Помоги проекту - поделись книгой:
Долго в предутренней полумгле неслись заунывные звуки, смешиваясь с ревом порога Шойрукши.
На противоположном берегу виднелись шалаши.
Обитатели стойбища неподвижно растянулись на шкурах, шепча заклинания. Никто из них по древнему обычаю не смел шевелиться, чтобы и звери в лесу, за которыми пошли охотники, были так же неподвижны. В этом выражалась магическая помощь охотникам. В шалашах было тихо;- изредка вскрикивали грудные младенцы, но тотчас же начинали хрипеть; материнская грудь затыкала им рот.
В одном из шалашей зашевелилась груда шкур, и из-под оленьего полога выполз человек. Он встал на ноги. Рослая фигура четко вычертилась на серебристом фоне неба. Ветер затрепал космы длинных волос. На замасленном кожаном панцыре тускло заблестели бронзовые украшения. Глухо звякнул о пояс чеканный меч. Могучее тело вытянулось во весь богатырский рост. Голубые, все еще застланные сном глаза лениво обежали окрестность. Пошатываясь как пьяный, он побрел вперед. То там, то тут приподнимались пологи шалашей, и много пар глаз с завистью глядели ему вслед: он не свой, чужак, ему можно нарушить закон.
— Смотри, мама, чужой воин куда-то уходит, — зазвенел жалобный голосок одного из ребят. — Мне надоело лежать. Пусти побегать по снегу.
— Молчи! Молчи! — тревожно зашептала мать. — Он к нам пришел из воды. Старухи говорят, что в нем сидят морские духи. Разве мы стали бы давать ему нашу пищу и лучшее место у костра, если бы не боялись его? Ему все можно. Его не надо сердить.
Глухо поскрипывал весенний, уже слежавшийся снег под тяжелыми шагами гиганта. Вольный сын Скандинавии, он с детства привык бороздить моря в поисках незнаемых земель. Сейчас судьба занесла его к этому беломорскому племени. Он был пленником. Медленно, как во сне, не зная сам куда, уходил он от стойбища. Добрел до опушки леса и, резко свернув, направился к ревущему порогу.
Там он растянулся на самом краю скалы, свесив голову к бурлящей воде.
Этот порог напоминал ему один из водопадов его родины: те же скалы, тот же вой воды, та же ярость пенящихся струй.
Долго глядел скандинав немигающими глазами на буйную реку. В желто-белой клокастой пене порой мелькала темная полоса гранита. Она казалась ему бешено несущейся ладьей с его дружиной.
— Олэ! — побежало хриплым ревом по реке. — Олэ, викинги!..
Налитые кровью глаза не отрывались от порога. В мозгу все ярче вспыхивали жуткие картины. В последнее плавание викинги сутки бились среди порогов, увертываясь от рушащихся на ладью гребней волн, пока одним ударом волна не разбила ладью о подводную скалу.
Каждый день долгие часы проводил скандинав на скале во власти бредовых видений. В редкие минуты, когда прояснялся рассудок, он все более убеждался, что ему больше не вырваться на свободу. Кто из?сородичей может узнать, куда закинула его буря? Кто придет к нему на помощь? Глядя на пенистый порог, он переживал последнюю бурю. В памяти всплывало ужасное утро, когда он, разбитый и окровавленный, лежал на берегу. Случайно набредшие на него жители стойбища в страхе разбежались, но потом, видя, что пришлец не нападает на них, снова приблизились, и завязался разговор посредством знаков…
Первый весенний дождичек отрезвил скандинава. Поднявшись, он заметил на острове тлеющий костер, только что оставленный колдуньями. Он еще не бывал на священном островке. Пройдя несколько шагов по льду, он поднялся по ступенькам на скалу. Задумчиво прошелся вдоль наклонной каменной стены, оставляя на снегу глубокие следы.
В затуманенной памяти мелькнули картины далекого прошлого. Ребенком он с любопытством осматривал выбитые на таких же самых скалах рисунки, изображавшие человеческие следы, животных и военные сцены. Его предки когда-то увековечивали на скалах свои победы над жившим в тех местах дикими народами.
