Помоги проекту - поделись книгой:
Верующие должны молиться и плакать, слушая, как он, высокопреосвященный митрополит Виннипега и всея Канады, учит их покорности и боголюбию не как-нибудь, а словами Тараса Шевченко. Только где же они, эти спасительные слова?
Перелистывая «Кобзаря», он внезапно и радостно оживился. Гаснущая память подсказала: «Марина!» Да, здесь можно кое- чем поживиться, кое-что стибрить у вольнодумца. Разумеется, не эти строки, где легко можно узнать самого себя: «Того и зверь не может дикий, что вы, поклоны отбивая, творите с братьями…»
Ага, вот это, наконец. Здесь можно помудрее да похитрее перевернуть, как надо. Подать в «послании» так, будто поэт всегда одну руку клал на скрижали закона божьего (вот там, где глаголется от Матфея), а второй писал обращенные к угнетенным и поневоленным братьям своим успокоительные слова. Будто он вовсе не призывал к топору, а мягко уговаривал, «чтоб научались путями добрыми ходить, святого господа любить и брата миловать…»
Изрядно взопрел смиренный, поспешно выкладывая на бумагу извращающую поэта кривду. Умаявшись, он неторопливо отложил ручку и замахал своей десницей над потным челом, отгоняя совсем иные, жалящие слова, пчелиным роем кружащиеся в мозгу:
О прочь, прочь греховные кошмары! Не мешайте тянуть дальше ниточки лжи, отысканные ценой таких дьявольских усилий. Но к этой пряже позарез нужны мысли Тараса о любви к Украине, да хорошо бы одновременно к богу… Но где такие найдешь?
Вот тут-то совсем сбитого с толку владыку постигла уж вовсе нежданная оказия. За спиной что-то глухо шлепнулось на пол. Он порывисто повернулся и заметил, как из его свалившейся митры выскочила и шмыгнула под шкаф здоровенная крыса с голым хвостом. А может, это померещилось? Он обрадовался бы, как ребенок, окажись это обычной старческой галлюцинацией. Они повторяются частенько, почти весь восьмой десяток лет. В часы одиночества и тоски ему постоянно чудится всяческая пакость. На прошлой неделе видел наяву живехоньких чертей с рожками и копытцами.
Сегодня же в его палаты наведался обыкновеннейший «пацюк» — злющая голохвостая крыса. Она, вероятно, давно уже затесалась сюда. Вон в шкафу погрызены книги, собственноручно им написанные. Изуродованы корешки и переплеты древней библии в его переводе, «исследования» об автокефальной церкви, деяний Кирилла и Мефодия. Да и новейшие изгрызены — «Святая Почаевская лавра», подшивки журнала «Вера и наука» с его стихотворным циклом «Под небесами», даже словарь языка «Кобзаря», составленный его митрополичьей рукой и им же «истолкованный», изданный националистическим союзом «Трезубец».
Но не эти утраты окатили смиренного морозом, будто когтями между лопатками рвануло. Неужели снова куда-то бежать, удирать, скрываться? Кажется, в этом мире уже не осталось для него надежного пристанища. Только потустороннее.
Крысы на всю жизнь запомнились черными вестниками беды и скитаний. Началось это в Киеве, в окаянном 1918 году. Его тревожный сон оборвал настойчивый грохот в дверь. Впопыхах сунул ногу в башмак и завизжал от ужаса. Наступил на что-то живое, теплое, щетинистое. Вытряхнул из ботинка хвостатую крысу и чуть не умер с перепугу. А на пороге появился вестовой от самого «головного атамана»:
— Торопитесь, пан министр! Удираем! Красные уже на Бибиковском бульваре!
С той поры начались мытарства. Не успел отдышаться в Каменце-Подольском, натянуть на плечи профессорскую тогу, как от красной «инвазии»[5] пришлось драпануть в самую Варшаву. Там задержался подольше, сеял с университетской кафедры ненависть, темень и коричневый яд национализма. Но покоем уже не обольщался. С ужасом ждал, что из «умиротворенных крес»[6] хлестнет народным гневом в панскую Варшаву, смоет и его прочь не только с кафедры, но и вообще с этого света. Тогдашняя «Жечь Посполита» уже не казалась надежной норой. Он понимал, что от любого толчка она развалится в любой миг. Лишь только нашествие гитлеровцев принесло облегчение. За спинами вояк фюрера показалось спокойно. Он был настолько благодарен «спасителям», что даже харитонизировался в епископы, чтобы помогать им молитвами. Грезил о том, как сядет не на эту далекую холмскую епархию, а на центральную— киевскую.
Вдруг однажды утром появился лихой вестник. Накануне у отца епископа была такая милая встреча с приближенным Гитлера и Гиммлера, губернатором Варшавского округа Людвигом Фишером. Вежливый гауляйтер признал все заслуги Ивана Огиенко перед рейхом. Был приятно удивлен мудростью верноподданного епископа, который аргументированно доказывал духовное родство автокефальной церкви с арийством. Окрыленный этим признанием, Огиенко помчался в склеп собора за новыми аргументами. Вытащил из архивных полок пачку пропыленных бумаг и отскочил с перепугу — через его плечо прыгнула огромная крыса.
А вскоре — полубезумный «блицдрапенмарш» в западные зоны разгромленного рейха. Верно, там легко открестился перед новыми хозяевами от предыдущих грехов и спустя несколько лет покатил свою черную душу через океан, на американский континент. Тут, в Канаде, с 1951 года таскает на себе митрополичий саккос с омофором и называется уже не Иваном, а Илларионом. Надеялся, что уже до последнего вздоха доживет в золотых ризах, а тут снова зловещая примета. Куда же теперь? Сжав голову ладонями, он потряс ею и пробормотал, словно молитву, строфу собственных стихов: «Оставь все будничное, человек, и только вспоминай о божьем…»
Но уже не мог отыскать преподобный согласия между собственными мыслями и этим непокорным «Кобзарем». Шелестел в беспамятстве страницами, ужасался каждой строфе-молнии, отдергивал голову, хлопал глазами, едва не лопающимися от огня Тарасовых слов:
Но не хватит ли ему мучений? Зло трахнув книгой по столу, он припал к страничке своего «послания». Как «логический» вывод из прочитанного, черным по белому писал:
«Всю свою жизнь Шевченко был человеком глубоко религиозным. И писал он как религиозный поэт. В его „Кобзаре“ нет страницы, где не упоминались бы слова: бог, господь, божий, святой, и так далее. Сочинения Шевченко всегда религиозны…»
Ух, как тяжело дается даже последняя точка. Глубоко вздохнув, он еле-еле, едва заметно то ли скривился, то ли усмехнулся, поглядывая на правую руку свою с зажатой в пальцах ручкой; был неожиданно изумлен, что и на этот раз она еще не отсохла.
Насилу поднявшись из-за стола, он поплелся к кушетке, изнеможенно упал, словно труп, не смог даже перекреститься.
Вот так и родилось на свет божий пасквильное «послание» митрополита Иллариона по поводу юбилея Т. Г. Шевченко. Многие из тех, кто должен был плакать и молиться, взволнованно прочитав или прослушав с амвонов это «сочинение», называли «преосвященного» жуликом и прохвостом. Не задали себе хлопот даже представить, сколько нестерпимых мучений взял на себя смиренный. Какая черная неблагодарность!
Пусть же этот рассказ поможет митрополиту Иллариону определить настоящую цену своим «писаниям» еще до последнего бегства в безвестие.
Право выбора
О нем я не могу сказать ничего плохого. Сосредоточенно вдумчивый взгляд серых глаз, интеллигентная седина висков, аккуратно подстриженный ежик серебристых усиков, элегантность движений — эти обычные для многих канадцев черты ему как-то очень идут. И что в особенности приятно — первое впечатление о нем остается прежним и после продолжительной беседы. Да, да, я уже имел возможность писать, что всем нам, гостям университета в Манитобе, президент этого уважаемого заведения мистер Гюдж Сандерсон показался человеком порядочным.
Тем более мне стало жаль доктора Сандерсона, когда я узнал о недавнем его конфузе. Если все было именно так, как об этом рассказывают, то я могу только глубоко посочувствовать и мистеру Сандерсону и тем его ученым коллегам, для которых репутация родного колледжа все-таки чего-то стоит. По всей вероятности, не только рекламный энтузиазм вкладывали они в те слова, которыми пестрит цветастый путеводитель для экскурсантов: «Манитобский университет, основное научное и исследовательское учреждение на западе Канады, является центром гуманнейшей мысли и благороднейшей деятельности, имеет широкое влияние на жизнь общества вне его собственных академических аудиторий».
Однако я должен рассказать об этом печально известном случае, хотя не испытываю от этого удовлетворения и приятных чувств. Однажды в Манитобский университет пожаловала делегация ученых-гуманитариев из нашей страны. Конечно же, такие гости не могли застать мистера Сандерсона врасплох. Уже первые вопросы «наивных» чужестранцев вызвали у президента удивленно-извиняющую улыбку. Интересуются, не угасает ли дух человечности в этом храме науки? Если бы они немного знали историю и современную будничную жизнь колледжа, не тратили бы ни минуты на подобные вопросы. Что может угрожать здесь гуманизму и человечности, если вся учебная и воспитательная деятельность храма науки освящена крестами католической, англиканской и пресвитерианской церквей? Даже маленькие группы студентов различных национальностей не остаются вне влияния религии, очищающей души и пробуждающей совесть. К примеру, украинский отдел кафедры славянской филологии. Здесь любовь к ближнему взращивают профессора греко-католической и греко-православной веры. Мистер Сандерсон не знает их языка, но все, что ему переводят, не вызывает ни малейших сомнений: ученые-украинисты воспитывают молодежь, достойную текущего двадцатого столетия.
— Простите, мистер президент, но у нас есть некоторые опасения, — возразил один из гостей, старенький, но весьма подвижный и крепкий историк из Львова. — Разумеется, у вас есть вполне порядочные украинисты, но, прошу пана, к вам за океан улизнуло и много злодеев, самозванцев. Есть они и у вас, и я не уверен, что свежеиспеченные магистры и доктора отмыли руки от народной крови. Убежден, что совесть их запятнана навечно. Если вы, мистер президент, хотите лучше знать собственные кадры, мы можем ознакомить вас с «заслугами» каждого поименно.
— О, номина сунт одиоза![10]— схватился мистер Сандерсон за латинскую поговорку, чтобы как-то отвлечь внимание въедливого гостя от малоприятной темы.
В самом деле, к чему имена этих профессоров? Они могут оказаться для гостей не только неприятными, но и ненавистными.
Особенно для такого, как этот седой историк, который, вероятно, изрядно напичкан «советской пропагандой». Да, президенту известно, что некоторые коллеги из славянской кафедры были участниками драматических событий в своих странах. Но ведь суть гуманизма в том, чтобы прощать проступки прошлого! Для него, как принципала этого гуманнейшего храма науки, главное в том, как эти люди служат цивилизации сейчас. Пусть уважаемые гости простят ему повторения, но он подчеркивает: там, где властвует церковь, в души верующих засеваются только чистые зерна. В связи с этим он рад сообщить новость, хотя она, разумеется, может не вызвать энтузиазма у собеседников, имеющих коммунистические убеждения и не скрывающих своей тенденциозности. Дело в том, что на славянскую кафедру приглашен в качестве профессора сам митрополит украинской автокефалии Илларион. Согласия владыка пока еще не дал. Подвели прохвосты-репортеры. В газетных публикациях приглашения не упомянули, что преосвященный давно имеет ученую степень доктора. Разумеется, такая небрежность оскорбила известного мужа науки. Однако президент уверен, что митрополита удастся уговорить. Придется, конечно, публично извиниться, перечислить все его звания, степени и достоинства.
— Вот-вот! Только ничего не забудьте, — снова вмешался беспокойный дед-историк, и в его насмешливых глазах Сандерсон не заметил энтузиазма, только иронию. — Припомните ему, что никакой он не Илларион. Это всего лишь битый-перебитый петлюровский прихвостень Иван Огиенко. Говоря о честности, вам и следовало бы перед всем честным народом поведать, как некогда этот Огиенко шнырял по Украине с веревкой и ножом, как стал потом ученым лакеем Пилсудского, Рыдз-Смиглы и Бека, которые «огнем и мечом» «умиротворяли» Волынь и Галичину. Помогите ему, наиблаженнейшему Иллариону, хорошенько вспомнить, как он в сане епископа холмского обнимался в Варшаве с гитлеровским гауляйтером Фишером, как вымаливал у господа победу для фашистского воинства, терзавшего его неньку — Украину. Честно говоря, уж кому-кому, а вам в Канаде вполне можно угореть от его проповедей панамериканизма, от стихотворных его псалмов: «Монумент Свободы стоит горделиво и кличет весь мир за собою…» Ну, чем не поэзия? А вот куда «кличет»?!
Терпеливо выслушав запальчивого собеседника, мистер Сандерсон сочувственно покивал и поднялся с кресла. Да, ему в самом деле жаль этого советского профессора, не могущего никак побороть в себе неприязнь к своим землякам, которые, возможно, и натворили лихих дел в далеком прошлом, на своей родине, но разве люди вечно остаются неизменными? Подобный взгляд противоречит материалистическому толкованию влияния среды на индивидуум. Не ему, буржуазному ученому, убеждать гостей с Востока в правильности материалистической концепции, так как он далек от материализма. Пусть уж лучше они просто послушают, что преподается, о чем идет речь на кафедре славянского факультета. Вот здесь, в его кабинете, на тумбочке, установлен репродуктор, который сию минуту донесет сюда голос профессора-украиниста или любого иного преподавателя с любой кафедры колледжа. Кто же там сейчас на украинском отделении? Где-то запропастилось расписание, и он даже не знает фамилии профессора. Но, может быть, так даже лучше. Никто не заподозрит, что он хочет продемонстрировать частицу лекции, заранее зная ее автора. Стало быть, он, президент, дает возможность прочувствовать воздух, которым дышит славянская молодежь в Манитобском университете.
Включив репродуктор, хозяин снова уселся на место, утомленно потирая ладонью морщинистое чело.
А из далекой аудитории донесся старческий кашель. Затем там забулькала вода, послышалось шуршание, и все стихло. Внезапно скрипучий, с выразительными нотками истеричности, какой-то очень неприятный голос гаркнул так, что, казалось, в окнах президентского кабинета задребезжали стекла:
— Следовательно, пусть дух воинственного украинского национализма воцарится на нашей кафедре, как воцарился он на кафедрах Монреаля, где неутомимо трудится ведущий наш идеолог Дмитро Донцов. Нашей молитвой должны наконец стать давние слова профессора: «разогреть до белого каления национальный шовинизм и зачать культ невероятного, теорию лютого безумия!» Именно теперь, когда Канада делает шаг за шагом к ядерному вооружению, воскресает надежда, когда-то так мастерски перекованная Евгеном Маланюком в ритм призыва: «налить железом руки!», «кинуться волком», «чужую резать жизнь!».
Когда содержание этого бреда перевели на английский язык, президента кинуло в холодный пот. Его глаза забегали из угла в угол и стали растерянными, какими-то виноватыми. Он не находил слов для дальнейшего разговора. По всей вероятности, услышанное только что оказалось для него неприятнейшей неожиданностью. По крайней мере, так показалось гостям. Никто из них не мог допустить, чтобы мистер Сандерсон оказался единомышленником этих маньяков. Всем своим подавленным видом, мгновенно опустошенным, он вызывал даже сочувствие. Возможно, только поэтому делегация не покинула его кабинет в знак возмущения и протеста.
Оправившись от неожиданного подзатыльника, президент наконец кисло усмехнулся и попытался выкарабкаться из лужи, куда его так беспардонно посадил «ученый»-психопат. Говорить, мол, этот «бешеный» может, что угодно. Но у каждого студента есть «право выбора» — идти или не идти на его лекции. Дескать, в этом и заключается гуманность учебного процесса.
Чтобы избежать дальнейшего обсуждения столь каверзной темы, президент предложил гостям прослушать любую иную лекцию. Вот хотя бы профессора зоологии мистера Уордла. Кажется, его интеллект не затемнен злобой на кого-то из политических противников. Стало быть, каждая его фраза на лекции это и есть чистая наука, призванная служить людям независимо от их идейных убеждений.
И вот после такого вступления последовало «подтверждение» слов президента, прозвучавшее из аудитории:
— Полагаю, мне удалось доказать, что людоедство — абсолютно нормальная функция человека. Ведь, став каннибалом, человек сразу чувствует себя могущественнее и здоровее. Вообще я не вижу причин, почему человечество, начинавшее свою историю с людоедства, не может возвратиться к нему!
Вероятно, потолок, обрушившийся внезапно, не придавил бы хозяина кабинета так, как эти слова проповедника возрождения людоедства. Когда мистер Сандерсон увидел, что гости дружно поднялись и молча уходят из кабинета, оставляя его в полном одиночестве, он затрепетал, сердечный, от испуга. Слагалось впечатление, что его, беззащитного, новоявленные каннибалы слопают живьем уже сейчас, сию минуту, едва только чужеземные гости покинут «оплот гуманнейшей мысли и благороднейшей деятельности». Было в этот миг не до шуток, но многим хотелось утешить президента: ведь за ним оставалось «право выбора». Неужели же рыцари ножа из греко-католической или греко-православной церкви или же людоеды от зоологии, осененные англиканским крестом, набросятся на своего опекуна столь дерзко и внезапно, что не дадут ему возможности самому избрать одну из двух перспектив?
Эта история случилась уже давненько, но я почему-то до сих пор с тревогой в душе просматриваю иностранную хронику в газетах и вслушиваюсь в радиовести из-за океана: что там слышно о добром моем знакомце мистере Сандерсоне?
Волки над пропастью
С тех пор как Герострат, мучимый жаждой славы, поджег храм Артемиды в Эфесе, ни одному из маньяков всех времен и континентов не «посчастливилось» приобрести столь широкую популярность. Впрочем, последователи Герострата — и совсем мелкие и те, что покрупнее, и опьяневшие от полновластия, и те, кто лишь мечтает выкарабкаться из лакеев в диктаторы, — такие пигмеи с претензиями на роль творцов истории еще не перевелись в мире.
Вот и недавно какое-то ничтожество с фамилией или кличкой Стечко вздумало обрести позорную славу под небом Скандинавии. В те дни, когда в столице Швеции велись разговоры о том, как дальше жить в мире и дружбе, чтобы никогда не вспыхивали войны, это безродное посмешище решилось привлечь внимание к печальнейшей странице в отношениях двух народов: возложило венок к памятнику Карла XII.
Разумеется, эта выходка непрошеного проходимца нисколечко не повлияла на ход переговоров. Более того, неразумные дела бывшего монарха еще раз напомнили нынешним лидерам северной страны, что военные путешествия в чужие земли всегда заканчиваются позором. Неспроста же премьер Таге Эрландер недвусмысленно подтвердил, что все это «было давно — и не при нынешнем правительстве». Он тут же уверил, что отнюдь не собирается в поход против нашей страны.
И как было в старину, когда король Карл XII вместе со своим приспешником Мазепой подавился галушками под Полтавой, так и теперь понесли позорное фиаско те, кто в угоду «бешеным» всех мастей и рангов рекламировали в прессе коварные, провокационные измышления, рассчитывая на какой-то успех этой авантюристической акции. Чучело, снимки которого публиковали газеты под названием «Стечко», как и следовало ожидать, легло костьми к ногам короля-завоевателя. Оно было в тот же день уничтожено гневом и смехом миролюбивых людей под тем же хмурым небом Скандинавии.
Но что же все-таки за фигура сей неизвестный Стечко? На славной Украине нашей никто такого не знает и не помнит. Лишь один мой знакомый, пожилой галичанин, некогда сбитый столку закордонными «мазепинцами», поделился своими догадками и этим натолкнул на поиск. Пришлось порыться в ворохах различного зарубежного печатного хлама. А человек, которому довелось побывать в гадючьих гнездах националистических эмигрантских кругов в Западной Германии, без особого труда поставил диагноз:
— Эге! Как говорят в Галичине, «видно пана по халявам». По голенищам, значит. Это же Ярослав Стецько! Есть в Мюнхене такой юродивый оболтус. По всей вероятности, его в Скандинавии на свой лад перекрестили в Стечко. Да и не было, наверное, у него собственной правдивой фамилии никогда. То назывался Стецько, то Карбович, то Орач, то Белендис, то Басмач. Верно, какое бы «псевдо» ни принимал этот горлопан, он всегда оставался блудливым и изворотливым подлизой. Прошу прощения, так как история этого субъекта грязная и кровавая.
Бандеровский батальон «Нахтигаль» («Соловей») вступил во Львов вместе с гитлеровскими частями на рассвете 30 июня 1941 года. На рукавах вояк этого «легиона» были желто-голубые повязки с красными пятнами, перекрещенные черными пауками свастики. За плечами их покачивались автоматы крупповского производства.
За батальоном погромыхивал обоз. Рядом с передвижной костедробилкой, которая вскоре была установлена на Яновском кладбище для перемалывания костей замученных и сожженных людей, в город вкатилось «правительство» захваченных украинских земель. Возглавлял это «правительство» плюгавый недоносок в очках. Это был ближайший сподвижник Бандеры Ярослав Стецько. К «правительственной деятельности» он считал себя вполне подготовленным: в свое время был студентом юридического факультета, изучал Макиавелли, Ницше, Гитлера, Муссолини и Донцова. Уже пробовал и стрелять из-за угла; перед походом вермахта на СССР проходил специальное «обучение» в Берлине и Риме.
Конечно, фашисты никогда не придавали серьезного значения игре в самостоятельность своих прихлебателей из лагеря украинских буржуазных националистов. Гитлеровский генерал-губернатор Ганс Франк огласил приказ о включении западных областей Украины в состав «дистрикта Галициен» еще до оккупации этих земель. По его же приказу Львов был снова переименован в Лемберг. Устами другого сатрапа — рейхскомиссара Эриха Коха — фашистские хозяева без всяких церемоний напоминали своим желто-голубым холуям: «Один центнер украинской пшеницы имеет для меня большую ценность, нежели весь украинский вопрос в целом…»
Тем не менее комедия провозглашения «самостийной Украины» была все же разыграна.
Вечером того же 30 июня в здании «Просвиты» на площади Рынок собралась ватага обмундированных в немецкую униформу бандеровцев и «чистокровных» эсэсовцев-пруссаков. Перед ними новоявленный «премьер-министр» поспешил зачитать акт «О провозглашении украинской державы».
«Новосозданная украинская держава, — значилось в этом акте — сгустке бандеровского бреда, — будет тесно сотрудничать с национал-социалистической великой Германией, которая под руководством своего фюрера Адольфа Гитлера созидает новый порядок в Европе и во всем мире…».
Тут же были поделены министерские портфели; и «министры» поспешно кинулись к столам. Один строчил циркуляр об организации пышного «празднества благодарности Адольфу Гитлеру за освобождение», а второй, какой-то Легенда, помазанный на пост «военного министра», мигом врезал «обращение» к советским воинам, в котором призывал украинцев из частей Красной Армии переходить на сторону фашистов: «С воздушным и морским флотом включительно!..»
Новоиспеченное «правительство» было обеспокоено лишь только тем, что его никто не признавал. Правда, дух его поддерживали благословения давнишнего австрийско-немецкого шпиона, митрополита Андрея Шептицкого.
«Победоносную немецкую армию приветствуем как освободительницу, — приказывал голосом бывшего габсбургского офицера теперешний „князь церкви“. — Установленной власти отдаем надлежащее послушание».
Заканчивалось же это «пастырское письмо» униатского владыки молитвой о том, чего всегда недоставало и недостает нынче желто-голубым недобитым воякам: «Пусть бог даст всем нашим кормчим разум и святую небесную мудрость…»
Вот так, слепив из ничего «державу», Стецько никогда не забывал о своих покровителях, всегда клялся им в верности до самой петли. В адрес Адольфа Гитлера от него шли депеши с уверениями в преданности «великому фюреру», с пожеланиями, «чтобы начатое дело увенчалось окончательной победой». Такие же заверения в пакетах с трезубцем летели также к Бенито Муссолини, на поддержку которого «в новом, справедливом фашистском порядке» Стецько возлагал изрядные надежды.
Тем не менее через несколько недель «держава» оуновских[11] лакеев лопнула, как мыльный пузырь, под сапогом тех же фашистских наставников. Оккупанты напомнили своим верным холуям, что они могут проявлять «самостийность» только в истязании непокорного украинского народа.
Эту функцию бандеровцы выполняли не менее старательно, чем все ландскнехты всех других мастей и оттенков.
Вот как вспоминает бывший оуновец, ныне советский гражданин, искупивший свою вину перед Родиной, о той собачьей роли и преданности националистических «проводников» своим фашистским хозяевам:
«Вы помните, „голова“ Стецько, как в тот час, когда уже травился Геббельс, вы ехали на машинах немецкой разведки в компании с представителем абвера доктором Фелем и его помощниками в баварские леса, чтобы возглавить антисоветский отдел организованного Гиммлером „партизанского“ отряда „Вервольф“?»
После того как от гитлеровской империи полетели щепки, весь оуновский «провод» переметнулся на службу к западно-немецким реваншистам и заокеанским толстосумам.
Несколько первых послевоенных лет «провод» имел кое-какой черствый кусок хлеба от того, что «отоваривал» у новых хозяев официальные заявления о единстве целей с милитаристским охвостьем в Европе и за океаном.
«Как и мы, они проиграли в минувшей войне, — говорилось в этих заявлениях-инструкциях. — Как и они, мы стремимся к реваншу».
Но с каждым днем кормильцы все настойчивее предлагали переходить от слов к делу. Здесь-то и пригодились Ярославу Стецько приобретенные в сотрудничестве с гитлеровским абвером навыки шантажа и авантюризма. Если он не успел собрать вокруг себя в Баварском лесу вурдалаков по заданию Гиммлера («вервольф» и означает «вурдалак»), то почему бы не созвать их нынче из западно-немецких и заокеанских трущоб?
И назвать это скопище можно крикливо. Например, хотя бы АБН — антибольшевистский блок народов.
«Что же это за блок, если к нему никто не присоединяется?» — пожал плечами реваншистский кредитор. И Стецько пускается в путешествие черт-те куда, на Тайвань, с челобитной к самому Чан Кай-ши. Тайваньский мертвец не сразу сообразил, откуда прибыл коллега, долго расспрашивал, где же, мол, эта Украина, которую он должен «освобождать» вместе с гостем. Однако, как значится в «коммюнике», Чан Кай-ши признал Стецько равноправным партнером и пообещал помочь в «разгроме» интернационального коммунизма.
Окрыленный дипломатическим «успехом» на Тайване, глава АБН поспешил на аудиенцию к испанскому диктатору Франсиско Франко, к болгарскому королю без престола Симеону, к дочери бывшего итальянского короля Виктора-Эммануила, а также посетил клуб турецких милитаристов.
Каждому, кто не закрыл перед ним дверь, он что-то пообещал из Украины или за ее счет. Так, в Турции реакционеры-промышленники выделили АБН взаймы радиостанцию. За это Стецько пообещал после «вызволения» Украины разместить на украинских предприятиях турецких специалистов.
Однако в значение «международных» акций Стецько мало верят даже те, за чьи деньги он болтается по белу свету. Вот от него и потребовали, чтобы он привел убедительные доказательства популярности «идей и стремлений» АБН на самой Украине, среди того народа, которому в «премьеры» заочно навязывается пан Стецько.
И прохвост отыскал «доказательство». Не долго думая, он предъявил своим кормильцам газетку «Харьковский вестник», которая будто бы подпольно издается в советском Харькове, и пригласил послушать вечером передачу… конспиративной радиостанции из Советской Украины.
Но шантажист и жулик и на сей раз провалился. Газетенка оказалась напечатанной в Мюнхене, а радиостанцию тоже без труда запеленговали на территории ФРГ.
Даже националистические писаки, возмущаясь махинациями премьера без государства, признали: «Мы с горечью должны констатировать, что Я. Стецько пребывает на вернейшем пути, способном привести весь „украинский вопрос“ в международных кругах к… авантюризму».
И вот вершиной деятельности «премьера»-самозванца явилось крикливое «шанування»[12] Карла XII, пресмыкательство на путях тех стран, где в эти же дни люди труда так жадно принимают идеи мира и дружбы между народами. Даже там, в мире капитализма, каждый, кому чужды войны и человеконенавистничество, с изумлением и отвращением наблюдал за химерным чудищем, за отвратительным привидением нацистского прошлого.
Что же касается нашей родной Украины, то здесь давно и навсегда позабыли о пане Стецько, никто о нем не вспомнит, ибо он исчез, сгинул давным-давно, пропал, как швед под Полтавой. И только где-то в западно-немецких задворках над пропастью жалобно завыли волки да грустно забамкал щербатый мюнхенский колокол, оповещая националистическое кладбище о крахе очередной акции самоубийцы Стецько.
Исповедь людомора
Когда человек доживает последние годы, ему хочется отыскать в своей биографии что-то способное вызвать интерес, а возможно, и благодарность потомков. Казалось бы, нет ничего удивительного в том, что совсем неизвестный на Украине чужеземный беллетрист Влас Самчук вспоминает ныне свою хмельную молодость и похождения зрелых лет. Удивление вызвано иным. Насколько же беспутно нужно прожить жизнь, чтобы считать трогательнейшими дни и месяцы позорного пресмыкательства в наймитах гитлеровских псов накануне их психопатского прыжка на Восток и во время изуверских погромов между Саном и Доном.
О том, что Влас Самчук в старости хвастает именно своим фашистским прошлым, свидетельствует уже заглавие его эссе на страницах мюнхенского журнальчика «Современность», этого омерзительного плода нацистских подпевал. «На белом коне» — вот так запросто и назвал Влас Самчук свое хвастливое повествование о том, как он в сопровождении стаи дегенератов от пера подкрадывался за спинами пруссаков-завоевателей к границам Украины и потом удирал, опережая недобитых вояк фюрера, за эти же границы Украины.
Верно, цель этих воспоминаний была совершенно иная. Через два десятилетия после упомянутых событий вернейшему лакею Эриха Коха, фанатичному рабу фюрера Власу Самчуку внезапно приспичило откреститься хотя бы от некоторых своих грехов. Но это оказалось свыше его сил. Симпатии к сеятелям коричневой чумы еще и поныне держатся в черной его душе так цепко, что он снова пропел хвалу своим истлевшим в земле учителям и наставникам.
Трудно поверить, но Влас Самчук и сейчас прежде всего молится своему Саваофу — Адольфу Гитлеру, награждая его высочайшими эпитетами, какие только смог вспомнить. Ко всему он даже укоряет историков, которые с отвращением отвернулись от прославляемого им «феномена». И выполняет он это достаточно хитро: оперирует цитатами из предисловия англичанина Трейвора-Ропера к изданию безумных застольных бесед (Тиш гешпрехе) Гитлера. Но эта хитрость нисколько не мешает Власу Самчуку выкрикнуть свое восторженное «хайль!» по старому и верному адресу.
«Для марксистов, как для старомоднейших, — со злобным удовольствием повторяет слова „социолога“ с берегов Темзы волынский холуй бесноватого фюрера, — он был лишь простой пешкой на шахматной доске событий, созданием умирающего капитализма в последней его фазе». На деле же, как утверждают оба автора, это был… «гигант, средоточие титанической силы и… гения». Взгляды «исследователей» полностью совпадают и дальше — «целая генерация может быть названа его именем, и мы вынуждены говорить об эпохе Гитлера, как говорим об эпохе Наполеона или Карла Великого».
Вот как ловко оперирует мемуарист законами формальной логики! Если существовала целая «генерация гитлеровцев», то прежде всего Влас Самчук принадлежал к ней.
Далее, с осведомленностью гестаповского шпика бывший редактор печально известной «Волыни» благоговейно листает в памяти страницы деяний и чаяний фашистских погромщиков и жульнически дописывает на полях этих кровавых страниц строчки личных, так сказать, «интерпелляций» во имя… национального «возрождения» страны в условиях тотального истребления всего, что не поддалось германизации и не стандартизовано под нацистскую мерку.
«Медовым месяцем» называет он с цинизмом подлеца дни и ночи варварского разрушения украинских земель тевтонами с гитлеровской свастикой. Прорвавшись через советские границы, фашистские механизированные гунны стремились дальше на восток, к Киеву и Москве, а украинский «патриот», пока суд да дело, осел в Ровно, идиотски утешаясь тем, что из рук гестапо получил портфель герра редактора геббельсовского смердящего листка и возможность хотя бы подлаивать псам из ведомства «Остпропаганде».
Еще и поныне не остыл экстаз, присущий тогда арийцу из Дермани (село, в котором родился Самчук. —
Геккель, Генрих Геккель!.. Подает руку, садится, закуривает и угощает меня. Сердечно благодарю. Чем могу служить? Он принадлежит к органам военной пропаганды, заявляет Геккель, и интересуется нашей газетой».
Дальше каждое слово этих воспоминаний источает благодарность шефа желто-голубого листка, осчастливленного визитом и вниманием гестаповского опекуна. «Все хорошо, но что касается будущего, то оно его беспокоит… Увеличение тиража, переход из еженедельника в ежедневник. Как с машинами, с бумагой? О, этому можно помочь! Не так уж сложна проблема. Нам здесь нужна хорошая пресса. И обо мне он уже слыхал. Это хорошо, что я учился в Германии и владею языком. Между прочим, они намереваются создать целый ряд газет на украинском языке, и я мог бы помочь в этом деле, хотя бы подбором редакторских кадров. Разумеется, это возможно. Прекрасно. Все прекрасно. До свидания. Вскоре встретимся снова».
На следующий день восхищенный редактор вновь принимал у себя того же Геккеля, да еще в компании со вторым зондерфюрером — Фрицем Вайсом. К большому удивлению «суверенного союзника», гости оставили ему инструкцию под названием «Некоторые указания по терминологии и тематике газеты». В нынешних своих воспоминаниях Самчук говорит об этой инструкции довольно скептически, с признаками слабой иронии. И получается это у него, в общем, убедительно. В самом деле, нужны ли были какие-то наставления ему, нацистскому выкормышу, клавшему на ночь под свою подушку парабеллум и евангелие гитлеровских изуверов «Майн кампф»? Ведь и без этого редактируемая им «Волынь» с первого до последнего номера была сплошным визгом истерического восторга и славословия в адрес фюрера и его банд, захмелевших от обилия пролитой ими человеческой крови.
Теперь Самчук утверждает, что он лишь для проформы отдавал «кесарю кесарево». На деле, видите ли, у него и его националистических единомышленников были еще и другие желания и намерения, но это уже чистейшая выдумка. Ложь вылезает, как шило из мешка, если сравнить хотя бы некоторые места из написанного Самчуком собственноручно. В номере «Волыни» от 14 сентября 1941 года хмельной трубадур «железных фаланг фюрера» самозабвенно клянется: «Единым нашим желанием является действенная помощь могучей армии Адольфа Гитлера в достижении намеченной цели. Твердо и непоколебимо верим в ее победу, так как во главе великой армии стоит муж необычайного величия и необычайной духовной мощи — Адольф Гитлер!» А совсем недавно, в девятом номере «Современности» за 1965 год, вспоминая свою давнюю статью и иные дифирамбы творцам «нового порядка», Самчук не забывает подтвердить: «Все, что мы писали, писали от глубин сердца…»
Поделиться книгой: