для создания оборонительного союза, получившего название Священная лига. Для общего святого дела понтифику даже удалось примирить извечных торговых соперников – Венецию и Геную. Вместе с Испанией, папским государством, другими участниками содружества они собрали огромный флот, главнокомандующим которого и назначили двадцатичетырехлетнего дона Хуана Австрийского. Выбор папы был отнюдь не случаен. С шестнадцати лет юный Хуан, которого за год до смерти официально признал родной отец, неоднократно участвовал в походах испанского флота против турок и пиратов. Уже тогда он поражал опытных мореходов отчаянной смелостью, которая в то же время сочеталась с мудрой рассудительностью и точностью в принятии решений.
Борьба между морскими державами за господство в Средиземном море разворачивалась с новой силой. В 1570 году турецкий султан Селим II развязал Кипрскую войну, желая захватить солнечный остров и уже оттуда совершать набеги к берегам Италии и Испании. 17 сентября 1571 года христианская армада более чем из двух с половиной сотен кораблей с пятидесятитысячным экипажем и тридцатью тысячами рыцарей и солдат на бортах взяла направление к острову Корфу. Прибыв туда, участники похода узнают о зверствах османов на Кипре. Взяв последний очаг обороны острова – город Фамагусту, турки жестоко убили всех оставшихся в живых его защитников. Так они решили отомстить за былое поражение на Мальте. Но эта кровавая расправа оказалась не последним неприятным известием, полученным рыцарями. На помощь к огромному и без того турецкому флоту шел самый известный после Драгута пират и работорговец, бей Алжира Улуг-Али. Он тоже решил поживиться богатыми христианскими трофеями.
Молодой главнокомандующий дон Хуан хорошо понимает, что предотвратить усиление османского флота кораблями нового союзника можно только немедленным началом сражения. Рассчитывая на скорейшую встречу с врагом, корабли Священной лиги в ночь с 6 на 7 октября ушли от Корфу в море по направлению к Лепанто. Однако и измотанные предыдущими боями турки, хоть и не желали немедленного столкновения, но, зная о приближающейся христианской армаде, хотели использовать фактор внезапности. Командующий турецким флотом Муэзин-Заде-Али (Али-паша) разворачивает свои галеры на запад, к Патрасскому заливу Ионического моря, где происходило и еще произойдет не одно крупное сражение. Там, у мыса Скрофа, неподалеку от крепости Лепанто, и состоялась величайшая морская битва в истории Средиземноморья.
Многие историки подчеркивают: насколько ее в тот момент желали христиане, настолько же не хотели мусульмане. Корабли Османской империи уже более шести месяцев бороздили морские просторы. Войска понесли немалые потери в прибрежных осадных сражениях. Особенно нуждался турецкий флот в новых абордажных отрядах. На галерах же Священной лиги находились прекрасно подготовленные, хорошо вооруженные, а главное, не обессиленные боями войска, во главе с лучшими в ту пору воинами Европы – испанцами. Но, повинуясь велению султана, Али-паша пошел навстречу флоту ненавистных христиан.
Даже боевое построение кораблей противников было символичным. Не берусь судить, насколько оно было оправданным в тактическом отношении. Но около трехсот турецких боевых галер и вспомогательных судов выстроились полумесяцем. Напротив них в форме латинского креста встали корабли Священной лиги. Залп с флагманского корабля османов возвестил о начале битвы. На мачту взлетел зеленый мусульманский штандарт с изображением полумесяца. Флагман Священной лиги, по общепринятому ритуалу, ответил двумя выстрелами…
Статистика в различных источниках расходится в определении количества боевых кораблей противников. Однако в среднем каждая из сторон имела их около трех сотен. Число галер было примерно одинаковым, но у турков было больше галиотов, а союзники превосходили галеасами. Построенные по одному принципу совмещения гребли с парусами, суда отличались лишь размерами или, по морской терминологии, – водоизмещением, глубиной посадки, влияющей на скорость и маневренность, количеством мачт, а главное – орудий. Кстати, венецианцы в сражении при Лепанто впервые ввели галеасы в практику морского боя. Этот корабль был достаточно крупным – длиной до восьмидесяти и шириной около девяти метров. Он имел один ряд вёсел и три мачты с косыми парусами. Галеас мог вместить до восьмисот человек (чего, конечно, не было в этом бою), семьдесят пушек и имел надводный таран. Словом, «аппарат» для того времени – серьезный. Европейцы сумели создать своим судам и другие качественные преимущества. Они сгладили галерам носы и укрепили на них щиты и траверсы. Мощь союзнической судовой артиллерии также превосходила османскую. Кроме того, все солдаты под началом дона Хуана получили не только огнестрельное оружие, но и добротное защитное снаряжение. Али-паша же мог рассчитывать лишь на две с половиной тысячи аркебузиров, остальные были вооружены только луками…
Словом, предпосылки для победы союзного флота были основательные. Но бой есть бой, точно предсказать его результат мог разве что Господь Бог. Когда закончилось построение, в центре турецкой армады стояли девяносто галер и пять галиотов, ведомые флагманом самого Алипаши. На правом крыле ждали сигнала суда правителя Александрии Мегмета-Сирокко, слева выстроилась почти сотня кораблей, которые все-таки успел привести алжирский король Улуг-Али. Был оставлен и небольшой резерв из тридцати судов…
В часовне галеры дожа Генуи перед образом Божьей Матери Гваделупской шли моления о победе. Дон Хуан выдвинул вперед мощные галеасы с крупной артиллерией и многочисленной командой и сам возглавил центр группировки. Справа встали корабли генуэзца, графа Дории, слева – венецианца, графа Барбариго. Тридцать галер маркиза де Санта Круза остались «в запасе».
Сигнал «к бою» был поднят ровно в полдень. Османский и европейский флоты двинулись навстречу друг другу. Турецкий фронтальный авангард встретили мощные заградительные залпы передовых галеасов союзников. Огонь был таким сокрушительным, что сразу семь галер Али-паши пошли ко дну, многие получили серьезные пробоины и вынуждены были выйти из сражения. Однако правофланговая генуэзская группировка Дории слишком быстро ушла вперед, и оторвалось от центра, а восемь галер сицилийского капитана Кардона, наоборот, отстали. Дон Хуан сразу понял, что их ударные силы могут распылиться. Он отдает приказ снять оковы с гребцов-христиан и вручить им оружие. Спустившись в шлюпку, главнокомандующий направляет ее вдоль линии своих судов. Подняв над головой крест, принц старается поднять моральный дух солдат. От имени папы он обещает им отпущение всех грехов. Не думаю, что такой стимул мог бы подвигнуть на подвиги сегодняшних бойцов. Но в Средние века – кто знает?..
А что же сам Пий V, главный вдохновитель вступившей в сражение коалиции? Он повелевает духовенству всех римских церквей совершать непрестанные моления о победе Христовых воинов. А ночь перед решающей баталией проводит в молитвенном бдении. Он беспрерывно читал так называемую молитву Святого Розария, проводимую по традиционным католическим четкам. Они собраны из заключенных в кольцо разных наборов бусин и креста. По ним чередуются молитвы «Отче наш», «Радуйся», «Мария» и «Слава», с размышлениями о тайнах евангельских событий. Еще не получив никаких донесений, вечером 7 октября, папа внезапно прерывает текущую работу. Он отворяет окно и возводит глаза к небу. Своему казначею Бартоломео понтифик говорит: «Сейчас не время заниматься делами, надо воздать благодарение Богу за то, что наш флот атаковал турок и победил их…»
Это было действительно так. События разворачивались стремительно. После того как галеасы центра дали первый отпор туркам, а корабли графа Дории ушли вперед, внезапно возникла трудная ситуация на левом фланге. Плохое знание акватории адмиралом Барбариго привело к тому, что венецианские суда не сумели прижаться к отмели и позволили османским галерам обойти их с тыла и навязать абордажный бой. Впрочем, это уже была ошибка турецкой стороны. Помните, мы говорили об острой нехватке у них абордажных отрядов. Хорошо вооруженные, превосходящие по численности европейцы просто растерзали мусульман.
В это время вернувшийся на свой корабль дон Хуан вел бой с флагманским судном Али-паши. Хотя в центре у турок было больше сил, результат оказался столь же для них плачевным. Сдались не только десятки галер, но и флагман главнокомандующего. Сам Али-паша погиб в бою. Насаженная на копье его голова и впервые сорванный с мачты зеленый флагманский штандарт окончательно подорвали боевой дух янычар.
Правда, алжирский правитель Улуг-Али попытался изменить ход сражения. Все корабли левого крыла турецкой армады – а это ни много ни мало – более шестидесяти галер и тридцати галиотов – резко развернулись и нанесли удар по правому флангу центральной группировки христиан. Алжирцам даже удалось захватить флагманский корабль Мальтийского Ордена. Преимущество действительно могло перейти на сторону мусульман. Но дон Хуан, расправившись с вражеским флагманом, бросился на помощь терпящим бедствие своим судам. Одновременно он вводит в бой резерв маркиза Круза. Граф Дория тоже, наконец, сориентировался и упорядочил боевое построение венецианских галер. Они начали теснить алжирцев с юга.
Опасаясь попасть в плен, Улуг-Али решил спешно ретироваться с остатками уцелевших судов. Их оказалось тринадцать. Из окружения удалось вырваться еще тридцати пяти турецким галерам. К шестнадцати часам битва при Лепанто завершилась полной победой Священной лиги. Полторы сотни турецких кораблей оказались потоплены, более ста попали в плен, а с ними десять тысяч воинов. Погибла почти половина турецкого войска – тридцать тысяч солдат и командиров.
Зато свободу получили свыше двенадцати тысяч невольников-христиан, отбывавших каторгу на турецких галерах. В рядах союзников тоже пали более восьми тысяч воинов, не считая убитых гребцов. «Победа у Лепанто положила конец реальному комплексу неполноценности христианства и не менее реальному турецкому преимуществу», – напишет французский историк Фернан Бродель. В папском Риме и во всех городах Европы прошли процессии и торжественные благодарственные службы. Христианский мир славил Деву Марию, умилостивленную усердной молитвой Розария самого папы, и ниспославшую им победу. Любопытно, что участники битвы тоже докладывали сенату Венеции: «Non virtus, non arma, non duces, sed Maria Rosarii Victores nos fecit» – «Не сила, не оружие и не командующие, но Мария Розария привела нас к победе…»
Что ж, им, безусловно, виднее.
Победа и в самом деле оказалась скорее моральной – далеко идущих материальных последствий она не имела. Захваченный османами еще до начала битвы при Лепанто Кипр так надолго и остался под владычеством турок. Улуг-Али спокойно дошел до Алжира. Союзники, вместо того чтобы добить врага и отвоевать потерянные ранее территории, никуда, кроме споров о возможных дальнейших действиях, не продвинулись. Напрасно простояв целый месяц, все разошлись по родным портам. Турецкий султан незамедлительно приступил к восстановлению флота. К весне 1572 года в строю уже стояло двести двадцать его галер. Они снова вышли в Средиземное море под командованием Улуг-Али, которого Селим II за решительные действия в битве при Лепанто встретил как героя и произвел в великие адмиралы турецкого флота. Священная лига как-то сама собой распалась. Через год правитель Венеции подписал с Османской империей договор, по которому уже официально уступал Кипр туркам. Де-факто они итак им владели. Кроме того, венецианцам еще пришлось выплачивать немалую контрибуцию. Восток Средиземноморья вновь прогибался под турецким господством…
А что же христианские герои, с которых мы начали рассказ? Мигель де Сервантес с тяжелыми ранениями оказался в госпитале в Мессине. Там он пролежал более шести месяцев и вышел только в конце апреля 1572 года. Несмотря на полную неспособность действовать левой рукой, герой Лепанто ни за что не хотел оставлять военную службу. Его зачисляют в полк Лопе де Фигероа, командира испанской армии, который тоже храбро сражался в битве при Лепанто, а еще во Фландрии и в Португалии, участвовал в войнах против морисков. Примечательно, что испанский классик драматургии Педро Кальдерон вводит Лопе де Фигероа в две свои пьесы. Просто какая-то военно-литературная мистика!
Некоторое время Сервантес вместе с полком проводит на знакомом острове Корфу. А ровно через год после Лепанто участвует в морском сражении при Наварине. По счастью, в этот раз обошлось без ранений. Но беспокойный характер снова приводит его к своему бывшему командиру дону Хуану Австрийскому. В составе экспедиционного корпуса, возглавляемого неутомимым жизнелюбом, Сервантес попадает в Северную Африку, а затем – в Италию, где несет гарнизонную службу в Сардинии, а позднее – в Неаполе.
Осенью 1575 года Мигель вместе с братом Родриго, который тоже нес военную службу, на галере «Солнце» отплывает из Неаполя в Испанию. Судно захватывают пираты. От смерти и каторжного труда Сервантеса спасают рекомендательные письма к королю. Но братьев все равно продают в рабство в Алжир. В неволе будущий знаменитый писатель проводит пять лет. Он неоднократно пытался бежать, но удача ему не улыбалась, наоборот – окунала во все более тяжкие рабские условия. В конце концов Мигелю повезло. Даже не подозревая, что спаса ют грядущее светило испанской литературы, его выкупили из плена монахи братства Святой Троицы…
Литературный дебют Сервантеса в виде четырех опубликованных стихотворений состоялся в Мадриде. В 1585 году он женился на девятнадцатилетней красавице – дочери землевладельца Каталине де Салазар. В приданое она получила крохотный виноградник и небольшой участок оливковых деревьев, а также два матраца, подушку, две кастрюли, два кухонных горшка, две лестницы, шесть мер муки, четыре улья и сорок пять кур. Приложением для души служили две статуэтки Девы Марии из алебастра и серебра, распятие и изображение святого Франциска. Сервантес между тем выпускает пасторальный роман «Галатея». Ни вклад жены, ни творчество мужа богатства семье не приносят. Не собирают зрителей и его пьесы, которые, тем не менее, часто ставятся в мадридских театрах.
Семейная жизнь, как нередко бывает в таких случаях, не задалась. Из Мадрида они переезжают в Андалусию. Писателю удается устроиться на службу сначала поставщиком флота, а затем – сборщиком налогов. Но где уж ему, витающему в своих рифмах и сюжетах, было аккуратно и четко выполнять такие обязанности! Финансовая недостача в 1597 году приводит Сервантеса в тюрьму. Кто знает, не будь у него этого принудительно-свободного времени, может, и не родился бы на свет «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». В 1605 году, выйдя на свободу, писатель сразу же публикует первую часть романа. Книга имеет бешеный успех.
Последние девять лет жизни Сервантес провел в Мадриде. Здесь выходят его сборник «Назидательные новеллы», а в 1615 году – вторая часть «Дон Кихота». Через три дня после завершения романа «Странствия Персилеса и Сихизмунды», 23 апреля 1616 года, отчаянный воин и великий писатель умер, так и не сумев толком разбогатеть… Как-то еще при его жизни французский посол в Мадриде, герцог Дак Майен, в присутствии придворных высокопоставленных особ стал восхищаться Сервантесом. «Мне так бы хотелось с ним познакомиться!» – горячо произнес француз. «Но он же стар, неинтересен и беден», – услышал он в ответ. «И такого гениального человека вы не содержите на государственные фонды?» – поразился дипломат. Увы, такова была судьба не одного таланта в мире…
Другой герой нашей истории – принц крови, дон Хуан Австрийский в деньгах так не нуждался. Точнее, ему был необходим другой уровень независимости. Еще перед битвой у Лепанто рыцарь дал обет – если вернется из схватки живым и здоровым, то совершит паломничество в Лоретто. Из Неаполя он отправился в святое место. Там он поблагодарил Деву Марию за то, что не оставила его заступничеством и сохранила во время сражения с неверными от всех опасностей. Выполнив моральный долг, принц с чистой душой стал пожинать плоды своей славы.
Наделенному массой достоинств и талантов Хуану всегда недоставало самой малости. Сын императора, но рожденный в Германии вне брака, он принадлежал по отцу к династии Габсбургов. Однако первые годы жизни мальчику пришлось провести на ферме богатого крестьянина. Ко двору испанского короля он был допущен только в девятилетнем возрасте по завещанию признавшего его, но почившего отца. Благодаря уму, ловкости и силе, он тут же становится предводителем компании юных царедворцев. А компания была неслабой – будущий полководец Александр Пармский, племянник Хуана – наследник престола, инфант Карлос (Дон Карлос – еще один будущий популярный персонаж многих пьес – мистика продолжается…).
Сводный брат Хуана, король Испании Филипп II, сначала относился к нему по отечески, все же разница в возрасте – двадцать лет. Потеряв собственного сына, он даже какое-то время видел в бастарде будущего наследника. (Известные всему миру одноименные драма Фридриха Шиллера и опера Джузеппе Верди «Дон Карлос» поведали о печальной судьбе этого неуравновешенного юноши. Он умирает в тюрьме, куда был брошен по приказу собственного отца.) Филипп II даже устроил для Хуана собственный двор и предоставил ему привилегии, обычно даваемые инфантам. Но рождение Филиппамладшего сводит его шансы на нет. А громкая слава после битвы при Лепанто вообще сыграет с ним злую шутку. Успех вскружил принцу голову и довел честолюбие до крайних пределов.
Охладевший к борьбе на Востоке, испанский король все с большей подозрительностью смотрел на своего младшего брата, жаждавшего независимости и самостоятельного высочайшего положения. Осенью 1573 года дон Хуан с испанской эскадрой высадился на африканский берег, взял Тунис и разрушил его пиратскую базу – город Бизерту. Он уже лелеял планы создания здесь собственного государства. Однако, когда обратился к брату признать его королем Туниса, получил от Филиппа надменный отказ…
Поделиться книгой: