Всемирный следопыт, 1930 № 03

— Ни одной, кроме лодки капитана. Ни одной джонки и ни одного аннамита, капитан.

— Куда же они делись? Может быть отправились на рыбную ловлю?

— Должно быть отправились на рыбную ловлю.

Лицо Данонга было как всегда непроницаемо и бесстрастно.

— Пошли мне старшину, — рявкнул Картье.

— Старшина уехал!

— Пришли его помощника.

Но и помощника не оказалось. Все это было странно. Лекок сам пошел в деревню и вернулся через полчаса, зеленый, как незрелый пизанг.

— Они уехали, — сказал он, — уехали все. С женщинами, детьми, курами и собаками. Деревня пуста.

Это была истина. Чиновники не могли притти в себя от изумления.

Деревня стояла на берегу реки, отделенная от нее длинной болотистой отмелью, заросшей папоротниками и бамбуком. Небольшие тинистые пруды, в которых обычно целыми днями лежали пепельно-черные буйволы, выставив наружу лишь свои ноздри и чудовищные рогатые головы, теперь были пустынны. Безмолвные дома, поднятые на сваях под самые кроны манговых деревьев, чернели провалами открытых дверей. Нигде не было ни души. На очагах серела остывшая зола, в хлевах притаилась тишина.

Чиновники взлезали по шатким бамбуковым лестницам и, нагнувшись, входили в хижины, в которых им никогда раньше не приходилось бывать.

От сырости стены были покрыты грибовидными лишаями и зеленоватыми подтеками плесни. Пахло своеобразным запахом мускуса, вяленой рыбы и ароматических трав. Вся несложная утварь домашнего обихода аннамитов была вывезена. Не осталось ни одного глиняного горшка, ни одной ширмы, ни одной цыновки. Лишь большие черные тараканы суетились по углам, шевеля усами, да в тростниковых кровлях шуршали ящерицы.

— Объясните же мне, Лекок, куда они поехали?

— Полагаю, искать новых мест для поселения. Это бывает. А может быть просто переселились на реку. Вы знаете, есть такие селения — прямо на воде, на джонках.

— Но эго бунт! — воскликнул Картье. — Я дам знать в город, нам пришлют солдат, я заставлю их работать!

Ему отвечало эхо пустых домов и жалобное мяуканье забытого ь траве котенка. На берегу реки стояла одна лодка сборщика и легкий челнок фельдшера, любителя рыбной ловли. Кругом серебрились рисовые поля.

— Вы знаете, — таинственно сказал Лекок. — Все это — дело рук мошенника Рикашты. Он подговорил аннамитов. Судья поступил легкомысленно, выпустив Рикашту из тюрьмы. Я не ошибался, утверждая, что он в связи с черными флагами[2]).

Допрос слуг не дал никаких результатов. Они ничего не знали, или делали вид, что не знают. Двое из них были немедленно посланы в город лесной тропой.

Ночь пришла сразу, без обычного мычания скотины и тявканья собак. Бумажный фонарь фельдшера, с которым он отправился к себе, показался сборщику почти нереальной тлеющей искрой, потонувшей во мраке.

Лишь только Картье заснул, стаи шакалов залились истерическим хохотом под самыми окнами. Сборщик вскакивал, ощупывая похолодевшей рукой портфель с деньгами. За окном ему чудилось бронзовое лицо Рикашты и его нож, исписанный золотыми китайскими письменами. Ставни трещали, обнаглевшие крысы подняли невероятную возню и сотрясали тонкие бамбуковые перегородки дома.

Утро принесло новую неприятность: слуги Лекока ночью покинули дом.

— Вы вероятно заплатили им полное жалованье, — сказал сборщик.

— Не в том дело, ами. Это — заклятые враги, которые служили нам только благодаря установившемуся порядку вещей. Теперь этот порядок явно куда-то испарился. Сегодня ушли мои, завтра уйдут ваши. Надо уезжать.

— Вздернуть их всех на одной пальме с вашим Рикаштой!

— Не упоминайте о нем. Он снился мне всю ночь. Мне даже казалось, что он ломился в дом, и я не вполне уверен, что это было только во сне.

Картье вспомнил свои ночные виденья, но не сдался.

— Ха-ха-ха! Так вы, значит, трус, ами! Подождите еще до завтра. Если не будет никаких перемен, обещаю вам, что мы уедем вместе.

Но никаких перемен не произошло. Поверхность реки блестела как расплавленное стекло, так что больно было глазам. На ней не показалось ни одного судна. Покинутая деревня под долгими палящими лучами тропического солнца производила удручающее впечатление. Картье вообще не переносил тишины — она казалась ему враждебной. К концу дня сборщик стал нервничать и оглядываться.

— Я не узнаю местности, — ворчал он. — Откуда здесь эта группа пальм и панданусов? Разве они были здесь раньше? Я никогда не замечал их. И вообще надо было селиться подальше от деревни. А лес? Посмотрите на лес! Подполз он что ли за эти дни? Мы окружены им, мы просто в его тисках!

— Лес будет здесь скоро, — зловеще сказал Лекок. — Подождите еще недельку, дайте пройти дождям, и вы увидите, как зацветут плетни, оживут бревна домов, лианы заплетут площадь, а по этой самой дорожке стоны будут ходить на водопой.

Словно в подтверждение этих слов, тишина вдруг огласилась цырканьем и бормотаньем, и стая обезьян, спрыгнув с деревьев, вихрем понеслась по крышам домов.

Вечерний меланхолический звон лягушек разносился по рисовым полям. Достаточно было трех дней бездействия, чтобы безнадежно нарушить всю стройную систему орошения. Вода стояла лужами, образуя мелкие озера, бугры поднялись и сохли на солнце.

Вдоль опушки леса порхали крупные огнисто-синие и нежно-бирюзовые бабочки. Лес стоял непроницаемый, древний, безмолвный. Он воздвигался четырехъярусным сумеречно-зеленым хаосом, и под нижними сводами его царил мрак. Как в цельном живом организме, все было здесь в непрерывном, но невидимом движении, в непрестанной, но безгласной борьбе. Нельзя было различить где корни, где ветви, где стволы — все переплелось, вросло друг в друга, застыло в судорожном, смертельном объятии. Давно сгнившие безжизненные стволы стояли во весь рост, как исполинские скелеты, потому что им некуда было упасть, и на их мертвых телах распускались облака эпифитных цветов, подобных сновидениям. Воздушные корни смоковниц спускались с ветвей, врастали в землю и образовывали новые деревья. Непроходимые сети лиан оплетали все; вьющиеся пальмы ротанги, свернутые в сотни колец, как змеи подымались по стволам и раскидывали над кронами самых высоких деревьев тончайшие перистые веера. От густого запаха прели и густых, почти осязаемых ароматов цветов спирало дыханье. Подавляющая тишина нарушалась лишь однообразным стрекотом ночных сверчков, потому что здесь всегда была ночь.

Картье и Лекок остановились на узкой, чуть заметной тропинке, не рискуя итти дальше.

— Сомневаюсь, чтобы наши посланные прошли по этой дорожке в город, — сказал Лекок. — Здешний народ избалован рекой.

— Нельзя же было доверить им последнюю лодку, — ворчливо возразил Картье.

Они вернулись домой, когда солнце зашло за горизонт. Небо быстро позеленело, полиловело, и в то время как на западе еще сиял бледно-розовый столб света, на востоке в темно-синей глубине рассыпались драгоценные каменья мерцающих звезд.

Молча поужинали на террасе. Слуги принесли свет. Тотчас же вокруг огня заплясали большие ночные бабочки. Дохнуло резкою сыростью, проникнутой гнилостными ароматами леса.

— Удивительно, как это я еще не сдох в этом климате, — проворчал Лекок, принимая облатку хины.

— Это оттого, что вы пичкаете себя всякой мерзостью. Вы сами отравляете себе жизнь, — оказал Картье и закурил сигару.

Внезапно Лекок заметил вдали какие-то огни.

— Смотрите, туземцы возвращаются! — воскликнул он.

— Это просто светляки.

— Это костры, Картье. Они кажутся зелеными, потому что горят в лесу. Это костры на плотинах. А не отправились ли аннамиты на плотины? Ведь они давно собирались чинить их.

Позвали Данонга и указали ему на огни.

— Должно быть, чинят плотины. — бесстрастно согласился он.

— Интересно знать, зачем им понадобились для этого дети, свиньи и весь их домашний скарб? — ядовито заметил Картье.

Возражение было основательно. Огни продолжали тлеть, но не предвещали ничего отрадного.

— Приходил человек, — лаконично сказал Данонг.

— Когда?

— Прошлою ночью. Спрашивал, когда уедет капитан. Я сказал: не знаю.

— Кто это был?

— Рикашта.

Лекок и Картье мрачно переглянулись. По уходе слуги они ощупали свои револьверы.

Бабочки летали в неисчислимом количестве. Они бурно чертили воздух, ползали по столу, бились о стены, попадали в лицо.

— Совершенно невероятное нашествие, — отплевываясь, пробормотал Картье. — Что тут творится?

— Обращаю ваше внимание на этих бабочек, — сказал Лекок. — Это буом-буом, которые живут над болотами Нуок-Дена. Туземцы считают их душами умерших.

— Перестаньте болтать! Вечно вы мелете какой-нибудь вздор. То слонами бредите, то душами умерших. Пойдемте в дом, вы переночуете у меня.

Они заперлись и легли. Картье — на кровати под москитным пологом, защищавшим его от ядовитых укусов летающих, прыгающих и ползающих обитателей тропической ночи. Лекок — без всякой защиты, на раздвижном кресле. Они пожелали друг другу доброй ночи. Картье потушил свет и осторожно пощупал что-то под матрацем.

Каждый погрузился в свои мысли.

Картье думал:

«Этот мечтатель Лекок конечно не заметил портфеля. Безвредный дурачок, которого ничего не стоит провести. Впрочем, хорошо было бы, если бы его укусил скорпион или очковая змея. Тогда я сразу избавился бы от единственного свидетеля за эти два года».

Лекок думал:

«Этот грубиян Картье не сумел даже припрятать свое богатство: жирная туша его выдавила портфель из под матраца, как начинку из пирога. Хорошо было бы, если бы моего приятеля хватил удар или свалившаяся с потолка балка. Тогда портфель перешел бы ко мне без всяких хлопот и осложнений».

— Лекок, вы спите?

— Нет, мой друг, а что?

— Почему у нас пахнет падалью?

— Не знаю, — сказал фельдшер, лишенный обоняния, и повернулся на другой бок.

«Неверен был бы также заворот кишок, — продолжал рассуждать этот мечтатель. — Или рыбья кость, застрявшая в горле. Немного битого стекла в кишках или крысиный яд, проглоченный впопыхах вместо хинина, немедленно дали бы эффектный результат. Удивительно, скольких опасностей избег этот человек! Почему, например, его не заели крысы, которые, по его собственным словам, чуть не сбросили дом со свайных подпорок на землю?»

— Картье, где ваши крысы? Я их не слышу.

Сборщик ответил вопросом:

— Я хотел бы знать, чем здесь воняет? Неужели вы не чувствуете?

— Да, попахивает. Может быть шакалы притащили какую-нибудь дохлятину? А кстати, где шакалы?

— Почем я знаю!

— Вы, кажется, говорили, что они прошлой ночью хотели вас съесть?

— Шакалы не едят человека, пора бы вам это знать.

— Да, но они не воют. Вы знаете, это очень странно. Особенно отсутствие крыс. Когда крысы покидают дом, это…

— Замолчите, Лекок! Вы опять понесете какой-нибудь вздор.

Но зловоние становилось невыносимым. Оно заливало воздух темными тревожными волнами, словно излучаемое гнилыми стенами дома.

Картье вскочил и начал одеваться.

— Дайте фонарь. Вы говорили, что огни были на плотинах?

— Да.

— Идите за мной.

Они вышли, и в лицо им сразу пахнуло тиной и болотом. Рдеющий месяц, опрокинувшись, заходил за верхушки леса. На террасе стояли слуги.

— Что такое? — спросил Картье и, не получив ответа, стал спускаться по лестнице. Снизу на него глянуло его собственное черное изображение с фонарем в руке.

— Вода! — воскликнул он. — Откуда здесь вода?

Никто не сказал ни слова. Вода покрывала две ступеньки и продолжала прибывать. Заметно было медленное течение к реке.

— Картье, это Нуок-Ден, — пролепетал Лекок, у которого затряслись колени. — Вода прорвала плотины.

— Не вода, а они, эти желтые канальи, прорыли плотины! Чтобы затопить поля, чтобы нам не достался их рис! — Глухо ответил Картье.

* * *

Трое слуг были посланы вброд за лодкой. С фонарями и длинными шестами вступили они в воду, доходившую им до колен. Картье скрежетал зубами.

— Лекок! Если вы увидите где-нибудь и когда-нибудь Рикашгу, или его тень, или только его отражение в ваших дурацких снах — стреляйте без всяких разговоров!

Наступившее утро озарило мрачное зрелище. Вся долина была затоплена. Дома, деревья, огонь зари отражались в воде, как в черном зеркале. Гнилой мерцающий воздух стоял над этой прорвавшейся лесной утробой, окружая предметы сумеречными ореолами. Кожа людей была покрыта липкой испариной.

Привели лодку и маленький челнок фельдшера.

— Вы располагаете только челноком, — сухо сказал Картье, — лодку буду грузить я.

— Не забудьте захватить портфель из-под матраца, — злобно ответил Лекок.

К его ужасу Картье стал грузить свиней. Визжащих животных ловили в воде, закалывали, потрошили, солили и укладывали на дно лодки. Эта адская работа заняла весь день. Вода поднялась еще на три ступени, оставалось четыре.

— Мы все подохнем здесь, — кричал Лекок. — Вы знаете, что черная лихорадка убивает в три дня?

— Я предупреждаю всякую болезнь заранее, — отвечал Картье, опустошая третий стакан теплого коньяку, — поэтому я всегда здоров.