Внезапно у скандинава родилась мысль оставить на этой скале такую же память и о себе, ведь когда-нибудь доберутся его смелые сородичи и до этих лесов и узнают, что здесь жил воин их племени. Под руки попался камень; скандинав приставил меч к скале и, ударяя камнем по рукоятке, стал выбивать ямки на словно отполированном граните. Вскоре на камне появился контур правой ступни человека. Чтобы друзья узнали его, скандинав оставил в середине следа не-выбитый круг, знак когда-то полученной им в бою раны. На некотором расстоянии он начал выбивать след левой ноги.
Но вот мерный стук камня о звенящий меч прервался звериным воем. Скандинав прислушался — это кричала одна из старух. Чутким ухом она расслышала стук, доносившийся с заповедной скалы. Тотчас же выползли из шалашей обитатели всего стойбища. По воплям и жестам приближавшейся толпы скандинав понял, что ему приказывают уйти с этого места. Он затрясся от ярости и, злобно оскалив зубы, взмахнул мечом. Этот знак был понятен без слов.
Долго выли старухи, не смея подступиться к осквернителю священной скалы, по которой ступал дух порога, приходивший за их жертвами. Пока мужчины были на промысле, обычай запрещал проливать кровь, чтобы кого-нибудь из охотников не убил зверь.
Рука скандинава онемела от сильной усталости, но он продолжал работу под бессильный рев старух. По скале протянулись следы человеческих ног. Оставалось самое тяжелое — изобразить себя и свой родовой знак. Когда был выбит седьмой след, у пленника мелькнула мысль: «А откуда они узнают, как я попал сюда?». И, чтобы поведать о случившемся кораблекрушении, он решил первым делом изобразить остов разбившейся ладьи с одним человеком в ней (рис. 1).
Изображение ладьи еще не было закончено, когда рев толпы вдруг сменился радостными криками. В синеющей дали мелькали черные точки — охотники возвращались домой.
— Успею ли докончить? — забилась мысль.
Рука, посиневшая от напряжения, едва слушалась. Удары камня нередко попадали по пальцам, но скандинав не чувствовал боли. Надо докончить… успеть бы оставить по себе память. Все более изломанными и кривыми становились контуры ладьи. Но вот ладья закончена. Теперь надо выбить свой родовой знак.
Внезапно тихое урчанье поразило слух скандинава. Он поднял голову. Со всех сторон к скале подкрадывались согнутые фигуры старух… Как по команде старухи смолкли и, незаметно перебирая ногами, словно плыли к скандинаву. В туманном сумраке уродливые фигуры казались зловещими призраками. Чужеземец схватил меч и хоте а броситься на врагов, но онемевшие от долгой работы руки выронили оружие.
В первый и последний раз в жизни стал отступать от врагов скандинав. Словно завороженный, не спуская со старух остановившихся глаз, он медленно пятился от них. Толпа замерла, глядя на поединок богатыря и колдуний. Когда остался один шаг от края скалы, скандинав инстинктивно замер на месте. Но вот рослая старуха прыгнула вперед, и, не спуская с него глаз, протянула костлявые руки к его шее. Скандинав вздрогнул, подался назад, пошатнулся и опрокинулся навзничь в кипящий порог…
В этот миг из толпы раздался звенящий крик. Кто-то забился на снегу.
— Дух чужеземца вошел в него!.. Убьем его!.. — завопили старухи, кидаясь к извивающейся в судорогах фигуре.
— Не троньте! — раздались крики. — Ведь это Льок, он седьмой!
Старухи замерли на месте. Бившийся в припадке был седьмым сыном женщины, ни разу не рождавшей девочек, и по древним преданиям от рождения предназначен был стать колдуном.
Главная колдунья по имени Лисий Хвост злобно заскрипела зубами, глядя на неожиданного соперника; припадок, ломавший юношу, доказывал, что он уже сделался колдуном. Толпа спешно разошлась, боясь прикоснуться к новому колдуну, в которого в это время входили духи…
А в соседнем ельнике, притаившись за мохнатыми ветвями, застыла женская фигура. Это была мать Льока. Со слезами на глазах глядела она на припадок сына. Она знала, как тяжела и опасна участь колдуна. Едва ли он избегнет гибели…
Льок судорожно бился на снегу. Глядя на него, матери казалось, что кто-то невидимый ломает его тело, так неестественны были его движения.
С детства Льоку твердили, что он седьмой сын женщины, уже давшей стойбищу шестерых мужчин, что его родили сами духи, а потому он скоро почувствует, как они войдут в него. Но Льок никогда их не чувствовал. Когда он стал юношей, ему все чаще стали напоминать о его будущих обязанностях. Советовали быть все время готовым к торжественному моменту вхождения духов в его тело. Это ожидание волновало юношу; его нервы все более расстраивались. По ночам его мучили страшные сны.
Минувшей осенью погиб горбун, бывший несколько лет колдуном племени Нужен был новый колдун. То один, то другой охотник уверял Льока, что он видел во сне, как духи бродят около него. Это смущало и пугало юношу. Приближалась весна, скоро начнутся морские промыслы. Охотники все упорнее твердили Льоку о его призвании. Жуткая сцена гибели скандинава, побежденного старухами, потрясла Льока. Сказались бессонные ночи, полные ожидания духов.
Долго извивался он в судорогах, пока наконец не затих. Заснул. Мать, затаившись в ельнике, терпеливо ждала его пробуждения. Вот он шевельнулся раз, другой, встал на ноги и, пошатываясь, побрел к стойбищу. Глядя ему вслед, мать прошептала:
— Горе теперь тебе, мой сын…
Тихо на стойбище. Приход охотников не оживил его — не горят огромные огни, не слышно криков пирующих. Людей придавил голод, обычный предвесенний голод. Запасы съедены, снег в лесу почти весь растаял и пугливые олени и лоси забыли свои зимние тропинки на водопой. Жутко уходить в лес, откуда слышится рев «лесных людей» (медведей), голодных после зимней спячки. Горе тому, кто попадется им на пути. Еще не прилетели птицы — главная пища в весеннюю пору. Еще не время итти в реку с Белого моря жирным сигам и семге. Люди ползали вокруг стойбища, разыскивая и обсасывая кости еще зимой съеденных животных.
Напрасно колдовали старухи.
Однажды вечером, когда охотники вернулись без добычи, сородичи стали совещаться, что делать. Лисий Хвост заявила:
— Мои духи говорят, что Льок мешает им. Пусть Льок нам пошлет счастье. А не пошлет он нам пищи, значит, его духи — враги нашему роду.
Десятки исхудалых лиц повернулись к Льоку. Голодные глаза, горящие в вечернем полумраке, впились в него.
— Дай завтра пищи, — коротко приказал Кремень, вождь племени, — или будешь нашим врагом!
Молчаливо разошлись по шалашам ослабевшие от голодовки люди. У костра, на берегу реки остался один Льок, подавленный тяжестью приказа. Где взять пищи для всего стойбища? А не найдет он — будет врагом… Участь же врагов одна… Долго сидел Льок в напряженном раздумье. Но ничего путного не приходило ему в голову.
Вдруг раздался свистящий звук, на фоне неба мелькнуло светлое пятно, и большой гусь, должно быть разведчик, стал постепенно снижаться. Сел где-то вблизи. Рука Льока потянулась к валявшейся рядом метательной дубинке. Зажав оружие в кулаке, юноша пополз к гусю. Усталая птица не слышала из-за грохота порога приближения охотника. Но вот она шевельнулась и, сделав несколько шагов, стала медленно расправлять крылья. Птица уже отделялась от земли, когда дубинка ударилась о ее тонкую шею; один миг — и привычные руки охотника свернули шею гусю.
«Хороший знак! — думал Льок, закидывая за спину добычу, — Но одной птицей всех не накормишь. Как доказать роду мою колдовскую силу?..»
В раздумье Лок не заметил, как дошел до священной скалы. На ровной каменной стене при сизом свете занимавшейся зари четко выступали недавно высеченные чужеземцем человеческие следы.
«Совсем как следы Боко — Лесного Охотника, — мелькнула мысль. — Ведь в лесу находят же охотники его тропки, а старухи говорят, что по этой скале ходят духи…».
Неожиданно взгляд юноши упал на лежавший у подножия скалы меч скандинава. Он поднял его, стал вертеть в руках, внимательно разглядывая. Этим мечом были высечены знаки на скале. А почему бы и ему, Льоку, не попробовать изобразить Боко?.. Скандинав перед смертью успел сделать на скале несколько ударов, намечавших фигуру человека. Льок приставил меч к каменной стене и, подражая скандинаву, стал отсекать от скалы осколок за осколком. Вскоре на скале стал вычерчиваться контур горбатого карлика (рис. 1), указывающего рукой на порог. Теперь Лесной Охотник был во власти Льока. Если Боко не захочет сгонять к охотникам добычу, то, разводя на его изображении костры или нанося ему удары острым кремнем, Льок сможет причинить ему сильные страдания. Что он сделает с изображением — то будет чувствовать сам дух.
Рассвело. Голодное стойбище, как умирающий зверь, стало медленно шевелиться. Во всех шалашах люди глухо перешептывались между собой. Сможет ли Льок, новый колдун, дать сегодня еду.
— Ой-хой! Пусть охотники идут к Льоку! Он ждет их на великой скале! — разнесся далеко по воде крик молодого колдуна.
Один за другим собрались к острову мужчины, с опаской проходя по ледяной тропинке через пролив. В угрюмом молчании столпились они на священной скале. Льок сидел у только что законченной им фигуры охотника. Обхватив руками колени, он раскачивался из стороны в сторону.
— Это Боко! Лесной Охотник! — закричали десятки голосов.
— …который вам послал гуся! — тянул, подражая песням старух, Льок. — Лесной Охотник сказал мне: «Пусть каждый из мужчин возьмет по перу гуся, пусть каждый человек глотнет воды, в которой варится гусь, пусть каждая из мудрых старух съест по кусочку мяса, пусть кости гуся кинут мне, Лесному Охотнику, и я всегда буду помогать Льоку»…
Мужчины с удивлением смотрели на Лыжа. Где же гусь? Или мальчишка смеется над ними? Настало тяжелое молчание. Неожиданно Льок, как на крыльях подскочив в воздух, со звонким криком кинул в грудь Кремню большого гуся. Подражая голосам разных животных и птиц, Льок колесом двинулся на охотников.
В диком страхе бросились они с острова, ломая под собой тонкий лед, проваливаясь в ледяную воду; где вплавь, где ползком по трещавшему льду добрались до материка. Прибежав в становище, дрожащие от морозной воды и страха охотники шопотом передавали сородичам, что на священной скале появился сам Боко Лесной Охотник, а колдун Льок сидит около него и достал из скалы волшебного гуся.
Тотчас же развели костер, разожженный ветвями священных деревьев — черемухи и рябины (это были единственные деревья, дававшие лакомые ягоды). В выдолбленное из бревна корыто налили воды. В костер бросили камни. Когда камни накалились, старухи, хозяйки огня, стали бросать их в корыто. Со свистом забурлила вода, тоненькие струйки пара забили из поднимавшихся пузырей. К этому времени мужчины очистили от перьев гуся, каждый из охотников взял по пучку перьев, уверенный, что волшебный гусь приведет его к стадам обыкновенных гусей.
Все стойбище черпало из корыта берестяными ложками мутную от камней и золы горячую воду. Благодаря этому в каждого входила часть души волшебного гуся. Старухи, обжигая пальцы, раздирали волокна разварившегося мяса, и не жуя его, с жадностью глотали.
— Да, Льок великий колдун! — бормотали они всем, кто с завистью глядел, как исчезали кусочки гусиного мяса в старушечьих ртах. — Сам Боко научил колдуна своей мудрости.
Только Лисий Хвост, главная колдунья, не ела мяса. Ее колдовство не знало ни Лесного Охотника, ни других духов природы. Если мужчины верили в этих духов, то старухи учили их знать только свою волю и лишь силой собственных заклинаний добывать пищу. А теперь этот мальчишка Льок, не сам, а через Боко. неведомого женщинам Лесного Охотника, хочет достать пищу для всего рода.
— Слушайте, охотники! Слушайте люди! — закричала она словно чужим голосом. — Нечего вам слушать Льока. Не просите Боко давать вам пищу! Сами требуйте, сами посылайте себе добычу! Верьте своим словам… Как будете жить, если не станете себе верить? Живите, как жили старики, они не знали Боко, они верили в наши заклинания…
Сиплый визгливый голос Лисьего Хвоста как-то гипнотически действовал на охотников. Все затихли. Зашевелилось сомнение в силе Боко и нового колдуна. Животный инстинкт — жить раз заведенным порядком, ходить по одним и тем же тропам, делать все так, как делалось прежде, — был силен в первобытном человеке. Пользуясь общим молчанием, старухи опять затянули свои колдовские напевы. Лисий Хвост в исступлении пронзительно вопила:
— Наши мужчины найдут добычу!
А старухи, сидящие полукольцом, подхватывали:
— Найдут! Найдут! Найдут!
Но у охотников уже не было прежней уверенности. Слушая заклинания старух, каждый невольно думал: «Кто знает, найдем ли мы пищу?..»
Снова отправились на охоту. Через два дня вернулись без добычи, нашли лишь несколько лягушек и подыхающего зайца. Застонало все стойбище от голода, завыли старухи. Лисий Хвост сделалась еще угрюмее. Она понимала, что у сородичей уходит вера в ее древнее колдовство, что на смену ему через Льока приходит Боко, Лесной Охотник, как все лесные духи, враждебный женщинам…
Опять обратились за помощью к Льоку. Тот за эти дни выбил на священной скале два рисунка. Первый изображал охотника, тащившего за шею громадную птицу (рис. 2); этим колдун хотел сказать, что такую же крупную добычу принесет каждый охотник; другой рисунок изображал гуся, окруженного метательными камнями (рис. 3).
Наконец пришло время отправляться на весенний промысел за птицами. Льок повел всех охотников на священную скалу и велел каждому из них кидать метательные камни в высеченные им изображения. Когда камень попадал в рисунок, Льок говорил охотнику:
— Ты попал в гуся, ты попадешь в него и в лесу.
И эти простые слова рождали в охотниках уверенность в удаче их промысла.
Потом Льок подводил их по очереди к рисунку, изображавшему охотника с огромной птицей, и заставлял шептать:
— Это я иду, это я тащу много-много птиц.
На прощанье Льок запретил сородичам ходить во время промысла толпой, велел разбрестись по лесу и охотиться поодиночке. Тому, кто встретит Боко, молодой колдун обещал богатую добычу.
Охотники ушли. После поимки Льоком волшебного гуся прошло три дня. За это время прилетели стаи гусей и расположились на глухих лесных озерках, где уже оттаял лед. Там дичь поджидала наступления запаздывающей весны. Совет Льока разойтись в разные стороны оказался мудрым. Охотники стали заходить в такие лесные уголки, где еще никто никогда не бывал. Там-то и набредали они на прилетевшую дичь.
Через несколько дней мужчины начали возвращаться один за другим, таща на себе обильную добычу. И все это — дары Боко, Лесного Охотника, нового друга племени! Тем самым решалась участь древней веры в силу своих слов (магия), веры, носительницей которой были женщины. На смену магии пришла вера в силу Боко, надежда на помощь со стороны невидимых духов. В стойбище зарождалась религия.
Прошла еще неделя. Наступила весна. Могуче зыкали гуси, гудели в поднебесье едва видимые журавли, а деловитое кряканье уток заглушалось отупелым гоготаньем гусиных глоток. В стойбище жестокий голод сменило бешеное насыщение. Люди только и делали, что ели или спали. Инстинкт заставлял их запасаться жирами на время голодовки. Одним охотникам было не до сна, нельзя было терять драгоценного времени.
Чтобы охота была как можно удачнее, Льок не поленился выбить на священной скале целую группу уток, окруженных метательными камнями. Все стойбище в один голос кричало о великом колдуне Льоке и о добром Лесном Охотнике Боко. Никто не сомневался в силе выбиваемых Льоком рисунков. Только колдунья Лисий Хвост, боясь итти против всего стойбища, молча качала головой. Разве в прошлую весну было меньше дичи? Но каждому было приятно обмануть себя, все хотели верить в новое колдовство, и никто не обращал внимания на старуху.
Когда люди поотъелись, набрались сил, промысел принял более организованный характер. Если в начале мужчины старались не пропустить ни одной птицы, убивали даже гагар и жадно поедали их твердое как камень мясо, то теперь они охотились с разбором. Дичь уже отгуляла свой любимый период; самки обложились яйцами, а самцы в наказание за бурно проведенное время стали болеть и линять.
Охотники выслеживали крупную дичь, охотясь за самками лебедей и гусей. Оцепленная кольцом охотников дичь с оглушительными криками сбивалась в тесные кучи. Охотники били птиц остроумнейшим орудием — метательной дубинкой, заостренной на одном конце и сильно утолщенной на другом. Льок изобразил на священной скале это удивительное орудие (рис. 4) и гуся (рис. 5), раненного им в шею.
Поделиться книгой: