Однолюб

– Он.

– Думаю, разговор будет долгим, – Людмила пыталась выиграть время. – Давайте я поставлю чайник.

«Две чашки чая, – сказала она себе мысленно, – промывка мозгов, и чтобы все забыла!» Воскресенская сосредоточилась. Ничего, обойдется. Она справится.

Когда Людмила с чашками в руках переступила порог комнаты, Наташа с ножом, зажатым в кулаке, кошкой кинулась на нее. Людмила успела перехватить ее руку у своей груди. Острие царапнуло блузку, оставив маленькую брешь. Людмила давно не испытывала такого удивления, как в тот момент, когда эта обезумевшая дикая кошка готова была разделаться с нею. Это не обычные женские штучки, это серьезно, она не пугает. И если бы не многолетние тренировки, Людмила лежала бы теперь в предсмертной агонии.

Наташа смотрела не отрываясь, она казалась вдвое сильнее тренированной Людмилы. Нож плясал в ее руке. Тогда Людмила ударила обезумевшую женщину чуть ниже груди, точно в солнечное сплетение, и Наташа согнулась пополам.

Людмила не стала дожидаться, пока та отдышится и бросится на нее снова. Женщина больна, поняла Людмила. И не только потому, что разгуливает с ножом, а еще и потому, что гипноз на нее не действует. Она захвачена только своей страстью. Достав из сумочки ампулу и порезавшись острыми краями, вскрывая ее, Воскресенская набрала в шприц пять кубиков и вколола Наташе сильнодействующий препарат, апробацией которого ее отдел занимался в последнее время. Средство подействовало молниеносно. Людмила легко подняла Наташу и бросила в кресло.

– Слушай меня внимательно. Твой муж любит тебя и только тебя. У тебя все в полном порядке. Ты самая счастливая женщина на свете…

Процедура заняла пять минут. Людмила смотрела из окна, как Наташа, словно робот, идет к автобусной остановке.

Наташа шла и удивлялась самой себе. Состояние было такое, будто она только что проснулась, но сновидения еще преследуют ее. Сон был реальней, чем эта незнакомая улица. Но сон таял, и это ее очень пугало. Сон уносил вместе с собой что-то важное, что-то такое, без чего она не сможет жить дальше. У автобусной остановки Наташа встала как вкопанная. Стало ясно: она больше не умеет считать. Что-то такое испортилось в голове. То, что помогало безошибочно просчитывать каждый следующий шаг. А без этого ей не обойтись. Наташа побледнела и покачнулась. В ее душе росла паника…

Заметив, что женщина остановилась, Людмила нетерпеливо процедила: «Ну иди же, иди…» В инструкции по применению нового препарата черным по белому было сказано, что людям с психическими расстройствами он категорически противопоказан, так как вызывает обострение процесса. Оставалось только надеяться, что Наташа не столько больна, сколько ревнива, а ее выходка с ножом, скажем так, – от большой любви. Любовные раны делают женщин как две капли воды похожими на шизофреников. «Ну иди же!» Людмила посмотрела на часы. Вот-вот должен был прийти Виктор. Нужно будет отправить его домой, присматривать за полоумной женушкой. Одно дело взять в руки нож и устроить истерику, и совсем другое – всерьез броситься на человека. А психические расстройства обычно утраивают силы. Людмила сама видела, как хрупкую женщину едва удерживали двое крепких мужчин. «Иди!» Наташа скрылась в подъехавшем автобусе, и Людмила, проклиная все на свете, опустилась в кресло.

Виктор пришел через полчаса. Посмотрел на Люсю и перестал улыбаться.

– Зачем ты сказал ей?

– Ничего не понимаю.

– Ты ведь обещал!

– Люся, что случилось? – он попытался обнять ее.

И тогда Люся не удержалась – ударила. Капелька крови скатилась с его разбитой губы и застыла на ее манжете. Она опустила глаза и поняла: это конец, она его больше не увидит. Отчаяние, перенесенное напряжение перемешались и хлынули в ее сердце горячей струей. Она кричала ему, чтобы убирался, чтобы не смел ничего говорить этой своей… Он не услышал и половины из того, что она выкрикивала ему. Сначала потому, что никак не мог поверить, а потом потому, что ушел не дослушав…

Наташа вернулась домой и заперлась в ванной. Анна Николаевна после их последнего разговора старательно избегала оставаться с ней наедине. Она проклинала тот день и час, когда Наташа спросила ее о Люське и она рассказала ей все, что знала. Просто затмение какое-то нашло. И кто за язык тянул?

Наташа включила воду, села на край ванны. Ее знобило. Хотелось пить. Во рту было так сухо, словно она весь день провела в пустыне. И самое ужасное, она совершенно не знала, что ей делать. А делать что-то нужно было обязательно, потому что страх, который она принесла с улицы, рос и ширился у нее в голове и готов был поглотить целиком и ее, и ее дом, и Полиньку. Наверно, она заразилась от кого-нибудь в автобусе. Только вот зачем она в него села? «Спасайся!» – сказал кто-то требовательно. Наташа вздрогнула всем телом и чуть не упала. Непослушные пальцы теребили воротничок блузки. Легкий шелк с треском пополз по шву. Но легче дышать не стало. Она принялась срывать с себя одежду. Зараза проникла в ткань! Как она этого не поняла сразу! Нужно снять, все снять с себя поскорее! «Спасайся!» – снова приказал голос. Ее руки замерли, сжимая лоскуты шелковой блузы.

Она подошла к зеркалу, не узнала своего отражения. Там, в стекле, перед ней стояла белая как полотно женщина в разорванной одежде, с взъерошенными волосами и черными провалами вместо глаз. Наташа снова села. Сознание еще пыталось бороться с происходящим. Она подцепила смертельную болезнь. И принесла ее в дом. Она заразила всех. Даже Полиньку. Ей нет прощения, но можно еще всех спасти и все исправить… «Спаси всех!» – разрешил голос. «Хорошо», – задушенно прошептала Наташа, дрожащими руками отпирая дверь ванной комнаты. Она распахнула дверь, и сознание угасло окончательно. «Полинька!» Но звала уже не Наташа, звала болезнь, которая таилась в ней так долго, почти с самого рождения, и так неожиданно дала о себе знать, когда из стены, которой она отгородилась от жизни, вытащили нижний кирпичик…

Виктор шел не оглядываясь, понимая лишь одно – там, за его спиной, осталось нечто такое, без чего он не сможет. И еще – он не сможет вернуться туда. Он шел, выбирая безлюдные дорожки. Ему казалось – чье-то неосторожное слово, взгляд, и его сердце разорвется. Оно и так пульсировало легкими уколами в грудь. Чтобы успокоиться, он считал шаги. На три тысячи триста девяносто втором сбился, потому что не увидел своего подъезда…

Дом был окружен плотным кольцом толпы – не пробиться. Любопытные сворачивали с улицы и пытались проникнуть во двор. «Что случилось?» – с нетерпеливым любопытством спрашивали друг друга. Но что случилось, знали лишь те, кто стоял в самых первых рядах. Сквозь толпу на улицу пробилась девушка. «Что там? Что?» – подлетели к ней сразу несколько человек. Девушка нахмурилась, стряхнула с плеча чужую руку и ушла молча.

Сбоку пристроилась машина «скорой помощи». Виктор пробирался в обход, не вслушиваясь в человеческое жужжание. «Пропустите!» – и толпа расступилась, пропуская санитаров с носилками. Они быстро прошли мимо Виктора, толкнув его, и тогда только он пришел в себя и окаменевшие после оплеухи губы наконец раскрылись. «Мама!» – удивленно вскрикнул он. А санитаров уже проглотила толпа. «Мама!» – он стал рваться им вслед, пока не понял, что его держат чьи-то крепкие руки.

Участкового он знал уже давно. Теперь тот держал Виктора за руку и, не глядя ему в глаза, тихо говорил: «Нужно опознать, такой порядок…» Толпа вздрогнула и пропустила их. Он еще успел расслышать ухающий голос соседки из шестнадцатой квартиры: «Прямо вот так вот… вместе с девчонкой… на моих глазах… безбожница…»

Толпа осталась за спиной. Толпа качала головами и охала. А на асфальте перед ним лежала Наташа. Он узнал оранжевую блузку и босоножки. Лицо ее было прикрыто газетой. А из-под нее разливалась темная вязкая лужа. Руки и ноги Наташи были неестественно вывернуты. Блузка разорвана в клочья так, что едва прикрывала розовую комбинацию. Рядом лежала еще одна развернутая газета. Последнее, что он успел увидеть, – высовывающийся из-под нее розовый носочек на маленькой ножке.

Виктор пролежал без сознания неделю. Людмила приходила каждый день. Больше приходить было некому. Сердце Анны Николаевны не выдержало. Врачи говорили: «Вариантов немного: либо он выйдет из комы, либо умрет». Людмила решила – пусть будет так, как распорядится судьба, привлекать специалистов организации она не станет. Виктора она уже все равно потеряла. Ночью ей позвонила дежурная сестра, предупредила – возникли сложности, у пациента отек мозга. Людмила не смогла заставить себя встать и поехать в больницу. Да и зачем? Чтобы убедиться в том, что Виктор умер? Она узнает об этом завтра. Все кончено, и она ничем не может ему помочь.

Воскресенская попыталась заснуть, не получалось. Она закурила, встала и включила кофеварку. Посмотрела на часы – до рассвета далеко. Вытащила из портфеля бумаги, принялась разбирать. Кофе остыл, а Людмила все сидела, перекладывая страницы машинописного текста из одной стопки в другую. Она не хотела вспоминать. Воспоминания пришли сами собой. И первый стеклянный поцелуй, и всепоглощающая страсть последних дней. Она переживала все заново. Почему все случилось как в дурном сне? Почему именно с ними? И почему она продолжает любить его, хотя знает наверняка, что они никогда, ни при каких обстоятельствах не смогут быть вместе?

Она закрыла глаза и представила его лицо, его доверчивый взгляд, его сильные руки. Она представила, как он целует ее, и тихонько застонала. А потом представила, что он уходит от нее навсегда, именно сейчас, в эту минуту. Людмила была бы рада заплакать, но не смогла. Даже катастрофа, обрушившая их жизни, не давала права на слезы. А что, если попробовать? Не зря ведь ее учили… И пусть даже то, что она собирается делать, противопоказано…

Людмила подошла к своей сумочке, достала голубой флакончик, вытряхнула крохотную таблетку. В голове еще шла битва желаний со здравым смыслом, который кричал, что смерть лучше, чем такая жизнь. Что Виктор выбрал бы смерть, будь у него право на выбор, что он проклянет ее, если останется жив… Но Людмила не слышала. Она упала в постель, раскинула руки. Наркотик начал действовать, закружил в водовороте чернильно-фиолетового пространства. Пространство было особенным, проявляющим невидимое. Ее тело отбрасывало десяток теней. Людмила выбрала одну из них, мысленно послала ее туда, где сейчас лежал он. Его тело тоже отбрасывало тени. И они медленно отрывались от плоти, поднимались вверх. «Нет, – мысленно приказала Людмила, – останься. Слышишь? Останься со мной». Одна из его теней стала податливой, и Людмила обхватила ее руками. Остальные замерли в нерешительности. «Не уходи!» – это был уже не приказ, а отчаянная мольба. И тень прильнула к ней, обмякла. Тень вспомнила, что она любит и любима. Но она ничего не знала о гибели Полиночки, Наташи, мамы. Сейчас она знала одну только свою любовь…

Телефон звонил не умолкая вот уже целую вечность. Воскресенская с трудом открыла глаза, разжала стиснутые зубы. О том, чтобы встать, не могло быть и речи. Для начала ей было необходимо вспомнить, кто она такая и где находится. Память возвращалась болезненными толчками. Часы показывали четверть четвертого. Людмила поднесла их к уху. Стоят. С трудом переставляя ноги, она прошла на кухню, взглянула на ходики. Шесть. Наркотик перестал действовать полтора часа назад. Но ощущение реальности было неполным и ненадежным.

Снова зазвонил телефон. Она сняла трубку. Та же медсестра уставшим голосом доложила: пациент вышел из комы. «И?» – Людмила почувствовала, что девушка чего-то не договаривает. «Увидите сами», – беспомощно пролепетала та.

Он сидел на кровати спиной к ней. Волосы за ночь стали совершенно белыми. Врач посмотрел на Людмилу поверх его плеча и развел руки.

– Как вас зовут?

Виктор молчал и не шевелился.

– Кто вы? Кем работаете? Где живете?

– Не помню, – ответил он.

Его голос звучал странно. Стал каким-то детским. Воскресенская встрепенулась. Притворяется? Зачем? Да и не в его это характере. Она обогнула кровать и встала перед ним.

– Люся! – широко улыбнулся ей Виктор.

С тех пор он стал ее ребенком. Она заботилась о нем, нанимала медсестер, но навещала редко. Из всей своей тридцатипятилетней жизни он помнил только ее. Память к нему не вернулась. Впав в детство, он погрузился в собственный мир, куда она не могла войти. Он жил рядом, но словно за стеклом – не пробиться, не достучаться. Он и не он. Она не дала ему уйти или Бог вернул его ей – теперь было не важно. Он вернулся, и его можно было любить. Не так, как раньше. Иначе. Как раньше, теперь быть не могло…

Людмила потянула Виктора к себе, прижала ладонь к разбитым губам. «Люся», – промычал он и уткнулся в ее ладонь лбом. Нет, ничего он не вспомнит, никогда. Но это и к лучшему. Ей совсем не хотелось терять его еще раз.

– Ну хватит, хватит, – нежно сказала Людмила. – Хорошая мы с тобой парочка, – она смахнула злую слезу. – Ты сделаешь для меня еще одно дело? Очень важное дело. Хорошо?

Глава 9. По следу

Лето пошло на убыль. У Рудавина появлялось ощущение, что время безвозвратно уходит. Людмилу он найти так и не смог. Везде, где она только могла появиться, дежурили его люди. Но прошло уже две недели, а она по-прежнему не давала о себе знать. Разработка девчонки шла успешно. Всемогущий папочка был далеко, мужа убрали. Спрятали надежно и ожидали только его приказа о ликвидации. Рудавин чуть не сделал ошибку, решив сначала, что без него в этой игре вполне можно обойтись. Если уж дойдет до шантажа, то можно будет тянуть сколько угодно. Голос записать на пленку, а самого – в расход. Но он вовремя опомнился: а как эта сибилла заглянет в будущее и выяснит, что муж ее давно уже на том свете. Э нет. Пусть пока посидит взаперти.

Пока девчонку обрабатывали психологически. Пусть поволнуется несколько дней, сговорчивей станет. Как только сдадут нервы, ее можно будет брать голыми руками. Благо есть, кому брать. В этой игре в любом случае можно рассчитывать на победу. Женщина, у которой есть дети, уязвима по определению.

И все-таки больше всего Рудавина волновала Воскресенская. Они познакомились, когда Петра определили ей в замы. Тогда он был моложе. Пришел представляться, а в кабинете сидит этакая дива с золотыми лохмами и поблескивает глазами, рассыпая вокруг оранжевые брызги. Рудавин остолбенел. Он привык помыкать женщинами, но все они были из другого мира – словно неандертальцы. А эта… Сердце екнуло. Эту можно было бы любить, с этой можно было бы…

Он не скоро понял, что с «этой» у него никогда ничего не получится. Он долгое время считал, что все идет своим чередом, и рано или поздно… Но даже когда ей нужен был мужчина, не какой-то конкретный мужчина, а любой, когда глаза ее загорались лихорадочным похотливым блеском, она ни разу даже не посмотрела в его сторону. Садилась в машину и ехала в студенческое общежитие, к арабам. И возвращаласьмурлыкающая и удовлетворенная. Однажды он попытался остановить ее. Хорошо, что не успел наговорить такого, о чем потом пожалел бы. «На место!» – сказала она ему, сверкнув глазами. И почти нежно добавила: «Иди на место, работай». Она все поняла, это он прочитал в ее взгляде. И сколько бы потом не уговаривал себя, что она не поняла, это было самообманом. Хитрая бестия все поняла с одного взгляда, поняла давно и куражилась над ним все это время. Оранжевые брызги были обманом. Именно тогда ему впервые захотелось убить ее.

Что, интересно, она теперь делает? Впала в депрессию? Нет, невозможно. Только не она. Такая даже стоя на краю могилы не успокоится. И вдруг Рудавин понял: никакого затишья нет. Она действует. Неслышно ступая у него за спиной, она уже многое успела. Это ты, олух, не сумел разгадать ее и поймать. Ну же, думай, думай. Что бы ты сам делал на ее месте? Не приведи, Господи, конечно…

Решение пришло быстро. Задачка оказалась простой как дважды два. Каждому нужно то, чего ему не хватает. И если у тебя нет ног, тебе прежде всего нужны ноги. Рудавин полистал справочник, отыскал адрес Института ортопедии. Помедлив секунду, решил не звонить. От звонка проку мало. Нужно съездить самому.

Солнце бежало наперегонки с облаками. Отвлекаться нельзя. Она не велела. Если идти вот так как сейчас, никто не заметит его и не отругает, что вошел. Взрослые получают деньги, и он получит. Кажется, это ему уже снилось. Давно. Теперь найти тот дом. Он здесь был когда-то. Точно был. Лифт шумит особенно и по-особенному пахнет в коридорах. Кабинет шесть. Он точно уже видел этот сон. Кабинет шесть и прочесть фамилию на листочке. Громко, чтобы все услышали. Так она велела. Передать записку и деньги. Ждать. Отвлекаться нельзя. Кабинет шесть. Не входить. Только приоткрыть дверь и прочитать фамилию громко. Кабинет шесть. Кабинет шесть. Кабинет шесть…

Петр быстро узнал все, что его интересовало. Боялся запутаться в лабиринте лабораторий. Институт все-таки. Но институт оказалось – на ладан дышит. Сотрудников – раз-два и обчелся. И девочка-лаборантка, сразу же подпавшая под его чары, оказалась не только разговорчивой, но и толковой.

Нет-нет, никаких краж. Это исключено. Да и что здесь можно украсть? Руку или ногу? Вы смеетесь. Нужно ведь, чтобы она вам подошла. Ой, простите, конечно не вам… Как говорится, на себя не примеряй. Нет, склада готовой продукции в институте нет. Даже стельки от плоскостопия готовят индивидуально. Как? На компьютере, конечно. Разумеется, туда вносятся все сведения о заказчике. Разумеется, если клиент, как говорится, с большой мошной, можно и импортные. О, это совсем просто. Размеры снимают здесь, а данные отправляют в Голландию. Готовое, как говорится, изделие получают на дому. Разумеется, клиент должен посетить институт сам. А с кого же, скажите на милость, как говорится, мерки снимать? С дяди? Это ведь вам не сантиметром орудовать. Все с помощью компьютера. Нет, без него вряд ли… Хотя, кто знает, правда?

Нет, ничего особенного не происходило за последнее время. Ой, не смешите, пожалуйста, не знаю! Мимо меня клиент не пройдет. У меня вся картотека. Порыться? Для репортажа? И меня покажут? Ну тогда сколько угодно. Как говорится, хозяин – барин. Сотрудники? Разумеется, на рабочих местах. Все, конечно. Как говорится, не поработаешь – не поешь. На больничном? А, действительно. Губкин болеет. И надо же, зараза такая, хоть бы позвонил, предупредил. Пропал, как в воду канул. Наверняка в загул ушел. Почему? Телефон не отвечает. Жена? Так он холостой. И живет один. Где? Это вам тоже для репортажа?

Петр почувствовал, что идет по верному следу – это ее след, еще не остывший. А когда ведущего конструктора Губкина не оказалось дома, отпали все сомнения. Рудавин пошарил в кармане, достал связку отмычек и легко проник в квартиру.

Если здесь кто-то и жил, то наверняка несколько дней дома не появлялся. Запах стоял такой, что Петр закашлялся и закрыл платком рот и нос. Пошел на кухню. Ну конечно, рыба протухла. Хуже запаха придумать трудно. Рыба лежала на разделочной доске – распухшая и серая. Она была почищена, о чем свидетельствовала заляпанная чешуей раковина, и выпотрошена. Но вот нарезать ее на куски хозяин очевидно не успел. Почему, спрашивается? И куда он делся, бросив все свое хозяйство?

Петр осмотрел единственную комнату, открыл шкафы. Нет, трупа не было. Но азарт, прорезавшийся в Рудавине, тявкал теперь как легавая: определенно – след. Хотя никаких доказательств он еще не нашел. Компьютер заурчал, но разговаривать с Петром не стал. Никакой информации на диске не было. С экрана насмешливо светилось черное пространство ДОС. «Неумело», – пробурчал Петр. Если бы действовала сама, подкинула бы ложный след. Если она решила «встать на ноги», ей придется подождать. Заказ из Голландии придет не завтра…

Он запомнил фамилию – Губкин. Смешная фамилия, а потому легко запомнить. Она велела привести его к ней. Копать нужно глубоко, так она сказала. Она все знает. Губкин сделал все так, как она велела. А потом почему-то Губкин обмяк и. упал. И она испугалась. А потом сказала, что Губкин умер и его нужно закопать. В саду. Под яблоней. Ему будет хорошо под яблоней. Он теперь совсем как тряпичная кукла. Только глаза у него закрыты. Очень смешная фамилия – Губкин.

Ах да. Он совсем забыл про подарок. Столько дел переделал за это время, что вылетело из головы. Она сказала ничего не делать самому. Но ведь это не касается подарка. И потом, она ведь не говорила, что нужно прийти в тот дом и вытащить ее оттуда. А вышло здорово. И она обрадовалась. Подарку она обрадуется еще больше. Только бы снова не позабыть…

Рудавин осторожно закрыл за собой дверь. След еще не остыл, но никуда не ведет. Если Губкина нашла Людмила, то он уже никогда нигде не вынырнет. Она не совершит ошибки, коли речь идет о ее жизни. Но тот, кто с ней, – тот может оступиться. И тогда…

То, что Людмила задумалась о протезах, говорило Рудавину о многом. Она хочет уверенно стоять на ногах в прямом и переносном смыслах. А значит, полностью владеет собой и не собирается бежать куда глаза глядят. А раз не собирается бежать, значит, собирается мстить.

Петр шел по вечерней улице, небрежно помахивая портфелем. Машину он оставил за три квартала от дома. Неброские старенькие «Жигули». Тихие люди не афишируют свои возможности. Движок машины сконструирован в специальной лаборатории, так что догнать этот «жигуль» невозможно. Любой гонщик позавидовал бы. А внешне – чуть проржавевший капот, блекло-оранжевый цвет. На передних колесах резина почти лысая. Ни один угонщик не польстится. Хотя если польстится, то не откроет. А если откроет, то не заведет – точно.

Двигатель заработал, но к знакомым звукам, как ему показалось, прибавился еще один – скрежет. Петр молниеносно вытащил ключ зажигания, кубарем выкатился из машины и отбежал подальше. «Бомба, – крутилось в голове. – Она все подстроила…» Время словно замерло. Петр ошалело смотрел на свой «жигуленок».

Пришел в себя, лишь услышав заливистый хохот за спиной. На скамейке сидела компания подростков. Смеялись все. Один даже согнулся пополам, тыча в него пальцем. Петр распрямил плечи, опустил портфель, который все это время прижимал к груди. Действительно, смешно. Но возвращаться к машине он не спешил. Подозвал самого смешливого мальчишку, сунул полтинник, попросил закрыть дверцу. Тот ошарашенно посмотрел на купюру, потом – на друзей и демонстративно закатил глаза.

Когда мальчишка взялся за ручку дверцы, Петр инстинктивно пригнулся и сзади снова раздался взрыв смеха. Пацан нарочито сильно хлопнул дверцей и победоносно посмотрел на Петра. «Порядок, мужик. Спи спокойно!» И глядя ему в глаза, Рудавин пожалел, что машину вместе с этим гаденышем не разнесло только что к чертовой матери.

Он шел в офис и никак не мог отделаться от мерзкого чувства унижения. В голове мелькала мысль вернуться и сделать этому маленькому мерзавцу что-нибудь… Хотя при чем тут мальчишка? Дело не в нем. Дело в неисправности механизма или… Снова Воскресенская? Он позвонил механикам, потребовал, чтобы машину тщательно осмотрели, перебрали каждый винтик. Часа через два удивленный механик уверял, что с машиной все в полном порядке, даже масло менять не нужно.

– Но я отчетливо слышал посторонний звук, – настаивал Петр.

Механик не мог послать его к черту или рассмеяться в лицо, как тот мальчишка, не мог даже сказать, что Петру посторонний звук померещился. Он работал в организации много лет, а потому лишь в который раз перечислял все известные ему системы автомобиля и уверял, что никаких технических неполадок не обнаружил.

Петр положил трубку. Кажется, теперь он знал, что это было. Это был страх. Он боится. Становится параноиком. Сегодня он испугался сесть в машину. Завтра и вовсе останется дома, потому что будет страшно выйти на улицу. А потом станет бояться собственной тени. Страх засасывал постепенно. Он подчинял не мозг, так тело, не сознание – так сердце. Такой страх не поддается контролю. И единственное средство против такого страха – уничтожить его источник.

Если по руке, перебирая мохнатыми лапками, семенит огромный паук, сколько не убеждай себя, что он безвреден, все равно мурашки ползут по коже, пока не сбросишь это отвратительное создание. Мирно сосуществовать с этой тварью невозможно. Страх заложен в человеке с рождения. Он может только менять форму – перейти в презрение, в раздражение, в ненависть. Но полностью избавиться от страха, свести на нет тысячелетнюю работу эволюции нельзя. Организация не строила по этому поводу иллюзий. Миф о сверхчеловеке, лишенном страха, почилеще в прошлом веке. Победить свой страх – означало только: обнаружить его в себе и устранить его источник.

Что ж, первый шаг он уже сделал. Теперь необходимо сделать второй, чтобы спать спокойно. Чтобы вернуть себе ту умиротворенность, которую испытывает человек, наделенный практически безграничной властью.

Но если шагать наугад, можно оступиться. Бить лучше наверняка. Однако Рудавин даже представить себе не мог, где теперь Людмила и кто ей помогает. «Нет, без девчонки здесь не обойтись, – решил он. – Придется лично нанести ей визит». Он набрал номер телефона Насти. Трубку поднял мужчина. Петр сразу же дал отбой. Он узнал голос.

Глава 10. Наваждение

Стася попыталась занять себя чем-нибудь. Но вещи валились из рук, а ноги были как ватные. Она расколотила две чашки и отказалась от мысли «что-нибудь поделать». В половине девятого она уложила Леночку в постель, и та, умница, даже не потребовав причитающейся ей сказки, тут же уснула. Стася вздохнула с облегчением. Допроса дочери она бы не выдержала.

В десять в дверь позвонили. Стася бросилась открывать, она робко, но все-таки еще надеясь, что это Слава – больной, покалеченный, побитый, пусть даже пьяный, чего с ним отродясь не случалось. Какой угодно – но пусть вернется, иначе она сойдет с ума.

– Извини, – на пороге стоял Дан. – Приехал как только смог. Надеюсь, ничего серьезного?

Он смотрел на нее улыбаясь, а в ее взгляде безошибочно угадывалось разочарование.

– Проходи.

Через несколько минут, сбиваясь и перескакивая с одного на другое, она рассказала ему все. Дан смотрел на нее так, словно ему доверили секрет, содержание которого его несколько смущает.

– Да, – изрек он, немного подумав. – Мужчина, утешающий женщину по поводу исчезновения другого мужчины, – это классика и клиника одновременно. Никогда не думал, что попаду в подобную ситуацию.

В его словах прозвучал плохо скрытый упрек, и Стася покраснела. А он, словно только этого и дожидался, перешел на деловой тон и забросал ее вопросами.

– Пьет?

– Никогда.

– Друзья?

– Нет.

– Родственники? Работа?

Стася лишь отрицательно качала головой.

– Женщины, извини за неделикатность?

– Исключено.

– Позволь с тобой не согласиться. Знаешь, почему на свете так много обманутых женщин? Потому что каждая уверена, что «исключено».

– Давай не будем…

– Понимаю, неприятно, но все-таки попробуем представить себе это «исключено». Ты ведь не можешь этого знать наверняка, согласна?

Мысли в голове у Стаси путались, но принимать такой неприятный оборот не желали.

– Вижу, об этом ты ни разу не подумала. Не кисни. Поставь лучше чайник. Я пока подготовлю вопросы для дальнейшего расследования.

Дан говорил так легко, что у Стаси отлегло от сердца. Действительно, ничего ведь не известно, а она переполошилась и переполошила всех. Вот пришел человек после работы, голодный, а она ему с порога о своих проблемах. Стася залезла в холодильник, провела рукой по пустым полкам и вспомнила, что Слава как раз и пошел покупать продукты. И с тех пор прошло всего пять часов. Стася поспешила вернуться. Пусть Дан успокоит ее. Пусть объяснит, какая она дурочка и пусть пока он пьет чай, явится Слава с авоськой – злой и промокший до нитки.

– Готова? – хитро улыбаясь, промурлыкал Дан. – Приступаю. На работе в последнее время задерживался?

– Он часто задерживался. Халтурил…

– Я не спрашиваю, как он тебе это объяснял. Значит, задерживался. Так и запишем. Разногласия – заметь, как мягко спрашиваю, – разногласия в семье были? То есть я даже не намекаю на скандалы или примитивный мордобой.

– Так сразу и мордобой?

– А что, у меня была одна знакомая. Доцент. Всю жизнь с мужем выясняла отношения в рукопашной. А во всем остальном – интеллигентнейшая женщина. Так как насчет разногласий?

– Нет, что ты, – уверенно начала Стася и осеклась на полуслове.

– Ну-ну-ну, – помогал Дан, – Вспомнила? По поводу чего разногласия?

– По поводу того, чем я занимаюсь, – нехотя сказала Стася.