Однолюб

– А что мне, плакать? Счастье-то какое: жив останусь…

Конец этой фразы он произнес из душевой под журчание воды. Слава еще что-то бормотал, посмеиваясь, отфыркиваясь, а Стася, положив голову на стол, тоскливо смотрела на дверь. Видеть-то она многое видит, да вот только что с этим делать? С тем безумным человеком, что приходил сегодня, с той связью, которую она почувствовала между ним и своей Леночкой? И вот теперь еще угроза, нависшая над Славой. Что это? И как этого избежать? Может, он просто заболеет? Гриппом, например? Господи, пусть он заболеет, пусть он только заболеет, бормотала Стася, сама не понимая, о чем и кого просит.

Глава 4. Люся Воскресенская

Первое время после автокатастрофы, а если точнее – сразу же после того, как очнулась и поняла, что с ней случилось, Воскресенская мечтала о смерти. Она лежала на кровати, плотно закрыв глаза, и думала, как бы было хорошо, если бы она умерла прямо сейчас. Людмила Павловна ненавидела свое тело, предавшее ее так неожиданно и страшно. Тело, которым она всегда так гордилась, тело, от которого она теперь хотела избавиться.

Так чувствуют себя только души умерших, когда уходят из этого мира. Вот они поднимаются и кружат первые девять дней по своему дому. И вдруг понимают, что одиноки. Им не докричаться до живых – дети обливают слезами подушки, муж сурово косится на прикрытое куском материи зеркало, и даже мать, которая вздрагивала во сне от твоих вздохов, не чувствует, что ты – бесплотным облаком – здесь, рядом. Но умершим легче, их души на сороковой день возносятся к другим душам, и одиночество заканчивается. Людмила теперь была как душа, для которой никогда не наступит сороковой день. Ее нет, ее никто не видит, она никому больше не нужна…

Разве что Петру. Он, пожалуй, взял бы ее в советники. Людмила редко сомневалась в том, что именно Рудавин сделал ее калекой. Это читалось в его ясном взгляде, да он особенно и не скрывал. Он сделал ее калекой не только для того, чтобы занять ее пост и пользоваться ею как источником информации. Нет. Он сделал это еще и для того, чтобы унизить ее, растоптать. Достаточно было прочитать досье Рудавина, чтобы узнать, как именно он расправляется со своими соперниками и врагами.

Последние два года, что она провела в этом доме под опекой глухонемых санитарок, почти сломили ее. Жить не хотелось вовсе. Но для того, чтобы уйти из жизни, нужно было проявить волю и желание, а ни того ни другого у Людмилы почти не осталось. Порой, глядя на отвратительную, светящуюся сознанием собственного превосходства физиономию Рудавина, который раз в месяц непременно появлялся в ее комнате, Людмиле хотелось заговорить с ним. Человек умирает от мысли, что он никому не нужен. Инстинкт быть востребованным сильнее гордости и даже здравого смысла.

А кроме Петра – кому она еще нужна? Никому. И это – правильно. Мир принадлежит живым, красивым телам. Как она раньше любила этот мир, эту жизнь!

Пора сдаваться, говорила она себе. Вот явится Рудавин, и она заговорит. Заговорит впервые за три года. Теперь ей казалось, что слова, произнесенные вслух, имеют почти магическую силу. Нужно заговорить, и тогда смертельная тоска, от которой некуда деться, отпустит, отступит. Решено, она заговорит сегодня же. Скажет немного. Может быть, просто попробует голос.

Людмила услышала за дверью шаги и замерла. Шаги были так не похожи на мягкое шарканье шлепанцев санитарок. Но это был и не Петр. Людмила потянулась, устроилась на подушках, вытянула шею, чтобы слышать отчетливее. Но напрягать слух не потребовалось. Раздался вскрик, стон, потом – возня. Что-то тащили по полу. Она могла поклясться, что – тело. Неужели она и Рудавину больше не нужна? Похоже, за ней пришли и начали убирать свидетелей. Все правильно, сама бы поступила точно так же, будь она на его месте. Значит – конец. По ту сторону двери по полу протащили еще одно тело. Она должна приготовиться и встретить свой конец достойно. Она должна…

И вдруг на нее обрушился целый водопад чувств, которые она все эти годы пыталась задавить мертвой и холодной логикой. Она поняла, что хочет жить. Пусть калекой, пусть всю жизнь не выходя из этой треклятой комнаты, но только – жить! Хочет до одурения, до того, что готова продать душу дьяволу.

Тем временем неуверенные шаги приближались к ее комнате. А жить хотелось все сильнее! Нужно… Ничего ей не нужно, кроме жизни! И она не отдаст ее просто так! Ну же! Дверь отворилась…

Когда он вошел, она чуть не закричала. Зажала себе рот обеими руками, и глаза ее забрызгали его разноцветными искрами. Он подошел к ней, сел рядом на пол.

– Покричи, если хочешь!

Она впилась глазами в дверь. Прошла минута, другая. Но никто не вошел.

– Никого нет, – то ли удивление, то ли вопрос вырвался у нее.

– Они нас не слышат, – ответил он радостно. – Пойдем домой.

Она снова метнула на него взгляд, полный ужаса: он ничего не знает.

– Я отнесу тебя, – добавил он, глядя в сторону.

И она поняла – знает. Все знает. Слезы закапали как дождь. Быстро, еще быстрее. Все лицо стало мокрым, и одеяло, которое она прижимала к себе изо всех сил. Он пытался отнять, а она прижимала все сильнее.

– Как хочешь, – сказал он, наконец, и завернул рыдающую женщину в одеяло. – Ты стала легче, – он улыбнулся ей во весь рот, поднял ее и прижал к груди.

Новая жизнь распахивалась перед ней настежь, вместе с дверью, которую открыл он…

Машина ждала у рощи. Он вел сам. Впервые за долгие годы она видела его за рулем. Вел осторожно, не превышая скорости, объезжая посты ГАИ, отмеченные у него на карте. У него не было прав. Если бы его остановили, это был бы конец. Он нацепил дымчатые очки, и теперь его можно было принять за разумного человека.

– Осторожней, – все время повторяла Людмила. – Осторожней! – говорила она с необыкновенной нежностью.

Он привез ее к себе. Стояла глухая ночь. Никто не выглянул в окно и не полюбопытствовал, что же там тащит дурачок-сосед. Он усадил ее в самое большое кресло посреди гостиной. Включил свет. На столе стоял огромный торт, на котором крупными буквами было написано: «С днем рождения, любимая!».

Он неуклюже топтался у стены, готовый по ее первому требованию расставить вещи по местам, а свои подарки выбросить в мусорное ведро. Она так часто кричала ему: «Сделай как было!» Но теперь она не кричала. Она плакала и захлебывалась слезами. Впервые он сделал что-то правильно.

Она довольна. Хоть и плачет. Ей понравилось. День ее рождения. Он не забыл. А она, кажется, немного забыла. Но теперь вспомнила…

Когда Людмила подняла на него зареванное распухшее лицо, он тоже заплакал и сказал ей:

– Ты такая красивая!

В этот день ей казалось, что слезы никогда не кончатся. Она целовала его в седой висок. Она говорила: «Мой дурачок!» Он стал рассказывать, как нашел ее, как устроил так, чтобы сделать ей подарок ко дню рождению. Она слушала и никак не могла понять одного: как же она могла забыть о нем? Единственный человек, о котором она не вспоминала в эти кошмарные годы, был тем самым человеком, который никогда не забывал о ней…

Его звали Витей Черновым, вернее – Витькой. Ей было тогда четыре года, а он ходил в первый класс, И она ему втайне жутко завидовала. И уже тогда считала, что он самый красивый мальчишка в их дворе. А он ее не замечал. Какому первокласснику интересно, что там про него думает малышня из песочницы. Ее мама говорила про него «серьезный мальчик». И тогда она поклялась себе учиться лучше него. Хотя куда уж лучше, ведь он не получил за первый год ни одной четверки.

Первую четверку он получил в пятом классе. Люськин портрет к тому времени красовался на доске почета их школы, на четыре ряда ниже, но ровненько под его портретом. Она часто бегала смотреть на переменках. Вот он, а вот она. «Большие» брали ее теперь в свою компанию. Не потому, что отличница, а потому, что одного с ними роста, и потому, что «одного с ними соображения». Она им рассказывала про книжки, которые брала читать в библиотеке. А они ей разъясняли всякие неприличные слова, которые без устали писали на заборах и гаражах.

Однажды она им рассказала про «Тимура и его команду». Понравилось всем. Из старых картонных коробок соорудили штаб, составили список беспомощных старух, которым станут помогать. Дело было только за выбором командира. Девчонки и несколько мальчишек были за нее. Но остальные мальчишки, а их было больше, стояли горой за Витьку. Тогда Люся с Витькой в первый раз подрались. Вокруг плотным кольцом стояли ребята и улюлюкали. Он победил. Она бежала домой с разбитым сердцем и разбитой губой. Но он на следующий день получил свою первую четверку.

Она думала, что он забыл, – это уже в седьмом, в ее седьмом, когда он, десятиклассник, впервые пригласил ее в кино, – но оказалось, он тоже все помнит. И драку, и четверку. «Люся, ты меня погубишь!» – сказал он тогда, смеясь. Они почти не смотрели на экран, шептались, а все вокруг на них шикали.

Люся это кино тоже не забыла. И все думала потом: вот если бы Виктор этого не сказал… Она проклинала потом весь мир: зачем он это сказал! Но тогда ей понравилась роль погубительницы. Она ответила: «Обязательно! Так что – держись!» Там же в кино Витька и поцеловал ее в первый раз. Люся ждала этого с четырех лет. А может, и еще дольше, только не помнила. Этот первый поцелуй был как стекло – прозрачный, чистый. Она несла его домой, как свое новое знамя. Легла в постель и решила: так теперь будет всегда. Но на следующий же день они поссорились.

Один из ребят, из зависти или просто сдуру, повторяя любимую присказку своей матушки, сказал ей: «Ты думаешь, одна такая у него? У него таких много…» Он еще что-то говорил, но она оглохла. Удивленно смотрела в небо, трясла головой, чтобы вытряхнуть невидимую вату, заложившую уши. А потом внутри нее произошел взрыв. Как в кино про фашистов, с фонтанами огня, с черным дымом, с кровавыми черно-белыми брызгами, только почему-то очень медленно, как в замедленной съемке. От этого сила взрыва показалась еще смертоносней. Она должна была умереть на том самом месте, где были произнесены ужасные слова. И она умерла. Вечером домой вернулась совсем другая Люся.

На следующий день она шаталась по комнатам как привидение, неподвижно часами сидела за столом, водя не заправленной чернилами ручкой по чистому листу. Остатки жизни вытекали по капле. Телефон молчал, пока мама не воткнула штепсель обратно в розетку. Люся уставилась на нее страшными пустыми глазами. Телефон сразу зазвонил.

«Это тебя, – сказала мама, улыбаясь, – серьезный мальчик». – «Привет», – услышала Люся его безмятежный голос. «Да как он смеет!» И решила погодить со смертью, согласилась встретиться, снова сходить в кино. Стеклянный поцелуй все еще горел на правой щеке.

Она потратила целый день на сборы. Мама разрешила ей надеть свое платье с красивым вырезом. Машка из соседнего подъезда одолжила фен в обмен на домашнее задание по математике. Ресницы Люся долго мучила щеточкой с тушью, пока они не загнулись вверх и не раскрылись, как у ее куклы Мальвины.

Увидев ее, он немного растерянно спросил, косясь на глубокий вырез и метровые ресницы: «Что это с тобой?» Она развернулась и ушла. Между ними на полгода повисло непонимание. Люся мучилась, старалась реже выходить на улицу и сидела за учебниками дни напролет. Ничего не хотела про него слышать, избегала всех подруг и знакомых. От нечего делать она обложилась учебниками по математике и щелкала задачки как орешки. Потому что за каждой формулой, за каждым решенным примером ей мерещилось решение собственной судьбы. Словно рядом с учебником математики сидел сам бог и внимательно наблюдал за каждым ее действием. «У тебя получилось, – говорил бог, – значит, он любит тебя!» Получилось – значит, любит. Она сама придумала себе такого бога, и не было ни одного примера, ни одной задачи, даже повышенной сложности, которые она не сумела бы решить.

А потом наступила зима, и они неожиданно столкнулись на улице. И замерли. Витька наклонился, неотрывно глядя ей в глаза, зацепил пушистого снега и бросил в нее. Подумав немного, она швырнула на землю модную сумку, и через несколько минут они, счастливые и облепленные снегом, уже хохотали как сумасшедшие. Все, что наговорили ей о Витьке, оказалось ложью. Мучительные полгода сократились до многоточия в их романе, и он завертелся дальше.

В десятом Люся узнала, что мать Виктора считает ее не слишком подходящей для сына парой. Это был второй удар, но он заверил, что уйдет из дома, если мать не переменит своего мнения. Люся успокоилась. Вообще-то спокойной их любовь назвать было трудно. Она была похожа на бурный горный ручей, все время спотыкающийся о камни, но преодолевающий все препятствия благодаря своей энергии и стремительности. Задуматься о препятствиях и о том, почему судьба неотвратимо ставит их на пути, времени не было. Время летело вперед, роман, опутанный поцелуями и нежными ласками, рвался во взрослую жизнь, чтобы окончательно успокоиться в зыбких судорогах незнакомой и манящей подлинной страсти.

Уже что-то говорилось о свадьбе. Его друзья, третьекурсники, уже обзаводились семьями, любовницами, кто-то даже детьми. Ее, десятиклассницу, все это манило и пугало одновременно. Он ждал ее выпускного бала, а она с приближением последнего звонка мучилась все сильнее. Как это – выйти замуж сразу же после школы? Ей хотелось учиться дальше, в школе ей сулили блестящее будущее. Во всех учебниках математики не было ни одной задачи, с которой бы она не справилась. Дома пылились дипломы олимпиад по математике – районной, городской, областной. Предстояло выступить на союзной. Учитель не сомневался, что и там она будет первой.

Чернов смеялся. Он не то чтобы не верил в ее способности, но откровенно не понимал, к чему ей все это. «Разве что в кулинарии, высчитывать пропорции крупы и воды…» Она злилась. На союзную олимпиаду в Москву уехала обиженная. Она заняла первое место и получила все грамоты, какие только возможно. Ее заметили. Пригласили доучиваться в закрытую московскую школу. Обещали стажировку в Принстоне. Солидный профессор в очках с золотой оправой расписывал Люсе грядущие перспективы так заманчиво, что у нее закружилась голова.

Это головокружение помешало ей объяснить Вите все обстоятельно. Разговор не получился. У нее кружилась голова, а у него начисто пропал слух. Вот так они и поговорили. Он ничего не желал слушать. Он понимал только одно – Люся не хочет выходить за него замуж. Он уже купил кольца. Он договорился с бабушкой, что та переедет к матери, уступив им свою квартиру. Хотя бы на первое время. Он присмотрел белое платье, которое ей непременно понравится. А она готова променять все это на какой-то дурацкий Принстон. Ее нельзя было отпускать! Он словно наверняка знал – если она уедет, то никогда не вернется. То есть вернется, конечно, но никогда не будет принадлежать ему. Она будет принадлежать своей дурацкой математике.

После поездки в Москву Люся переменилась. Слова профессора звучали даже в ее снах. Мир оказался больше и шире, чем их дворик. Но она никак не могла сделать выбор. Любовь к Чернову все равно была больше самого большого мира.

Его отчаяние, подогретое уязвленным мужским самолюбием, неожиданно поменяло форму. Он хотел показать ей, что с ним не стоит обращаться как с мальчишкой из параллельного класса, что он уже взрослый, он – мужчина. Соседи теперь часто видели его в компании друзей-однокурсников, навеселе возвращающегося домой. В компании были и девицы с взрослыми, хриплыми голосами. Люся тоже видела их. Девицы казались ей пугающе откровенными и бесстыжими. И еще ей казалось, что любая из них может дать Чернову гораздо больше, чем она.

«Они раскованные, – говорил он. – Вырастешь, сама такой станешь!» – «Никогда!» – ревниво шипела ему в ответ Люся, унося в своем сердце страшное, но заманчивое слово «раскованные». Дома она уходила с головой в математические расчеты, высчитывая свои шансы, чужие плюсы и минусы. Они раскованные, им плюс. Зато никто из них ни в зуб ногой в интегралах. Им минус. А ей плюс? Или здесь тоже минус? Она моложе и, как говорила мама, – свежее. А они постарше, зато наверняка уже посвящены во все таинства взрослой жизни, потому что ведут себя так, словно им давно все ясно. Это кому плюс, а кому минус?

Перед последним выпускным экзаменом к ней явился тот самый профессор в золотых очках. Приехал на симпозиум, решил навестить, подарил свою книгу, вышедшую на английском языке. Мама дрожащими руками разливала кофе по фарфоровым чашечкам старинного бабушкиного сервиза, впервые явленного к столу. Внимая профессору, мама вздыхала, и взгляд ее поминутно становился туманным, а губы сами собой расплывались в улыбке. Когда профессор ушел, она обняла Люсю за плечи и, не тая восхищения дочерью, сказала: «Подумать только, какое будущее тебе уготовано!» Мама работала портнихой и всю жизнь страдала от отсутствия вкуса у своих клиенток. Мир, расстилающийся за дверью ателье, казался ей необыкновенно привлекательным и манил вырваться, выделиться, преуспеть. Но она робела, надежды с годами таяли, желания тонули в рутине повседневности. Ей никогда не написать книгу, которую издадут в Штатах. А у дочери есть такая возможность. Профессор сказал – она лучшая. Весь мир должен знать, что ее дочь – лучшая. И это именно она вырастила необыкновенную девочку. Это она вложила в дочь мечту вырваться из обыденности, и Люся обязательно сделает это. Ведь это – ее дочь.

Мама предавалась мечтам. Она не знала о сомнениях дочери. И не поняла бы. Как можно выбирать между пусть даже очень хорошим мальчиком и своим будущим? Слово «будущее» она теперь произносила торжественным шепотом.

Узнав о визите светила математической науки, папа распечатал бутылку коньяку, мама нарезала лимон. Их лица светились счастьем. А Люся, глядя на эту семейную идиллию, вдруг решила: нет. Она не хочет быть математиком. Она тоже хочет вот такой семейной идиллии. Хочет жить душа в душу с любимым человеком. Это – важнее, а все остальное…

Выпускной бал состоялся ровно через неделю. Она возвращалась домой под утро. Под руки с поблекшими после бессонной ночи подругами. Чернов ждал возле подъезда – решительный, как знаменосец перед боем. Это произошло при всех. Он сказал, что хочет, чтобы она стала его женой, и напряженно замер, откинув голову и чуть прикрыв глаза, словно ожидая удара. Она в ответ улыбнулась и сказала «да». «Повтори», – попросил Чернов, не веря собственным ушам. Всю ночь он готовился к тому, чтобы справиться с другим ответом. Он готов был услышать «нет». «Да, – сказала она ему. – Я буду твоей женой!»

Он схватил ее в охапку. Девчонки затаили дыхание. Но он не стал целовать ее при всех. Остановился в последнюю секунду. Его дыхание обдало ее ухо жарким вздохом. Витька легко оторвал Люсю от земли и закружил. Маленькая толстушка заплакала и неловко захлопала в ладоши. Высокая тонкая блондинка нервно закусила губу. Их тут же пригласили на свадьбу. Он проводил ее до дверей и пожелал спокойной ночи. А потом поправился: «Ах да, до ночи еще далеко…»

До ночи действительно было далеко… Днем, когда она проснулась, родители подарили ей чемодан. Большой кожаный чемодан, наверно, страшно дорогой. «Это в дорогу», – сказали они и обнялись, словно уже осиротели. Она засмеялась и объявила им, что никуда не едет, а выходит замуж и очень этим счастлива. Мама быстро взглянула на папу, и губы ее задрожали. Папа воровато посмотрел на Люсю, пожал плечами и увел маму из комнаты.

Пока Люся плескалась в ванной, мама сидела в кресле, подавленная и разбитая. Невидящим взглядом она уставилась в пространство, где таяла ее мечта о знаменитой дочери. Мечта теряла контуры, мама дважды нервно порывалась встать, но папа удерживал ее. Но она услала его за валокордином, а сама прильнула к телефонной трубке. Выйдя из ванной, Люся нашла маму успокоившейся, хотя и пахнущей сердечными каплями. Радостно поцеловала мать в щеку, которую та подставила с явным удовольствием. Люсе хотелось побыстрее встретиться с Витей и рассказать о разговоре с родителями. Она позвонила, но трубку сняла его мама и холодно ответила, что он будет только вечером. «Не знает», – немного расстроенно подумала Люся. Но теперь никто и ничто не может помешать ее счастью. Даже его мама.

Вечер наступал только через пять часов, а через три с половиной часа в квартиру вошел профессор. Вежливо раскланялся, поздравил Людмилу с окончанием школы, попросил родителей разрешения переговорить с дочерью с глазу на глаз, шепнул что-то на ухо маме, отчего она широко улыбнулась и выскользнула за дверь. Вот, собственно, и все, что запомнила Люся из своего последнего дня, проведенного дома, в родном Ленинграде. Вечером, когда Витя с роскошным букетом белых роз, наглаженный, свежевыбритый и окрыленный позвонил к ней в дверь, мама, ловко изобразив удивление, сказала ему: «А Люся уехала в Москву. Разве вы не знали?»

Она много раз потом вспоминала этот день, перебирая все детали. Ей до смерти хотелось вспомнить, что же такое сказал ей тогда профессор, но она не могла вспомнить ни единого слова. Вспомнила только, как вышла с ним вместе из комнаты. Вспомнила улыбающуюся маму, протягивающую ей чемодан, куда уже было аккуратно сложено все самое необходимое. Вспомнила, как они с профессором спорили в самолете насчет теоремы… Первые дни в школе закрытого типа тоже прекрасно помнила. Лекции, библиотека, совсем немного сна, и все сначала. Дни были похожими один на другой, но работа была захватывающей, учеба – страшно интересной, а свободное время она с новыми подругами и друзьями проводила в жарких спорах о математике и психологии человека.

Когда Люся впервые вспомнила о Чернове, с ее «да» на крыльце прошло три месяца. Это воспоминание нахлынуло совершенно неожиданно, во время лекции по теории вероятности, и застало врасплох. Что она наделала? А главное – почему? Она ведь не собиралась… Как будто она потеряла память, а теперь вдруг все вспомнила. Люся посмотрела по сторонам. Вокруг сидели ее новые знакомые. Лица целеустремленные, все, не отрываясь, смотрят на доску. Расскажи она кому-нибудь из них о своих переживаниях, только махнут рукой и предложат решить интересную задачку.

Вечером она попросила у куратора разрешения позвонить по телефону. Он сразу же согласился: «Я вас соединю. Мама, наверно, соскучилась». – «Я хочу позвонить вовсе не маме», – осторожно сказала Люся, и взгляд куратора сразу же переменился. «Садитесь, – сказал он. – Нам есть о чем поговорить».

Так впервые она узнала о существовании организации. Ей повезло, сказал куратор, она попала в самую сердцевину жизни. Сердце организации состоит из математических формул. А у нее талант, огромный и особый. К тому же ее психика сильнее и устойчивее, чем у многих. Зомбирование действует на нее не так безотказно. Собственно, с ней и так вот-вот собирались поговорить начистоту. Тесты показали, что у нее есть большие организаторские способности и многие другие качества, которые вместе с математическим талантом ставят ее выше других «воспитанников». Ей хотят предложить интересную работу в организации и, конечно же, учебу. Как она смотрит на то, чтобы отправиться в Тибет?

Это уже было что-то из области фантастики. Люся помнила, как ей все это объясняли, но совсем не помнила, как дала согласие. А согласие, вероятно, она дала, потому что вскоре вокруг нее на многие сотни километров торчали лишь заснеженные горные вершины.

После Тибета была Южная Америка, после Америки – Принстон. Правда, занималась она там вовсе не математикой, а училась науке влияния на человеческое сознание, управления поведением, сканирования души. Много лет спустя, когда Люся стала Людмилой Павловной Воскресенской, она не раз вербовала членов организации, пользуясь этим умением.

Но куда бы она ни ехала, где бы ни находилась, какими бы тяжелыми ни были тренировки, она никогда не забывала тот вечер, когда сказала ему «да». Люся не могла написать ему, не хватало слов. Не могла объяснить, чем теперь занимается и какая силища руководит ею. Рассказывать было нельзя. Ее карьера в организации стремительно шла в гору. У нее оказалось так много талантов, что хотелось попробовать заниматься и тем, и другим, и третьим. Через семь лет она вернулась в Ленинград, чтобы занять место заместителя руководителя организации по вербовке кадров.

Дом ее ничуть не изменился. Казалось, без нее квартира уснула, родители встречают ее после долгого сна, и оттого их лица кажутся немного постаревшими и несвежими. Все по-прежнему. Только обои на стенах выцвели, деревья во дворе стали выше, дети, которых она запомнила строившими куличи в песочнице, теперь сидели на лавочке у подъезда и бренчали на гитаре. «Эй, – хотелось крикнуть им Людмиле, – это наше место!» Но не крикнула, а лишь сдвинула брови, проходя мимо, а в ответ получила вызывающие взгляды, в которых отчетливо читалось: «Ну чего тебе, тетка? Иди своей дорогой!»

Мама не упоминала о Викторе ни в одном письме. Ни разу за семь лет. Будто его и не существовало. Но по ее беспокойно заметавшемуся взгляду Люда поняла – он здесь, никуда не уехал, живет в той же квартире, на том же тринадцатом этаже. Она научилась читать чужие мысли, теперь ее невозможно было обмануть. Мама с надеждой спрашивала, нет ли у Люси кого-нибудь, и притворно сердито – не собирается ли сделать ее бабушкой? Нет, отвечала Люся, не собираюсь. И мамин взгляд снова уходил в пространство, подальше от Людмилы, от ее настойчивых глаз. Она ни о чем не спросила маму. Зачем, если человек смертельно боится этого? Тем более родной человек, которому ты не хочешь причинить беспокойства. Она пошла к подруге. К высокой тонкой блондинке, что жила двумя этажами выше.

Дверь ей открыла пышная матрона с высоко взбитой, блестящей от лака прической, посмотрела свысока, а разглядев, завопила совсем не изменившимся голосом: «Люська приехала!» Из ванной высунулся наполовину выбритый супруг, он же бывший Кешка из соседнего дома, из комнаты – сразу две точные Кешкины копии.

Марина, так звали подругу, изменила лишь фасад, оставшись в душе все той же девчонкой. Она смотрела на Люсю и причитала: «Удивительно: ты и не ты! Как будто кто-то переоделся в тебя. Знаешь, я бы никогда не поверила, что ты можешь так измениться». Люся подошла к зеркалу. «Не то, – объяснила Марина, – это что-то внутри. Внешне ты совсем не изменилась… Кстати, давай покажу фотографии нашего выпуска!»

Люся смотрела на снимки, не понимая, какое отношение к ней имеют все эти люди. Что общего с ними она находила раньше? О чем могла говорить? И как им всем, наверно, скучно живется. Таскаются друг к другу в гости, говорят одно и то же и даже романы наверняка заводят исключительно друг с другом.

Две карточки Марина отложила в сторону. На удивленный взгляд Люси ответила тихо: «Потом». Когда Кешка, утомленный женскими проблемами, ретировался смотреть футбол по телевизору и они остались вдвоем, Марина неуверенно спросила: «Что же ты не спрашиваешь о нем?» Спросила так, словно это был единственный по-настоящему интересующий Люсю вопрос, а остальные она задавала лишь из вежливости. Люся, улыбнувшись, предложила: «Расскажи». Глубоко затянувшись сигаретой, Маринка с удовольствием пересказала ей все сплетни…

Конечно, он теперь женат и его дочке что-то около двух лет, начала она и сразу же испортила весь рассказ. Разумеется, Людмила Воскресенская не была так наивна, чтобы полагать, что он до сих пор вздыхает о ней. Но все-таки Марине стоило начать рассказ с того дня, когда она сказала Чернову «да», ей нужно было дать Люсе время привыкнуть к мысли о его женитьбе, смириться с нею. Людмила слушала Марину вполуха, потому что в голове вертелся теперь совсем другой вопрос: «Любит ли он свою жену?»

Вопрос поставлен неправильно, сказал бы ее учитель психологии. Вы лжете самой себе, Воскресенская. Поправьтесь. И тогда нужно было бы спросить: любит ли он ее, Люсю, по-прежнему? Но вряд ли Маринка могла ей ответить…

Глава 5. Витька

После того как она сказала ему «да» и все сомнения остались позади, у него словно камень с души упал. Он вдруг почувствовал необыкновенную легкость. Лежал на кровати, закинув руки за голову, и облизывал поминутно губы – до того сладко было. Искал слова, чтобы выразить свои чувства. Даже словарь полистал. Самым подходящим показалось слово «триумф». Это случается с мужчинами, когда им улыбается самая лучезарная удача.

Он не думал о том, как они проведут первую брачную ночь или как она будет его целовать каждое утро и каждый вечер. Он думал о том, какое это счастье, что Люся теперь будет всегда рядом с ним. Большего счастья он и представить себе не мог. Да и не бывает большего, он был в этом уверен.

Вдруг он нахмурился. Мама сойдет с ума. Маме всегда не нравилась Люся. «Кто угодно, – говорила мама, – кто угодно, только не она!» И нахваливала всех его знакомых девушек. Неужели ему придется выбирать между двумя любимыми женщинами? Сердце трепыхалось. Он представил: Люся. И мамы не стало. Только Люся, всегда только она.

Захотелось сделать что-нибудь для нее. Только вот что? Он мечтал отгадать. Прислушивался к тишине комнаты, и тишина нашептывала красивые поступки. Засыпать ее цветами и подарками. Какими цветами и какими подарками? Он побежал по магазинам. Но вот незадача, он не нашел там совсем ничего ее стоящего. Каждая вещь, на которую падал его пытливый взгляд, будто шептала: «Она достойна большего». Но это большее ему почему-то никак не удавалось отыскать. Цветы, которые он купил, были не просто белыми розами. Это были благоухающие розы, которые продавал человек, похожий на багдадского вора. Они действительно прилетели сегодня из сказочной восточной страны, а не росли без солнца, в стерильных ленинградских теплицах. Он подготовил слова для нее и для ее родителей. То, что он скажет ее маме, на всякий случай записал на шпаргалку. Это было нечто значительное и достойное момента. Теперь отец. Обычно в таких случаях полагается выпить. Шампанское? Ни в коем случае! Еще вообразят, что он любит выпить. Нет, нет, пока – ничего больше. Все остальное они еще успеют. И, самое главное, – завтра же в загс! Не потому, что кто-то может передумать, а потому, что странно ведь идти послезавтра, когда люди любят друг друга, ждали этого часа с детства, причин откладывать это радостное событие у них нет.

Поднявшись по лестнице, он постоял у двери, пытаясь отдышаться. Нужно успокоиться, предстать серьезным и уверенным в себе человеком. Нужно дать им понять, что Люсино будущее в надежных мужских руках. Слишком стучит сердце, мешает думать. Успокоить дыхание не получилось. Он позвонил. Открыла ее мама. Он держал букет прямо перед собой, смотрел торжественно. В любом другом случае он сказал бы – глупо. Но сегодня был случай особый.

И когда ее мама сказала, что ее нет, что она уехала, он как-то буднично извинился и сразу же побежал вниз по ступенькам. Она закрыла дверь, а он спустился еще на пролет и замер. Он вдруг понял, что произошло. И еще подумал о том, что с самого начала не верил в ее «да», в возможность такого огромного счастья. Не верил и боялся, что произойдет самое страшное. И вот самое страшное произошло.

И вдруг накатила такая ужасная слабость. Слабость и тошнота. Неужели она посмеялась над ним, а он даже не заметил, счастливый дурак? Даже не почувствовал подвоха. «Да», «да», «да» —

прокрутила память ее ответ. Ее честные глаза с маленькими оранжевыми брызгами. Так не лгут. А если лгут, то не такие, как она. В голове стоял туман. Он на ощупь добрел до порога своей квартиры, войдя, уронил цветы на пол и упал на кровать.

Мать разбудила его, вернувшись с работы. Первая мысль возвращающегося сознания: то, что случилось, – страшный сон. Но мама держала в руках букет, ее беспокойный взгляд и нервно теребящие кончик пояска руки выдавали – не сон. Все правда. Значит, неправдой было то «да» на крыльце.

Он очень хотел оставаться сильным. К тому же – мама… Она ничего не знала, и к чему же ее волновать теперь, когда ей уже не о чем волноваться. У мамы в глазах стояли слезы. Он хотел улыбнуться и сказать ей, что все в порядке. Хотел быть настоящим мужчиной, сказать ей весело и беззаботно, что все в порядке, не пугайся, обнять ее, вытереть слезы. Ведь он мужик, в конце концов.

Но он не сумел. Рыдания скрутили его, сжали горло, воздух иссяк, слезы потопили остатки воли, а из горла вырывались хрипы и стоны. Это было не стыдно, это было страшно. Мама заметалась. Зачем-то схватила стакан, но воду ему не донесла, расплескала на ковер. Подбежала к телефону, сняла трубку, бросила на рычаг… У мамы лучше получилось быть сильной. Потоптавшись рядом, она села возле него и стала неловко гладить по голове своего взрослого сына. И от этого он только громче захлебывался страшными мужскими рыданиями…

Следующий день наступил необыкновенно тихо. Мир был нем, даже часы в гостиной не тикали. Звуки потонули в вязком и густом, как мед, отчаянии. Он лежал и смотрел в потолок. Не разговаривал даже сам с собой. Ни мыслей, ни желаний, ничего. Так продолжалось несколько дней. А потом в его комнату вошла Марина. Осторожно, как-то боком. Прислонилась спиной к стене. Он смотрел на Марину и медленно соображал… Ну конечно же! Она принесла записку. В ней все объясняется. Весь этот кошмар. Он поедет к ней. Сейчас же, сию же минуту… В мир вернулись звуки. Он все тряс и тряс Марину за плечи, пока она не всхлипнула. Тогда только Виктор очнулся. Нет, Марина ничего не принесла ему, и она сама не знает, почему все так получилось. Она пришла посочувствовать…

Он пригляделся к ней и увидел: рядом, чуть правее – силуэт Люси. Сейчас она скажет «да»… «Я пойду», – шепнула Марина.

«Нет! – закричал он. – Стой! Не двигайся!» Он встал и как хищный зверь стал подбираться к силуэту. Но тот выцвел, расплылся. Виктор ткнулся в белокурую Маринину голову: «Девочка моя!» И у нее сердце ушло в пятки. Он целовал тень любимой. Марина стояла, боясь пошевелиться…

Боль только начиналась. Впрочем, она, вероятно, так и не прошла совсем. Просто он свыкся с ней, притерпелся. Навалилась тоска. Он чуть было не забросил институт. Напугала только перспектива попасть в армию. «Почему напугала?» – спросил он себя. И понял, что ждет. Он ждал обманщицу, предавшую его. Ждал и ненавидел ее до такой степени, что порой казалось, будто это и есть самая настоящая любовь. Пусть не ее ждал, так хоть весточки. Хотя бы две строки: прости, прощай. Нет, даже этого не написала, стерва. Слава Богу, что не написала этого! Значит, есть смысл ждать…

Прошло три года. Он скучал, жил по привычке. Стал злым. Со злости соблазнил девчонку, что была на крыльце при том ее «да». Сентиментальную толстушку. Соблазнил и бросил. И было не жалко ни себя, ни ее. Почему-то жалко было Люсю. Но человека, который тебя предал, жалеть нельзя. Хотелось мстить всем женщинам без разбору.

Мамина подруга вот уже целый год таскалась к ним со своей дочерью Дианой. Проводила рекогносцировку. После их визитов мама вздыхала, пыталась шутить: «Мне бы такую невестку…» – «Какую? Рыжую?» – грубил Виктор. «Ну почему рыжую? – кипятилась мама. – Это ведь только оттенок. А ресницы черные, ты заметил? А глазищи какие…» – «И приданого небось полные сундуки?» – «Ничего ты не понимаешь!»

Он переспал с Дианой только ради того, чтобы посмотреть, что будет. «Женись!» – потребовала мать, узнав. (Кстати, откуда?) «Не хочу», – спокойно отвечал Виктор. «Ты не смеешь так поступать с дочерью моей подруги!» – визжала мать. «Дочь твоей подруги таскалась сюда, чтобы ее трахнули. Вот и получила!» – «Ты негодяй!» Он спокойно посмотрел на нее, и она увидела в его глазах непримиримость. И только.

Подруга с матерью рассорилась. Пугала беременностью, угрожала судом. Но беременность не состоялась, и угроза суда отпала сама собой. В конце концов Диану пристроили принцессой в небольшое восточное государство, точнее – в Киргизию. Скандал улегся, в доме снова поселилась скука.

На работе – в проектном институте – Виктор быстро приобрел славу сердцееда. Научился криво улыбаться, смотреть на женщин с прищуром, откидывая голову. Все еще хотелось мстить. Как ни странно, дурная слава не отталкивала, а только распаляла слабый пол, притягивала как магнитом. Каждая новая пассия, считая себя красивее и умнее обманутой подруги, пыталась накинуть на него брачное лассо. Потом подружки плакали вместе, обнявшись, проклиная подлеца Витьку, а заодно и всех мужиков. А он ходил холостым. Переспали с ним все женщины отдела кроме одной. Была такая маленькая, щупленькая, с огромными карими глазищами – Наташа. Ее он не трогал. Даже не смотрел в ее сторону. Наташа часто приглашала в гости коллег. Виктор не шел. И знал, что приглашает только ради него. У костра на картошке она садилась рядом. Пила самогон, добытый в деревне у старух. Смеялась. Задевала локтем. А он закуривал, вставал и подмигивал другой, сидящей по ту сторону костра. И та быстренько поднималась, стряхивая с платья соломинки, семенила за ним в темноту ближайшего лесочка. А Наташа оставалась смотреть в огонь пустыми глазами.

Он знал ее тайну. Она его любит. По-настоящему. И не мог рассмеяться в лицо этой любви. Он ее боялся. Помнил, как ему когда-то сказали «да», а потом предали. Врагу бы такого не пожелал, тем более – Наташе. Наташа ему нравилась. Больше всего ему нравилось в ней то, что она совсем не похожа на Люсю. Семья – ее потолок, никаких редкостных талантов, зато никогда не предаст.

Как он оказался с ней – одному Богу известно. Выпил больше обычного. А когда открыл утром глаза, она стояла рядом, смущенно кутаясь в простыню: «Ты не думай, мне от тебя ничего не нужно. Совсем ничего!» А глаза кричали, что все это ложь и она непременно отравится еще до обеда.

Он потянулся к ней: «Дай руку!» Рука у нее была маленькая, словно выточенная из камня, с тонкими, чуткими, вздрагивающими пальцами. «А у меня как раз кольцо обручальное твоего размера…» – сказал он, скорее, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Она глубоко вдохнула, села, посмотрела на него, уткнулась в простыню и заревела.

Они поженились в конце июня, когда зацвел жасмин. Мама снова была против и даже сгоряча, не подумав, бросила: «Уж лучше бы Люська…» И осеклась, увидев его глаза. Больше ничего не сказала. Только закрыла ладонью рот, будто пытаясь вернуть свои слова. До того ей стало страшно…

На свадьбу никого не звали. Посидели втроем с мамой, выпили шампанского, притворились, что все прекрасно. Через месяц Виктор уже готов был пожалеть о содеянном, но с Наташей стали приключаться разные хвори – то слабость, то теряла сознание. Пришлось бегать по аптекам, консультироваться с врачами. Затем, когда оказалось, что его молодая жена беременна и ее положили в больницу на сохранение, нужно было носить передачи, покупать детские вещи, переставлять дома мебель.

В марте он начал постигать науку отцовства. Скука вдруг разом кончилась. Дом напоминал корабль. Везде сыро от сохнущих, белых как паруса пеленок, бессонные ночи от детского плача, ночные «полундры», сменные дежурства на вахте. Капитаном была Полиночка. У нее был бабушкин нос, и это неожиданно примирило маму с Наташей. Их отношения потеплели, у них даже появились секреты от Виктора. Они играли в подружек.

Наташа просто светилась. И днем, и ночью. Ночью свечение принимало форму любви, становилось осязаемым. Днем оно растворялось в делах. Дел было невпроворот. Полиночка каждый день преподносила новые сюрпризы, которые члены семьи горячо обсуждали за вечерним чаем. Посмотрела на бабушку и улыбнулась, сказала не «агу», как все дети, а «и-их», выгнула спинку, села, ползет… Скука стерлась из памяти. Причина ее – тоже почти стерлась. Жребий его судьбы был брошен. Он прожил уже треть своей жизни, проживет и еще две. Полиночка научилась ходить и полюбила дергать его за брючину, задирая голову вверх и откидывая назад, чуть не падая при этом…

Глава 6. Старая любовь