Москва: феномены, аномалии, чудеса

В 17 километрах выше Можайска на правом берегу Москвы-реки (теперь это берег Можайского моря) на трапециевидном мысу, отрезанном двумя оврагами, у села Троица расположено так называемое Троицкое городище. Интересна сама история его открытия. Как некогда планета Плутон, оно было открыто «в кабинете». Можайский краевед В.И. Горохов, изучая топографические планы этой местности, заметил, что теоретически мыс между оврагами очень удобен для устройства укрепленного посёлка. Когда он прибыл на место, то обнаружил то, что и ожидал: дьяковское городище. Случилось так, что городище очень хорошо сохранилось, площадка его не была испорчена никакими поздними сооружениями. Однако при создании Можайского моря уровень воды здесь должен был значительно повыситься, что грозило памятнику гибелью. Поэтому срочно были проведены археологические раскопки под руководством А.Ф. Дубынина. За несколько сезонов городище было исследовано полностью, что редко удаётся археологам, и получен огромный интереснейший материал.

Ниже по течению реки, уже в Рузском, а не в Можайском районе, у посёлка Тучково, на мысу большого оврага, прорезающего правый высокий берег Москвы-реки, можно увидеть овальную площадку, ограждённую двумя валами и рвом. Это Тучковское городище. Вообще участок от устья реки Рузы до устья Истры (Рузский, Звенигородский и частично Одинцовский районы) чрезвычайно богат памятниками железного века. Обследовавший его несколько лет назад археолог Ю.А. Краснов отметил здесь 13 городищ и селищ (особенно густо они располагаются в окрестностях Звенигорода).

Наиболее известно из них Успенское городище — на правом берегу речки Большие Вязёмки, в полукилометре от впадения её в Москву-реку. Оно находится на территории Одинцовского района. Это одно из древнейших городищ Подмосковья, посёлок возник здесь уже в середине I тысячелетия до нашей эры.

Ниже по течению, в том же районе, находятся ещё два памятника — селище у деревни Жуковка, непосредственно примыкающее к обрывистому берегу Москвы-реки, и Барвихинское городище — у санатория «Барвиха», на высоком треугольном мысу при слиянии двух ручьёв — Самынки и Скабылены (в 1,5 км от впадения Самынки в Москва-реку).

Далее начинается территория города Москвы. Естественно, что в условиях растущего города многие археологические памятники оказались уничтоженными городской застройкой и об их существовании можно судить лишь по отдельным находкам. Однако первое (по течению реки) из московских городищ сохранилось достаточно хорошо. Ниже села Крылатское в старом Кунцевском парке возвышается обособленный мыс с плоской, укреплённой тремя мощными валами вершиной. Обвивая склоны холма, наверх поднимается древний въезд. На склонах Кунцевского городища видны террасы-уступы. Эти площадки тоже были когда-то укреплены частоколом. До сих пор древнее городище, как поросший лесом остров, высится над речным берегом.

А вот от Сетунского городища (его ещё называют городищем на Потылихе) почти ничего не осталось. Ведь его территория на левом берегу Сетуни давно застроена. О месте древнего поселения напоминали лишь обломки глиняной посуды и другие предметы, которые жители Потылихи находили при работе на своих огородах. Только в последние годы, в связи с реконструкцией района, на месте городища удалось провести археологические раскопки.

Ещё ниже по течению Москвы-реки, на территории Нескучного сада, на нижней береговой террасе было ещё одно городище — Мамоново, или Андреевское, по находящемуся рядом старому монастырю. Уже после проведённых на нём раскопок оно было спланировано при сооружении набережной, и следов его не осталось.

Давно учёными высказывалась мысль, что территория нынешнего Кремля — треугольный мыс, ограниченный берегом Москвы-реки и долиной Неглинной, — идеальное место для дьяковского городища, что оно непременно должно было здесь быть. Догадка подтвердилась несколько лет назад, когда при реставрационных работах в Кремле были найдены обломки посуды двухтысячелетней древности, а в 1969 году Н.С. Шеляпиной обнаружен и культурный слой дьяковского поселения. Это второй случай «кабинетного» открытия дьяковского городища.

Двигаясь дальше, минуем Нижние Котлы, где не осталось никаких следов бывшего здесь когда-то городища, минуем и уже названное нами Дьяковское городище. Примерно на полпути между устьем реки Пахры и Рязанским шоссе, на правом берегу Москвы-реки высится огромный, почти круглый в плане холм. На его вершине — небольшая ровная площадка, с которой открывается красивый вид на излучины реки вплоть до устья реки Пахры и на левобережье долины. Холм этот давно известен под названием Боровский курган. По преданию, он был насыпан на могиле воинов и местных жителей, погибших при сражении с Батыем. Так, по крайней мере, говорится в географическом словаре «Всё Подмосковье». А рядом со статьёй о Боровском кургане в словаре помещена другая — «Боровское городище» — о городище дьяковского типа на этом же правом берегу реки. На самом деле это не два разных памятника, а один. Так называемый Боровский курган и есть Боровское городище. И никто этот курган не насыпал, он создан самой природой. Правда, городище это нетипичное. Здесь не было необходимости рыть глубокие рвы и насыпать земляные валы для защиты этого высокого обособленного холма. Нужно думать, что достаточно было соорудить одну или несколько линий частоколов. Сейчас холм никак не укреплён, но склоны его так круты, что взобраться на площадку достаточно трудно.

Мы совершили небольшое путешествие лишь по среднему течению Москвы-реки и всё равно встретили на своём пути много поселений. А они ведь были и по берегам других рек, небольших и больших, притоков Москвы-реки и Оки, и на самой Оке. Так, одно из древнейших дьяковских городищ — так называемое Старшее Каширское (оно существовало в VII-IV вв. до н.э.) раскопано непосредственно на территории города Кашира, на правом берегу Оки. А всего в Подмосковье археологами зарегистрированы свыше сотни только укреплённых поселений дьяковского времени. Часть их тщательно исследована, и это даёт возможность узнать, как жили и чем занимались древние жители Московского края — люди раннего Железного века.

Кладбища

В старину в Москве было в обычае погребать покойников при церквах и монастырях, где обыкновенно и находились кладбища. Для умерших же насильственной или какой-либо несчастной смертью существовали «убогие дома».

Пётр Великий первым обратил внимание на вред этого обычая и указом от 10 октября 1723 года при многих церквах Москвы запретил погребение умерших. Впрочем, и ранее, при Михаиле Фёдоровиче и Алексее Михайловиче, были подобные же указы, но только относительно Кремля. Невзирая на эти указы, умерших беспрепятственно продолжали погребать при церквах. Императрица Елизавета Петровна, находясь в 1748 г. в Москве, новым указом от 2 июля не велела погребать мёртвые тела при церквах на пути от Кремля до её дворца на Яузе (Головинского). Имевшиеся могилы около тех церквей велено сровнять с землёй. Для погребения умерших в приходах церквей, при которых запрещено погребать, государыня велела отвести вне Москвы кладбище и выстроить там на её кошт церковь.

Московская духовная консистория 2 августа 1748 года предписала приходскому духовенству по главным улицам от Кремля до дворца на Яузе — от Спасских ворот через Ильинку, Покровку и Басманную, от Никольских ворот через Никольскую улицу, по Мясницкой за Красные ворота и далее — при церквах близ дворца отнюдь не погребать умерших; прежние могилы заровнять, а надгробные камни с могил употреблять в Церковное строение по потребности, до времени устроения особого кладбища для погребения тел умерших в приходах Церквей, при которых запрещено погребать. Указаны другие ближайшие церкви: Никольская в Дербени, у Харитона, Спаса в Пушкарях, Панкратия, Троицы на Листах, Николы в Арачах, Андриана и Наталии, Филиппа Митрополита, Спаса во Спасской, у Знаменья в Переяславской слободе. По отбытии государыни из Москвы консистория вопреки указу стала разрешать погребение умерших при тех церквах, где запрещено. Но преосвящённый Платон указом от 1 ноября 1755 года строго подтвердил, чтобы при церквах, где запрещено погребать, отнюдь не было погребаемо умерших.

Для устройства кладбища в Москве составлен был комитет из особых лиц, а именно: игумена Сретенского монастыря Лаврентия, Спасского в Чигасах священника Ивана Иванова, старосты Троицкой, что в Троицкой, церкви Авксентия Филиппова и архитектора князя Ухтомского. Они для устройства кладбища осматривали места и избрали было Трифоновскую в Напрудной церковь, о чём преосвященный Платон представил Синоду; но Синод нашёл место при Трифоновской церкви для кладбища неудобным. Тогда для кладбища было избрано новое место: близ Марьиной рощи, где в 1744 году устроен был амбар для сохранения (а потом для погребения в Семик) мёртвых тел людей, умерших насильственной смертью, и где невдалеке находилось старинное немецкое кладбище.

В 1750 году, 1 июня, Московская губернская канцелярия уведомила консисторию, что на показанном месте деревянная церковь выстроена, куплены к ней колокола и некоторая утварь. Синодальная контора прислала в новоустроенную церковь Евангелие, крест напрестольный и кадило. Определены к церкви причт, староста церковный и три сторожа из военных. 21 декабря 1750 года церковь на кладбище соборянами Успенского собора освящена во имя св. Лазаря Четверодневного. На содержание причта и церкви жалованье отпускалось из Статс-конторы.

Таким образом, было устроено первое общественное кладбище в Москве, к которому москвичи относились не только с недоверием, но даже с озлоблением.

17 декабря 1770 года в Москве началась чума. Каким образом эта ужасная гостья закралась в Москву — об этом имеются весьма разноречивые показания современников; но те же современники сходятся в одном: все они говорят, что Москва имела много элементов, чтобы дать чуме усилиться до ужасающих размеров. Между ними указывают и на то, что в Москве погребают умерших при церквах, иногда весьма небрежно, и потому вонь от разлагающихся трупов много способствовала распространению чумы. Явилась потребность в новых загородных кладбищах, и они были учреждены, причём строго было запрещено погребать умерших при церквах. Почти все они учреждены в 1771 году, некоторые из них — преимущественно для умерших от чумы, а ещё позже, в 1830 году, — от холеры. Скажем о них вкратце.

Лазаревское. Это, как мы уже говорили выше, первое кладбище. Первоначальная деревянная церковь существовала до 1800 года. Каменная церковь во имя Сошествия Св. Духа с приделами Св. праведника Лазаря и Евангелиста Луки построена в 1787 году. В 1889 году всё кладбище обнесено каменной стеной, что придало ему благообразный, подобающий такому месту вид. Благодаря усердию местного священника В.Остроухова и старосты В.Чичерина церковь возобновлена внутри и снаружи.

Миусское. Тут также сперва была построена (в 1771 г.) деревянная церковь во имя Софьи-мученицы и трёх её дочерей: Веры, Надежды и Любови. В 1823 году иждивением московского купца И.П. Кожевникова вместо деревянной построена каменная церковь. При ней находятся два придела: Св. Митрофания Воронежского и во имя Знамения Пресвятой Богородицы. Приделы эти устроены иждивением гвардии прапорщицы Александры Абрамовны Нероновой в 1834 году. Миусским кладбище называется потому, что находится близ местности, где шесть Миусских проездов и Миусская площадь; последние же получили своё название от прозвища одного из сообщников бунтовщика Стеньки Разина, некоего Миюска, который в 1673 году был здесь публично казнён на площади. Несколько выше Миусского кладбища, среди поля, находится старое холерное кладбище.

Пятницкое. Здесь церковь во имя Св. Троицы с приделами Преподобного Сергия Радонежского и Мученицы Параскевы Пятницы, по имени коей кладбище и названо. На Пятницком кладбище погребено немало известных лиц: знаменитый генерал-губернатор Москвы в 1812 году граф Ф.В. Ростопчин, профессор Грановский, литератор Афанасьев, артист Щепкин и многие другие. Рядом с кладбищем, на северо-восток, находится старое холерное кладбище. Вместо ограды Пятницкое кладбище обнесено валом.

Дорогомиловское. За Дорогомиловской заставой. Древняя церковь во имя св. Елизаветы построена в 1772 году. В 1839 году построена церковь каменная, трёхпрестольная, усердием добровольных дателей. В церкви престол Нерукотворного Спаса, в приделах — во имя Пресвятой Богородицы Владимирской и во имя преподобной Елизаветы. На этом кладбище в общей могиле погребены русские воины, умершие от ран после Бородинского сражения. Над этой могилой ежегодно совершается поминовение.

Ваганьковское. За Пресненской заставой. Названо Ваганьковским по близлежащей местности Новое Ваганьково. Ваганьковское кладбище — одно из обширнейших кладбищ Москвы. На нём погребено много знаменитых лиц из мира военного, купеческого, артистического, литературного. Церковь во имя Воскресения Христова построена в 1824 году. При ней приделы: Фёдора Сикеота, Николая Чудотворца, Иоанна Милостивого, Мученицы Акилины. Вблизи Ваганьковского кладбища находится обнесённое каменной стеной Армянское кладбище с церковью и ещё старое кладбище самоубийц.

Семёновское. За Семёновской заставой. До 1855 года на этом кладбище не было храма и само кладбище было приписано к церкви Введения в Семёновском. В 1855 году иждивением московского купца М.Н. Мушникова с помощью других вкладчиков построена каменная церковь во имя Воскресения Христова с приделами Всех Святых и Св. князя Владимира. С того времени кладбище сделалось самостоятельным. Освящение церкви совершено 17 июля 1855 года митрополитом Филаретом.

Калитниковское. За Покровской заставой. По преданию, местность эта называется Калитниково потому, что земля, на которой расположено кладбище, жалована была великим князем Иваном Даниловичем Калитой бывшему прежде Крутицкому монастырю. Это весьма вероятно, потому что находящаяся поблизости деревня Гравароново также называется «в Калитниках». Кладбище основано в 1771 году, и тогда же на нём построена деревянная церковь во имя Пресвятой Богородицы всех Скорбящих Радости. Каменный храм с приделами Св. князя Александра Невского и Св. Николая Чудотворца построен усердием вкладчиков в 1834 году. В прежнее время среди кладбища находился большой пруд, он запущен и зарос.

Даниловское. За Серпуховской заставой. Названо по Даниловскому монастырю. Кладбищенская каменная церковь во имя Сошествия Св. Духа построена в 1829 году вместо деревянной московским купцом C.Л. Лепёшкиным с участием других жертвователей. При ней приделы: Семи Херсонских мучеников и Успения св. Анны. На месте старой церкви — деревянная часовня. Вблизи Даниловского кладбища находятся старое холерное и Татарское кладбища.

Рогожское единоверческое. Находится на расстоянии одной версты за Рогожской заставой при пересечении Нижегородской и Курской железных дорог. На пространстве нескольких десятин земли, обнесённые оградой, здесь стоят на равном расстоянии друг от друга три громадных молитвенных дома, или три часовни, последователей поповщинского согласия.

Вот краткие сведения о возникновении этого знаменитого в старообрядческом мире кладбища.

При императрице Екатерине II старообрядцы-поповцы по случаю моровой язвы в 1771 году исходатайствовали себе дозволение устроить на указанном месте карантин и кладбище для своих единоверцев. Здесь последовательно одна задругой появились три упомянутые большие каменные часовни и несколько каменных и деревянных зданий. Таким образом, и основалась большая община, сделавшаяся средоточием всей поповщины. В 1854 году, когда некоторые из членов этой общины пожелали иметь общение с господствующей церковью на правилах единоверия, то одна из часовен, самая древняя, по их прошению с высочайшего соизволения обращена в единоверческую приходскую церковь с наименованием «при Рогожском богаделенном доме» и освящена во имя св. Николая Чудотворца с приделом Св. Равноапостольного князя Владимира. С того времени Рогожское кладбище стало всё более и более усиливаться и процветать. В Москве кроме кладбища было две единоверческие церкви и только три моленные, а теперь моленных насчитывается 13, где раскольничьи попы служат открыто, ничем не стесняясь и никого не опасаясь. Также увеличилось число попов и дьяконов. В 1866 году в Москве было пять попов и один дьякон, так что тогдашний раскольнический епископ Антоний Шутов весьма часто должен был обходиться в служении без дьякона, а теперь в Москве насчитывается 17 попов и 8 дьяконов. Всё это исключительно крестьяне, выходцы из Гуслии — известного гнезда раскола — и по большей части люди или безграмотные, или полуграмотные, умеющие пользоваться обстоятельствами и напускающие на себя лицемерное Целомудрие. На самом же Рогожском кладбище при его огромных и величественных часовнях попов и дьяконов имеется целый штат.

Преображенское, именуемое Николаевским единоверческим монастырём. Кладбище это имеет свою длинную, занимательную и поучительную историю. Сделаем её беглый очерк.

В начале XVIII столетия проникли в Москву раскольники, называвшие себя феодосианами, по имени первого начальника своего, дьячка Феодосия Васильева. Они отвергали в своих молениях молитву за здравие государей и не признавали браков. В Москве они жили тихо; но представился случай — и они подняли голову. В 1771 году, как уже говорено не раз, в Москве началась чума. Бедствие это вызвало у феодосианов желание основать в Москве монастырь. Дело требовало большой изворотливости, хитрости и, разумеется, пожертвований. Чтобы удобнее достигнуть своего намерения, феодосианы прибегли к светскому правительству и просили под видом усердия и любви к ближним дозволить им устроить карантинный дом с кладбищем, на построение которого от казны ничего не требовали, обещаясь всё сделать на свой счёт. Всё это было дозволено, и отведена была земля в селе Преображенском при речке Хапиловке, которая и стала им служить Иорданом во время крещения и перекрещивания в свою секту. В самое короткое время был построен огромный дом со всеми службами под видом вспомоществования бедным и осиротелым от мора, было объявлено, что «таким де лучше жить у нас, нежели в казённых карантинных домах». Но в действительности это была не более как одна лишь приманка. Народ, узнав об этом, набежал из Москвы, спасаясь от чумы, в великом множестве в новую обитель, так что даже все сараи, чуланы и шалаши едва могли вмещать в себя больных; многие валялись на кладбище, на холоде. Строения кладбищенские для новоприходящих росли, как говорится, не по дням, а по часам. Осиротелые разного звания москвичи, оставляя свои дома, прибегали в обитель толпами, принося с собой деньги и имущество, которые вместе с жизнью вручали лжеучителям. Для перекрещивания были поставлены всюду купели, кадки и чаны, и всех крестили без различия. Иных в воду погружали насильно, и только Богу одному известно, сколько таких новокрещенцев вынуто из воды Хапиловского пруда и чанов бездыханными. Таким образом, феодосианы под именем кладбища основали в Москве свой монастырь, который по окончании моровой язвы устроился и расположился по своему вкусу. Всему этому делу главным руководителем был богатый подрядчик Илья Алексеевич Ковылин, человек умный и решительный. Так как для нового монастыря недоставало устава, то он добыл его из других раскольничьих скитов. Недоставало старинных образов — он и тут нашёлся. Ковылин жил на Неглинке близ Кузнецкого моста в приходе церкви Анастасии Узорошительницы, в которую хоть никогда молиться и не хаживал, но знал, что церковь эта при благолепии своём от старинных строителей снабжена прекрасными, дорогими, большими древними местными иконами, подобными тем, какие находятся в московском Успенском соборе.

Ковылин познакомился со священником упомянутой церкви Фёдором Ивановым, приласкал причётников и предложил им, что ежели они отдадут из церкви старые иконы, то он даст им денег, а иконы заменит точно такими же, но лишь нового письма. Священник по бедности прихода польстился на предложение, взял деньги, отдал иконы и на их место поставил новые. Скоро это было открыто. Священник в своём поступке сознался и был лишён священства. Ковылин куда-то скрылся. Дело в Сенате было решено тем, что продавец законно наказан, покупщик не отыскан, а иконы, по доказательствам феодосиан, во время какого-то небывалого пожара сгорели, но в действительности очутились в Преображенском опять на своём месте невредимыми. В народе же феодосианами был пущен слух, что будто бы иконы эти из Успенского собора, которые стояли в нижнем ряду, куплены будто бы тогда, когда в соборе была возобновляема стенная живопись и он находился в то время без икон. Многих это смутило; многие, из простого народа особенно, поверили этой выдумке.

С этого времени кладбище начало забирать силу всё более и более, обстраиваясь с каждым годом, причём росло и его нравственное значение, но вместе с тем росли и раздоры заправил. Последнее происходило из-за тех миллионов рублей, которые хранились в сундуках кладбища и на которые каждый из заправил таращил свои завидущие глаза. Не упускало кладбища из виду и правительство: там неоднократно бывали обыски, и противозаконные поступки наказывались ссылкой заправил и прочими административными мерами. В 1854 году на кладбище учреждён был единоверческий приход под именем Никольской единоверческой церкви, что при Преображенском богадельном доме. Монастырь же здесь открыт с высочайшего разрешения 16 мая 1866 года. Поводом к его открытию послужили присоединившиеся в 1865 году из Раскола в единоверие бывшие члены так называемого Австрийского, или Белокриницкого, священства: три епископа (Онуфрий, Пафнутий и Сергий), один иеромонах (Иоасаф), один архидьякон (Филарет), два иеродьякона (Мельхиседек и Феодосий) и Другие последовавшие вслед за ними из монашествующих лиц. Монастырь с высочайшего соизволения наименован Николаевским в память посещения монастыря в бозе почившим цесаревичем Николаем Александровичем. Если обратимся несколько назад, то увидим, что феодосианы заявили себя в Москве с весьма непохвальной стороны. Из ворот Преображенского кладбища в 1812 году вышла процессия для торжественной встречи Наполеона. Враг России был принят хлебом-солью, золотыми блюдами, насыпанными золотом, и быками с вызолоченными рогами. Наполеон поставил им для охраны своих жандармов, вследствие чего святыня феодосианов осталась цела и невредима. Говорят, что амбар, находящийся близ тёплой церкви у каменной стены, построен из медоварни Петра Великого. Тут же находится женский старообрядческий (беспоповский) монастырь, именуемый Преображенской богадельней. В стенах богадельни замечательны ворота: они взяты из бывшего Измайловского дворца Алексея Михайловича. Монастырь-богадельня делится на шесть каменных зданий, и при них шесть молелен. Богадельня устроена на 440 кроватей. Между монастырями общее кладбище с красивой часовней, принадлежащей беспоповцам. Высокие каменные стены обоих монастырей с башнями походят на крепость. Оба монастыря окружает знаменитый в истории раскола Хапиловский пруд, бывший Иорданом перекрещивающихся в древнеправославную веру на правилах феодосиан. В храмах и часовнях обоих монастырей находится громадное собрание знаменитых древних икон Строгановской школы XVI и XVII столетий, ценимых на вес золота. Нерукотворный Спас А.Рублева, по мнению беспоповцев, не имеет цены. В библиотеках, изобилующих старопечатными книгами XVII столетия, хранятся и рукописи XVI века в единственно сохранившихся экземплярах, перешедших сюда от прихожан в разное время. При Николаевском единоверческом монастыре живут известные начётчики, подвизающиеся в пользу господствующей церкви. Основатель Преображенского кладбища И.А. Ковылин родился в 1731, умер в 1809 году.

Немецкое кладбище. Находится на Введенских горах. Одно из красивейших и богатейших кладбищ в Москве. Основано в конце XVIII столетия. Сейчас именуется чаще всего Введенским кладбищем.

Клады Москвы

Кто-то из учёных назвал клады зеркалом давних событий.

И действительно — деньги и изделия из драгоценных металлов и камней могут многое рассказать о минувших временах. В них отражаются исторические события. Не только сами драгоценности, но и причины, отчего они были зарыты, время, место — всё это ценнейшая информация.

Почему же всё-таки, по старинным преданиям и слухам, найденные сокровища могут принести беду? Версий может быть множество.

К примеру, предположим, что сокровище спрятали во время смертоносной эпидемии. И хоть серебро и золото обладают убийственными для бактерий свойствами и пролежали в земле сотни лет, всё же какие-то предметы могут оставаться хранителями инфекционных заболеваний.

Можно предположить, что различные вещи — носители ещё не познанной наукой энергии.

Войны, смута, кровавые преступления, катастрофы — то есть недобрые, опасные события прошлого отражаются на изделиях тех времён. А их злой энергетический отблеск хранится в спрятанных сокровищах.

Внезапные находки богатых кладов, неожиданно быстрое обогащение — мощное воздействие на психику человека, на модель его поведения, на всю его жизненную программу. Хочет он этого или нет.

А всякое резкое изменение, пусть даже положительного свойства, может привести в итоге к печальным последствиям и даже гибели.

Найденные сокровища влекут за собой зависть многих окружающих, часто — нарушение законов и наказание. А психологически не подготовленные к внезапному богатству люди приобретают вредные и опасные привычки.

В одном древнем поверье говорится, что найденные сокровища надо разделить между многими людьми. И чем больше людей получат драгоценности — тем лучше. Тогда зло, хранимое в них, не окажется в одних руках, а расколется и потеряет силу.

Многие заговоры на отыскание кладов несут, очевидно, психологическую защиту человеку. По многочисленным преданиям сокровища прятались с «зароком», то есть с колдовским заговором.

Один из тайников революционной поры был найден на Пречистенке. Под большим камнем обнаружены два нагана, патроны, юнкерские погоны и серебряный портсигар. В портсигаре находилась записка с номером счёта в Английском банке на крупную сумму и пароль для предъявителя при получении денег.

В каких только уголках Москвы не находили клады!

В ноябре 1962 года газета «Труд» писала: «В траншее для газовых труб на строительстве экспериментального квартала у ВДНХ обнаружен ларец, в котором лежали 311 золотых предметов...»

Летом 1972 года на Марксистской улице был найден клад драгоценных изделий из платины и золота. А одно колье украшал 131 бриллиант.

Подобных примеров по Москве можно привести множество.

Как утверждают специалисты, только на территории Кремля обнаружены двадцать четыре клада.

А сколько их ещё не найдено? Или сокрыто нашедшими?

Один из самых внушительных московских кладов найден в октябре 1939 года, когда прокладывалась траншея возле Спасских ворот Кремля. Находка состояла из 34 769 монет и нескольких изделий из серебра.

Самым древним кремлёвским кладом, о котором официально заявили, считаются серебряные изделия, спрятанные примерно в XII веке и найденные в 1844 году при закладке фундамента Оружейной палаты.

Существует поверье, что в каждом втором московском доме, сохранившемся после нашествия Наполеона, спрятаны ценности. А в домах, сохранившихся с 1917 года, — в каждом третьем.

Не только сами по себе клады, но поверья, слухи, легенды, заклинания и проклятия являются важными отзвуками давних времён, достойными пристального изучения. Они — необходимое звено для понимания той или иной эпохи.

И пусть каждый человек, нашедший клад, всегда помнит: не следует торопиться, строить планы богатой, беззаботной жизни. Вместе с сокровищами к нашедшему могут прийти горе и проклятия, трагедии и несчастья прошлых времён.

Но если уж прикоснулся к чужому богатству, лучше сразу задуматься: как может измениться жизненный путь и как пронести эту тяжкую ношу...

Клады

Вряд ли можно точно определить, какой город на земле самый богатый на клады. Но, если бы такое исследование провели, Москва наверняка попала бы в список богатейших.

Способствовало этому не только удобное для торговли географическое положение, возраст города, состоятельность жителей. Богатство, как известно, не только надо копить, собирать, но и оберегать. Издревле самый надёжный способ — спрятать его в землю или какие-то потайные места.

Недаром один древний мудрец говорил: «Спокойно в стране — богатства выставляются напоказ, опасные перемены в стране — богатства прячут поглубже».

Не сосчитать, сколько бед обрушивалось на Москву за всю её историю. Сколько событий заставляли её жителей прятать сокровища: нашествия, войны, пожары, эпидемии, революции, резкие политические, экономические перемены. Отправляясь в дальнюю дорогу, закапывали клады москвичи — и от воров, и от властей. Прятали добро и сами воры, и те, кто нажил его неправедным путём.

Наверное, из всех исторических событий самым кладоносным временем для Москвы было нашествие Наполеона.

Прятали сокровища русские, когда пришлось в спешке покидать первопрестольную. Прятали и французы, когда поняли, что не вывезти всего награбленного из Москвы.

Современник тех событий поэт Николай Шатров вспоминал в 1813 году:

Москва несчастная пылает,

Москва горит двенадцать дней;

Под шумным пламем истлевает

Несметное богатство в ней;

Все украшенья храмовые.

Сокровища их вековые,

Великолепия дворцов,

Чудесных редкостей собранья,

Все драгоценности ваянья

Кистей искусных и резцов...

После взятия в июле 1812 года наполеоновской армией Смоленска жители стремительно покидали Москву. Не хватало лошадей. Горожане вынуждены были часть своего добра зарывать в землю, замуровывать в стены, прятать в подвалах. Оставляли произведения искусства, книги, ювелирные изделия, столовое серебро, иконы в окладах из драгоценных металлов.

Даже государственные учреждения, церкви и монастыри не смогли вывезти всё своё дорогое имущество, архивы, ценную утварь.

2 сентября войска Наполеона вступили в Москву. Свидетели тех печальных событий отмечали:

«В сии дни какое ужасное зрелище представляла столица, незадолго до разорения своего блиставшая роскошью и великолепием.

В обгорелых чертогах царей шумел ветер пустынный; великолепие храмов Божьих скрылось под чернотою пожарной; внутри являлись следы нечестивого пребывания врагов веры и России. Дерзновенные ругатели устраивали для коней своих стойла там, где возносились алтари Господни!..»

Такого пожара Москва давно не видела. Полупустой город пылал со всех концов. Выгорел почти весь центр и прилегающие к нему улицы, сгорело Замоскворечье. До нашествия наполеоновских войск в Москве было более 9 тысяч домов. За несколько недель пребывания неприятеля сгорели почти 6,5 тысяч зданий.

Жгли и русские, и французы. Тушить пожары было нечем. Современники отмечали, что император Наполеон сам принимал участие в тушении пожара в Кремле. Свита и близкие люди умоляли его перебраться в Петровский дворец.

Покинув охваченный пожаром Кремль, завоеватель пророчески произнёс:

— Это предвещает нам великие бедствия...

Голодная наполеоновская армия разворовывала всё, что не успели вывезти и спасти москвичи. С икон срывались серебряные и золочёные оклады, а сами иконы сжигались в кострах. С колокольни Ивана Великого в Кремле был снят позолоченный крест.

Хотя основные уникальные документы москвичи успели вывезти и спасти, но во время нашествия Наполеона сгорели или были украдены книги Михаила Ломоносова, издания Николая Новикова, редкое собрание русских и зарубежных газет, знаменитые «Слово о полку Игореве», «Духовная Владимира Мономаха», Новгородские и Двинские грамоты, «Житие великого князя Владимира», «Лаврентьевская летопись» и многое другое.

Но это только учтённые духовные потери Москвы и России. А сколько было неизвестных, не отмеченных, погибших, не найденных памятников нашего прошлого!

Особая роль в появлении неисчислимого количества московских кладов 1812 года принадлежит русским разбойникам и мародёрам. Они лучше знали московские улицы и дома, церкви и склады, чем французские солдаты. Лучше знали, где, чем можно поживиться и куда спрятать награбленное.

Прятать они были вынуждены по нескольким причинам. Во-первых, хранить ценности при себе или в доме было невозможно из-за того, что французы постоянно обыскивали дома и людей. Во-вторых, украденное невозможно было тогда пропить, прогулять. В-третьих, вынести добро из Москвы было также невозможно, поскольку окраины города охранялись наполеоновскими войсками, а в окрестностях действовали партизанские отряды. И те, и другие уничтожали мародёров.

Иногда удавалось лишь обменять в голодной Москве золотой перстень — на кусок сухаря, икону в серебряном окладе — на несколько граммов соли.

Так появлялись в московской земле 1812 года тысячи кладов.

В одной старой записи отмечалось, что только одна банда Хромого Никиши вынесла из барских домов серебра примерно более чем на 2 тысячи килограммов. Сам Хромой Никиша и несколько его приятелей погибли в пьяной драке с французами.

В тот год много москвичей погибло на пожарах, от голода, болезней или были расстреляны французами. Так что большинство сокровищ остались невостребованными.

У французов при бегстве из Москвы сохранилось очень мало лошадей, поэтому вывезти всё награбленное стало невозможным. Часть пришлось прятать в Москве.

Некоторые из наполеоновской армии надеялись когда-нибудь после войны вернуться в Москву и отыскать свой клад. Они составляли карты, схемы, записывали приметы, по которым можно отыскать сокровища.

Немногие из них вернулись во Францию, ещё меньше дожили до мирных времён. Карты, схемы, описания мест, где спрятаны клады, пропадали вместе с владельцами, но иногда доставались наследникам или оказывались в чужих руках.

И потянулись после войны на службу в Москву многочисленные французы — гувернёры, повара, учителя, музыканты, пряча в потайных карманах карты местонахождений кладов, которые им достались случайно или от родственников — наполеоновских солдат.

Конечно, нельзя утверждать однозначно, что все французы приехали тогда в Россию лишь на поиски сокровищ.