Помоги проекту - поделись книгой:
— Почти полная…
Дмитрий лежал совсем обессиленный. Когда медсестра поднесла к его губам флягу, он поморщился, попробовал подняться, но не смог. Вдруг, видимо собрав все силы, он протянул руку за флягой.
Молодец! — весело сказал я, подбадривая друга. — Считай, что теперь тебе станет легче…
Стенько не ответил и как-то болезненно улыбнулся. Я попробовал было снова заговорить с ним, но он молчал. Потом открыл глаза и промолвил:
— Не смотри на меня так. Я еще…
Отчетливо помню эти его слова. Помню также, как вдруг качнулся и заскользил из-под моих ног цементный пол…
Когда я открыл глаза, яркий дневной свет свободно проникал в подвал. Стены словно и не бывало. Обломки ее в одном месте зашевелились, из-под них показалась чья-то рука. А рядом со мной лежал Дмитрий. Голова его была в крови.
Я дотянулся до него рукой. Осторожно прикоснулся к мокрой от крови щеке.
— Дима! Димка!..
Услышал ли я, или так показалось мне:
— Прощай… товарищ!..
Не стало Дмитрия. Всю тяжесть моего горя поймет тот, кто потерял на войне хорошего товарища, дорогого друга.
Прибежал Юзеф, за ним майор Сенк. Пришло много незнакомых мне людей — я не запомнил их, как не запомнил и тех, кто увел меня от Дмитрия, и тех, кто перевязывал мои царапины. Я плохо видел, плохо слышал… Из ушей и носа у меня текла кровь. Вероятно, меня контузило взрывом.
В подвал внесли какого-то человека и положили рядом с Дмитрием, на одну окровавленную шинель. По седой бороде я узнал Адама. Заговорил майор Сенк. Издалека, как бы из глухо звенящей дали, донеслись до меня обрывки его речи:
— …рядом с советским воином… старейший защитник Варшавы… Отстаивая Мадрид, он сражался и за Варшаву… Две тысячи польских волонтеров полегли у степ Мадрида… Смотрите, поляки, и не забывайте этого! Кровью лучших людей России и Польши спаяна наша дружба!..
Он протянул руку над Дмитрием и Адамом. Потом его рука тихо коснулась моей.
…С каждым часом кольцо сжималось вокруг повстанцев. Мы с майором Сенком находились в подвальном помещении в центральной части города, на улице Хожей, и обсуждали положение в Варшаве. Сенк часто отдавал приказания связным, и они тут же уходили на позиции.
Наш подвал содрогался от обстрела из шестиствольных минометов. Гитлеровцы методически обрушивали шквал огня на город. И такая обстановка очень усложняла мою работу — разведчика. Но как бы то ни было, а нужно было выполнять задание. Кое-что я уже знал. Например, то, что в Варшаву прибыли отборные дивизии, переброшенные из Италии и Франции, такие, как «Викинг», «Мертвая голова». Об этом подробно рассказал взятый нами в плен офицер из штаба фон Дем-Баха, командующего Варшавским гарнизоном.
Вот как это было. Ночью я пригласил своих польских товарищей, которые мне помогали в работе, и изложил план похищения офицера штаба. Они внимательно выслушали меня, и Юзеф сказал:
— Это очень сложно. Но мы пойдем по канализационным трубам, по траншеям. Подойдем к зданию, где находится штаб, и будем дежурить у люка…
Так и сделали. За сутки нам пришлось пять раз пробираться по траншеям и канализационным трубам под городом к этому зданию и вести наблюдение. На пятый раз мы подошли этим же путем к штабу вечером. Приоткрыли люк трубы и увидели, как к зданию подъехала машина. Хлопнула дверца. Смотрим — вышел офицер и тут же скрылся в двери.
Пришлось его подождать. Но ждать было небезопасно. Мы знали, что гитлеровцы периодически проверяли эти канализационные люки, часто бросали туда гранаты, пускали отравляющие газы.
Сидим час. Подошла грузовая машина, и солдаты стали сгружать какое-то имущество. Затем машина ушла. Подкатили еще две с ящиками. А за ними — еще три легковые, тоже к центральному подъезду. Видно было, что кто-то прибыл из начальства. Но кто именно?
Мы подготовились к действиям. У нас были гранаты, пистолеты и два автомата. Пришлось ждать еще минут сорок. Видим, из штаба вышли два офицера. Они подошли к машине, которая ближе стояла к люку. Вот тут-то мы выскочили из люка, схватили одного офицера за ноги и за руки и — в люк. Он от неожиданности даже не успел крикнуть. Второй, который был за машиной, стал звать напарника. Но, увидев, что люк открыт и напарник бесследно исчез, поднял тревогу. Пришлось дать автоматную очередь и заставить его замолчать. Шофер же, сидя в машине, не вышел на выстрелы. Испугался, видно, а может быть, подумал, что не стоит рисковать из-за господ офицеров своей головой.
Когда мы отошли метров на триста, то услышали взрывы гранат. Гитлеровцы поздно хватились…
Офицер оказался капитаном. Ну и тяжел же он был! Мы с трудом притащили его в расположение повстанцев. Рассматривая документы, оказавшиеся в его портфеле, я обнаружил, что офицер был одним из адъютантов штаба дивизии, расположенной в районе Океанце. Он приехал в штаб гарнизона для доклада.
В одной папке оказалась докладная записка о расположении войск в районе пригорода Океанце.
Допросили капитана. Он рассказал, как они готовятся к укреплению обороны своего участка, подтвердил, что с Запада прибыли свежие танковые части. Что касается повстанцев, то, по утверждению пленного, командование в ближайшие дни полностью разделается с ними.
Получив все эти сведения, я сразу же передал их по радиостанции нашему командованию в Центр. Сведения были важные. Из Центра их передали в штаб 1-го Белорусского фронта.
На третий день пребывания в Варшаве я снял армейскую форму. Так мне посоветовал майор Сенк. Дело в том, что в Варшаве находился и Центр английской разведки, которая тесно была связана с органами безопасности Армии Крайовой. Совместно они вели разведку гарнизона противника. Кроме того, их интересовали данные и о Советской Армии. Когда они пронюхали, что в Варшаве появились «советские летчики», английская разведка приняла все меры к тому, чтобы выяснить, с какой целью мы прибыли в Варшаву. Нужно было считаться с вероятностью, что англичане попытаются подослать ко мне своих людей. Поэтому мои польские товарищи нашли какое-то длинное пальто на меху, шапку, ботинки. В общем, из меня получился настоящий варшавянин. Никто меня не мог отличить от местного жителя. К тому же я хорошо разговаривал по-польски.
И вот, когда я находился в районе улиц Курчей и Сенной и держал связь по радио с Центром, ко мне прибежал адъютант Сенка и сказал, что майор просил меня переменить местонахождение. Спрашиваю, почему. Потому, отвечает, что за вами следят, охотятся… Я поблагодарил адъютанта за «приятную новость» и принял контрмеры.
Как-то пришел я к Сенку, а он и говорит мне:
— Вас спрашивала какая-то девушка… Она сказала, что выброшена сюда из Москвы… в 1942 году…
Любопытно узнать, что за девушка. Хотя я настороженно относился к случайным встречам, на этот раз пренебрег осторожностью. Чтобы пе попасть впросак, надо было продумать все детали встречи. Я попросил Сенка сообщить мне, как только появится эта девушка.
И вот во время радиосвязи с Центром вбегает мой Юзеф и говорит:
— Майор Сенк просил передать, что вас ждет девушка.
Я прекратил связь и поспешил в штаб Сенка, оставив у рации Юзефа. Он был надежным человеком. Не раз доставлял мне Юзеф важные разведывательные данные. Вхожу к Сенку, смотрю — сидит девушка: бледное лицо, глаза горят. Видно, переживает, очень ждет встречи. Не обращая на нее внимания, спрашиваю Сенка:
— Пан майор Сенк, как идут дела? — Сенк глазами указал на эту девушку, что-то ответил. Я понял, что это- она. Подхожу к ней, протягиваю руку:
— Дзень добрый, — по-польски обращаюсь к ней.
— Я хотела с вами поговорить… — отвечает она также по-польски.
— Пожалуйста.
И вот слышу такую историю. Она была выброшена в 1942 году со своим командиром из Москвы под Варшаву с радиостанцией. В одном поселке гитлеровцы запеленговали радиостанцию, сделали обыск. Хотели арестовать, по были встречены огнем. Командир был убит. Она же чудом уцелела, затем изменила место своего нахождения, закопала радиостанцию и вот из-под Варшавы попала в город. Теперь живет у своей тетки. Желает оказать мне помощь.
Что ж, помощь так помощь. От помощи я не отказываюсь. Назначил свидание с ней через день. Но у самого от этой встречи возникли другие ассоциации. Подозрение усилилось. Запрашиваю Москву, даю данные: псевдоним, позывные. И вдруг получаю ответ: да, такая была выброшена тогда-то, но будь осторожен.
Встретившись снова с этой девушкой, я спросил ее, где она живет, можно ли зайти.
— Можно, — говорит.
Под вечер мы с Юзефом нашли улицу и дом, где живет ее тетка. Квартира на первом этаже. Вошли, познакомились. Заметил, что не так уж плохо живет родственница нашей разведчицы. Да и выглядит довольно бодро. На вид ей лет тридцать восемь. Тетушка очень любезно пригласила сесть. Предложила кофе, хлеб и даже сыр. Было удивительно смотреть на такую роскошь. Повстанцы с трудом доставали воду, овсяную крупу, из которой варили «поплюйку». Эта «поплюйка» ценилась на вес золота. О хлебе и речи не могло быть! Люди тифом болели, умирали с голоду. А здесь ароматный кофе, сыр. Чудо!
Правда, повстанцев поддерживала Советская Армия. После того как я выпрыгнул в горящую Варшаву и информировал Центр о положении дел в восставшем городе, каждый вечер самолеты сюда сбрасывали груз: медикаменты, сухари, консервы, концентраты, сахар. Повстанцы, насколько могли, делились с жителями. Но этого было недостаточно. Чтобы насытить изголодавшуюся Варшаву, требовались ежедневно железнодорожные составы продуктов, а не десятки и даже не сотни тонн продуктов, которые можно было сбросить по воздуху.
Я присматривался и думал: откуда такой достаток у этой тетушки? Сидели часа полтора, разговаривал больше Юзеф. Я поблагодарил, сказал разведчице, чтобы она пришла к Сенку.
По дороге, когда мы пробирались по подвалам, под землей к себе, я спросил Юзефа:
— Как ты думаешь, что это за женщина?
— По-моему, — ответил он, — тут явно что-то неладно…
Когда мы вернулись, я поделился своими соображениями с майором Сенком. Решили понаблюдать с помощью верных людей за квартирой тетушки. А с девушкой продолжить встречи.
Вскоре мы установили, что тетушкину квартиру посещает агент английской разведки. Потом мы выяснили следующее. Наша разведчица действительно была выброшена под Варшаву, но попала к гитлеровцам в руки и затем бежала. Английская разведка каким-то образом узнала позывные нашей разведчицы и решила использовать их в собственных целях, найдя подставное лицо и поручив ей роль советской разведчицы. Надо сказать, что завербованная ими девица неплохо играла эту роль. Разоблачить ее до конца помогла мне действительная наша советская разведчица Елена Незабытовская, «Виктория», которая нашла меня в последние дни моего пребывания в Варшаве.
Обстановка в городе усложнялась. На десятый день я получил сведения от одного из офицеров Армии Крайовой о том, что Бур-Комаровский ведет переговоры с фон Дем- Бахом о капитуляции повстанцев. Это было, конечно, предательством, политическим банкротством.
Холодное дождливое утро. Улица затянута не то дымом, не то туманом. Вчера еще можно было но ней пробираться только ползком, по-пластунски. В центре города стрельбы почти нет. Она доносится только со стороны Жолибоша. Это подразделения полковника Кривичеля ведут бой. И Мокотув не сдается.
Гитлеровцы в центре в тот же день начали занимать кварталы. Майор Сенк решил со своими подразделениями пробраться на окраину города по подземным ходам и канализационным трубам. К нему примкнули многие повстанцы и офицеры Армии Крайовой. Повстанцы яростно атаковывали гитлеровцев. Пробиваясь сквозь засады, мы врывались во дворы и переулки, теряя людей под ожесточенным пулеметным огнем. Иногда нам на какое-то время удавалось оторваться от противника, и тогда мы скрывались в развалинах, готовясь к новой атаке. Сенк громко отдавал приказания. Они мгновенно доходили до каждого повстанца. Много раз участвовал я в боях, видел, как храбро дрались наши бойцы с гитлеровцами на фронте, но и здесь, в Варшаве, я увидел много незабываемых примеров самоотверженности и героизма. Повстанцы действительно сражались не на жизнь, а на смерть.
Снова появлялись гитлеровские тапки, тарахтели мотоциклы, раздавалась гортанная команда. Подъезжали грузовики, с них на ходу прыгали солдаты новых эсэсовских отрядов. Улицы простреливались плотным автоматным огнем, на изрытой мостовой валялись сотни убитых женщин и детей. Окруженные со всех сторон превосходящими силами врага, повстанцы продолжали борьбу.
Сенк отдал приказ занять полуразрушенное здание театра недалеко от Маршалковской улицы и ждать ночи.
Над грудами развалин и щебня, где когда-то был центр Варшавы, выли снаряды. Лишь изредка сквозь пороховой дым и копоть пожарищ проглядывала давно многими забытая небесная синева…
Двигаться дальше было невозможно. Может быть, когда стемнеет, удастся просочиться сквозь кольцо осаждающих?.. Но сейчас грязно-зеленые цепи гитлеровцев то и дело подкатывались со всех сторон к занятому нами зданию. Как ни были мы измучены, наши точные выстрелы не давали врагу подняться с земли. Гитлеровцы прекратили атаки и начали забрасывать нас минами. Силы были неравными. Пришлось уходить в подвалы, траншеи и исчезнуть под Варшавой.
— Юзеф! — хрипло крикнул майор Сенк, вытирая кровь с исцарапанного лица и потрескавшихся губ. Юзеф подполз.
— Ничего не забыл? — спросил Сенк, наблюдая за противником сквозь щель в стене. — Документы взяли?
— А зачем они нам? — глухо ответил Юзеф. — До Вислы все равно не добраться.
— Вы с капитаном проберетесь на тот берег! Кто ж это сделает, если не вы? Никто из нас лучше тебя не знает подземные ходы канализационных труб. Пробирайтесь по ним. Не может быть, чтобы гитлеровцы все там заняли. Как твоя рана? Ничего! Должен выдержать! Ну, капитан, попрощаемся…
Майор протягивает руку. Я не беру ее.
Сенк нахмурился и хотел что-то сказать, и вдруг над нами загудели моторы.
— Самолеты! — закричал вбежавший в подвал повстанец.
Майор выскочил за ним с ракетницей в руке. Минута — и земля заходила под ногами от взрывов.
— Наши! Наши!
Все разом кинулись к выходу из подвала. Я столкнулся с Юзефом. По лицу его текли слезы.
Наверху застучало. Так могут стучать только крупнокалиберные пулеметы в воздухе!
Мы выбежали на первый этаж и прильнули к окнам. Все кричали, размахивали винтовками, сопровождали каждую бомбу криком «ура». В ярком сиянии осветительных ракет было видно, как разбегаются гитлеровцы. Над ними с коротким ревом проносились наши штурмовики. По двору плыли клубы сизого дыма. Ко мне подошел Сенк.
— Ну вот и все, капитан. Теперь руку!
Мы обнялись, крепко поцеловались.
Я пошел за Юзефом, в последний раз оглядываясь на моих товарищей. Они глядели нам вслед и махали оружием.
Это было поздно вечером на Аллее Уездовской. Держа в здоровой руке фонарик, Юзеф по трапу спустился в канализационный колодец. Видно было, что он сразу до пояса погрузился в жидкую грязь. Я положил пистолет в нагрудный карман пиджака и спустился вслед за ним. Ледяная вода заливалась за голенища, потом поднялась выше колен, и намокшие брюки плотно прилипли к бедрам. С трудом я нащупал сапогами твердое и скользкое, вымощенное камнем дно.
— Зажги фонарик и держись со мной рядом! — сказал Юзеф.
Его голос глухо, но громко прокатился по трубе. «Зачем он кричит?» — подумал я. Но его губы едва шевелились.
Мы продвигались вперед, прижимаясь к круглым стенам, наступая на какие-то куски железа; до выложенного кирпичом тоннельного свода можно было дотянуться рукой.
Лучи наших фонариков прыгали в узком сдавленном пространстве, выхватывая из холодной мглы грязные стены, небольшое пространство зловонной воды, поднявшейся до половины тоннеля, трубы давно бездействующих насосов. Изредка докатывался до нас глухой рокот.
— Стреляют! — нарушил тишину голос Юзефа. — Иезус Мария! А что, если дальше грязь доходит доверху?!
Тоннель стал уже и ниже. По тому, как ноги стало тянуть назад, можно было догадаться, что ход поднимается, хотя и не очень круто. Жижа густела, наши ноги месили илистый слой грязи и песка. Юзеф шел теперь впереди. Сгибаясь все ниже, мы брели по обмелевшему дну, похожему на русло пересыхающего ручья. Воздух в этой темнице так давил на уши, что мне казалось, будто я оглох. Эта невыносимо гнетущая тишина иногда прерывалась пугающим шумом. С грохотом отскакивала задетая ногой консервная банка. Насквозь промокшая одежда, задевая о стену, громко шуршала.
Мы шли до того места, где в обе стороны от главного тоннеля уходили в темноту несколько широких и узких боковых ответвлений.
Юзеф остановился.
— Мы под гитлеровцами, — шепотом сказал он. — Не напороться бы на них!
Вскоре мы услышали далекие, перекатывающиеся под сводами голоса. Я остановился и выключил фонарик. Но Юзеф обернулся и успокаивающе сказал:
— Это очень далеко. Наверное, наши, из других отрядов или цивильные… Их тут должно быть много.
В одном месте свод тоннеля был продавлен и сплющен сверху, видимо, взрывом сильно углубившегося снаряда или большой авиабомбы. Нам пришлось ползти на четвереньках. Руки скользили в грязи. Хорошо еще, что здесь был подъем — будь тут пониже, пришлось бы нам возвращаться. На этой своеобразной мели табунами рыскали крысы. Они неохотно и медленно отступали под тусклыми лучами наших фонариков.
Неожиданно раздавшийся грохот оглушил нас. Казалось, что над нами с бешеной скоростью пронесся поезд. Минута тишины. Потом впереди замелькали частые вспышки, и тот же грохот снова пронесся над самой головой. По вспышкам я понял, что это бьют из пулемета. Третья очередь прозвучала уже много глуше. Мы ничком лежали в ледяной грязи, выключив фонарики.
— Это гитлеровцы, — донесся из темноты осторожный шепот Юзефа. — В обе стороны вдоль по трубе стреляют. Спустили в смотровой колодец пулеметчика. Надо его снять!
Мы долго ползли в кромешной тьме — ползли медленно, с частыми остановками, напрягая слух до звона в ушах. Еще дважды над нашими головами пронеслись пули…
Внезапно за углом впереди нас вспыхнул яркий свет. Совсем близко я увидел подвесную площадку и гитлеровца с фонарем в руке. Уже целясь в него, разглядел за ним другого, с автоматом. Они тоже увидели нас. Передний со стуком поставил фонарь на пол и припал к пулемету, второй стал срывать с плеча автомат.
Я нажал спуск и чуть не выронил ППШ от грохота своей же очереди. Гитлеровцы открыли беспорядочный пулеметный огонь. Они что-то истошно кричали, а когда мы уже были метров за сто от смотрового люка, нас сильно оглушило взрывной волной. Это немцы начали бросать вслед гранаты.
Мы бросились вперед и долго еще оглядывались на плотно сомкнувшуюся за нами темноту.
Юзефу было очень трудно — и суток не прошло с тех пор, как он получил тяжелую рану. По-видимому, у него была высокая температура. Зловонный воздух затруднял дыхание. Тоннель был здесь широким, мы шли рядом. Я обхватил Юзефа и слегка поддерживал его, делая вид, будто сам хочу на него опереться. Юзеф дышал в сторону, чтобы я не понял, как ему тяжело, но в трубе нельзя было утаить ничего, даже тихий звук низкие своды усиливали во много раз.
Когда мы выбрались из грязной жижи на узкую полосу сухого цемента, Юзеф прижался спиной к стене, но не удержался, соскользнул по ней и сел, вытянув ноги.
— Плечо что-то побаливает… — виновато произнес он. — Я сейчас, только отдохну минутку…
Поделиться книгой: