Помоги проекту - поделись книгой:
— Возможно, в Питсбурге.
— Почему вам кажется, что там?
— Попробую вам объяснить. Когда стихи пишут люди, имеющие законченное образование да еще не один год вращавшиеся в академической среде, с мастерством у них чаще всего неплохо, а вот чувство живой жизни притупляется, как и стимул, заставляющий создавать собственные метафоры, передающие пережитое лично ими, а не кем-то еще. Знаете, у нас в университетах народ очень даже практичный. Вот и комбинирует уже известные метафоры, чуть их подновляя, ведь так проще. А у этой Сильвии, по-моему, образования, я имею в виду школьного образования, почти нет. И свои образы она создает из увиденного и пережитого ею самой. Как-то она услышала, как испанцы называют воду, и это слово произвело на нее впечатление. Вот оттого упомянута «аква» — ей хочется вспомнить тот миг, когда она это впервые услышала. Питсбург, если помните, стоит на слиянии рек Аллегани и Мононгахила, причем на Мононгахила другого сколько-нибудь заметного города больше нет. Это я к тому, откуда ее метафоры и образы. В слове «Мононгахила» первая часть воспринимается как приставка, вроде тех, какими изобилует язык индейцев-алгонквинов. Вообще-то правильнее было бы Ононгахила, но, вы знаете, мы очень произвольно транскрибируем индейские наименования. Вот вам и смысл этого странного выражения «аква нонго», и вот откуда весь образ, хотя как Сильвия докопалась до индейских корней, сказать не могу, такие вещи у самоучек необъяснимы, но тем и интересны.
Итак, «аква нонго», она же «целитель», то есть река Мононгахила. Заметьте, как искусно она зашифровала это слово, сумев обыграть звуки и придать образность имени. Река, прошу заметить, для индейцев была божеством. Индейцев истребили, на месте их жилищ вырос жуткий город Питсбург — так это воспринимает девочка Сильвия. Но ведь река течет, как всегда здесь текла. Она вечна, река, она очищает, она вынесет все. Течет, очищает, исцеляет жестокие раны. Вот о чем эти стихи. Мне противно переводить их смысл на столь плоский язык. Так они становятся понятны лишь тем, кто не чувствует поэзии.
— Мне теперь понятно, — вставил я.
— Ну и хорошо. Похоже, я сам оказался в роли детектива, правда?
— И очень хорошего, сэр.
— Стало быть, мог бы и этим заняться при необходимости, а, мистер Маклин?
— Вполне, профессор Маллен, вполне, можете не сомневаться.
Часть 2
Питсбург
Глава I
Розовощекий коротышка-толстячок, плюхнувшийся в самолете на соседнее кресло, переспросил, как меня зовут.
— Маклин, Алан Маклин.
— А мне послышалось — Маклеон.
— Нет, Маклин.
— В кино работаете?
— Нет.
— Занятно. Знаете, я два раза летал из Лос-Анджелеса с людьми, которые работают в кино.
— Тут таких много, — заметил я. С местным патриотизмом я не в ладу, поэтому не выношу людей, которые, заслышав про Лос-Анджелес, тут же вспоминают Голливуд, а Сан-Франциско именуют не иначе, как Фриско; впрочем, это мое предубеждение, и только. Я развернул свежий номер журнала «Нью-Йоркер» и попробовал читать.
— Хороший там народ, в кино, — добавил сосед.
— Конечно.
— А в Питсбурге раньше бывали?
— Никогда не был.
— Ну вот, пожалуйста. Вечно у американцев так. Небось, в Париже-то бывали, а?
— Случалось.
— Разумеется! А ведь было время, когда все считали: сначала поезди по Америке. Теперь по-другому. Поедем в Тимбукту, в Касабланку, в Москву. Уж в Москву целыми толпами едут. Зять у меня, так тот Большого Каньона в глаза не видал, до Йеллоустонского парка в жизни не добрался, да что там, собственный штат почти не знает, а вот в Москве побывал, уж будьте уверены. Поехал с группой бизнесменов, кормили его там, поили, ну просто как наследного принца. Из кожи вон лезли, только бы доволен остался. А вы в Москве тоже бывали?
— Нет, — сказал я.
— А возьмите Пенсильванию, с ней знаете, какая беда? Им там на все плевать, в Пенсильвании этой, буквально на все, просто болезнь какая-то. Нет бы возгордиться, за честь штата постоять, как калифорнийцы умеют или техасцы да и прочие. А вам не приходило в голову, какой американский штат больше всего построил церквей и колледжей, и городов? Не задумывались?
— Да нет как-то.
— Пенсильвания. И больше всего стали там производится и угля тоже, и железных дорог там больше, чем в других штатах, а также дичи. Вы случаем не охотник?
— Увы, — вздохнул я.
— А еще говорят про Паудер-ривер, про Джексон-холл! Да в любом пенсильванском округе дичи больше, чем во всем штате Вайоминг! Охота — это замечательно. Откровенно говоря, лучше бы наш президент охотился, а не играл в гольф. Правда, в гольф ему легче — физическое состояние, как-никак, приходится считаться. Я-то знаю, зять мой с ним как-то играл, когда Айк[2] в прошлом году посетил Питсбург. Хотя сплетничать не люблю. Это зять у меня такой болтливый. А вы в Питсбург что, по делу?
— По делу, — сказал я.
— Питсбург — сердце штата. То есть буквально сердце. Знаете, сколько в Питсбурге мостов? Кстати, когда по радио национальная викторина будет, позвоню им, предложу этот вопрос. Сколько в Питсбурге мостов, как вы думаете?
— Понятия не имею.
— Тогда лучше и не гадайте, все равно ошибетесь. Больше двухсот, и это только в черте города. Больше двухсот. Да еще штук восемьдесят в округе. Какая там Венеция, пусть лучше к нам в Питсбург приезжают.
Глава II
Просторный, удобный номер в отеле «Уильям Пенн» стоил пятнадцать долларов в день, и мне приходилось напоминать себе, что вообще-то я не привык останавливаться там, где захочу, и заказывать в ресторане все, что мне по вкусу. Ладно, расходы на поездку вполне компенсируются одиночеством, на которое я обречен, как всегда.
Цивилизация так устроена, что ей нужны одинокие Для них созданы сносные условия и предусмотрены всякого рода отвлечения, чтобы не погибнуть от скуки. Это в древности одиночки, у кого не было ни рода, ни племени, были обречены на погибель, да и смотрели на них как на людей вне закона. Причем они могли и не совершать преступлений, потому что преступным было само их существование. Их любой мог обращать в рабство, убивать, избивать, а закон за это не карал. Для них были закрыты ворота почти всех городов, и даже разбойники, сбивавшиеся в банды, состоявшие из таких же одиноких, чаще всего убивали их, даже не расспросив, отчего человек одинок. Так что меня незачем было убеждать, что комфортабельный номер с ванной в одном из лучших отелей Питсбурга знаменует собой прогресс. Когда, понежившись в ванне и побрившись, я доставал из чемодана свежую рубашку, настроение у меня стало почти хорошим, насколько такое мне доступно. По стенам были развешаны цветные фотографии, сделанные в швейцарских Альпах, и я уже мог их разглядывать без отвращения; двуспальная кровать под ярко-рыжим покрывалом так к себе и притягивала, а кроме того, я на некоторое время стал владельцем двух кресел, высокого гардероба, к которому примыкал шкафчик поменьше, и письменного стола. Нечего жаловаться на жизнь.
Было уже шесть с хвостиком, я проголодался и пообедал в совершенно пустом ресторане при гостинице, сопровождая свой бифштекс с салатом чтением местной «Пост». Выкурил сигарету и вышел прогуляться.
По Либерти-авеню я дошел до самого Пойнт-парка, а в парке нашел свободную скамейку и наблюдал, как, глядя друг другу в глаза, томятся любовью, надеждой и желанием два подростка — мальчик и девочка лет по шестнадцати. Был прохладный, приятный вечер, ни облачка на небе, никакого смога, только золотые лучи уходящего солнца.
Обратно я пошел по бульвару, выпил в баре отеля виски, купил журналы и какой-то только что вышедший роман и в номере читал, пока не закрылись глаза.
Глава III
Наутро, вложив в обычный конверт пять купюр по десять долларов, я отправился к инспектору Грабовски из местной полиции. Имя его мне назвал Питерс, предупредив, однако, что на сотрудничество особенно рассчитывать не приходится. Когда я вошел в его кабинет, он, коротко глянув на меня из-под кустистых бровей, сказал, как отрезал:
— Значит, ваша фамилия Маклин. Чем порадуете, Маклин? Хотите информировать нас о преступлении?
Голос — словно наждачной бумагой по стеклу трут Широкоплечий, грузный мужчина лет пятидесяти с пожелтевшим лицом, как будто его болезнь какая-нибудь изводит, а написано на этом лице лишь раздражение вкупе с подозрительностью.
— Нет, инспектор, — вежливо ответил я. — Вы же знаете, я просто частный детектив, работаю в Лос-Анджелесе.
— Ну и работайте. Расследуйте, что поручено.
— Вот потому-то я и в Питсбурге.
— Значит, в Питсбурге расследуйте. А меня оставьте в покое.
— Я-то думал, мне местная полиция кое в чем сумеет помочь.
— Ах, вы думали. Вы что, мыслитель?
— Отчасти.
— Тогда помыслите с минутку да уматывайте отсюда к чертвой матери, Маклин.
Конверт с пятью десятками лежал у меня в заднем кармане брюк. Я придвинулся поближе и со словами «Вы бы поприветливее со мною, инспектор», — тихонько положил этот конверт на край его стола.
— Слушайте, что вам надо?
— У меня задание, и это задание оплачивается моим клиентом.
— Ну и выполняйте свое задание. Хорош гусь — вламывается без приглашения да еще будет требовать, чтобы я ему своих ребят дал.
— Этого не понадобится, мне нужно только порыться в ваших архивах.
— Видно, вы в облаках витаете, Маклин. Слушайте, я занят. Вон дверь.
Конверт мой так и лежал среди других пакетов и бумаг. Инспектор не очень-то следил за порядком у себя в офисе. На пороге я обернулся и сказал ему:
— Если передумаете и решите мне помочь, инспектор, я остановился в отеле «Уильям Пенн». А зовут меня Алан Маклин.
Он и не подумал ответить, и, прикрыв за собой дверь, я вышел на улицу. Времени было около десяти, я решил побродить без цели, просто присмотреться к городу и немножко его почувствовать.
Я шел по какой-то уходившей все вверх и вверх улице со старыми обшарпанными домами, заваливающимися набок, а люди, жившие в этих домах, искоса на меня поглядывали, не проявляя дружелюбия, — еще бы, что тут может делать в столь ранний час человек, одетый, как бизнесмен.
К полудню я вернулся в отель «Уильям Пенн», и портье передал информацию, что меня просят связаться с сержантом Франклином из городского полицейского управления. Я позвонил, и, когда меня соединили, густой, усталый голос сказал в трубку:
— Вам вроде надо помочь, Маклин, мне инспектор сказал. Сделай, говорит, для него, что требуется, если не слишком много возни.
Я осведомился, не сможет ли он со мной пообедать, и оказалось, что сможет.
Глава IV
Старея, все отчетливее осознаешь, что мы на этой земле заперты каждый в своей скорлупе и выглядываем в щелочку, а то, что мир существует, знаем лишь потому, что он в эту щелочку виден, а когда она закроется, нет уже для нас никакого мира. Полицейский ты, сталелитейщик, миллионер, бродяга — значения не имеет, все равно глядишь в свою щелочку, и только в этой мере для тебя существует мир. А в нем нет безупречных, и любого снедает сомнение, и все чем-то не удовлетворены. У каждого найдется своя боль.
Сержанту Франклину было сорок шесть лет, и его мучил артрит. Так и чувствовалось, что у него все болит. Глаза воспалены от бессонницы. Сидит передо мной, вяло ковыряет в тарелке да рассказывает, как во время отпуска провел недельку во Флориде, валялся на солнышке и впервые за много лет почувствовал себя человеком.
— Только дорогое это удовольствие, Маклин, — добавил он. — Ладно, баки зальешь, в багажник жратвы всякой напихаешь, а спишь в мотеле; все равно таким, как я, это сильно в копеечку влетает. Да еще жена проходу не дает: «Тебе, мол, лишь бы до Флориды своей добраться, пусть нам потом есть нечего будет. Чем прикажешь детей кормить, одними бобами, что ли, да потом в обносках на улицу выпускать?» Что тут возразить? Питсбург для меня место самое неподходящее, а уж когда на пенсию выйду, про Флориду и позабудь, никакой тебе радости за все эти годы, что я в полиции оттрубил. Знаете, от мальчишек чего требовать, они ведь жизни не знают. Вот и я по молодой дурости в полиции стал служить. Молодость! Где она, а от службы уж не отвяжешься. Ладно, черт с ним. Что вам от нас потребовалось, Маклин?
Я рассказал, посматривая, как он утирает салфеткой рот и скептически качает головой.
— За призраками, стало быть, гоняетесь? Если она на самом деле не Сильвия Вест, как же ее отыщешь? Ну, ясное дело, можно по архивам всех Сильвий вычислить, если она, конечно, Сильвия, только где гарантия, что она, в передрягу какую-нибудь угодив, свое настоящее имя скажет? Говорите, совсем девчонкой она у нас тут отиралась? К вашему сведению, мы, когда девчонок задерживаем, ну, лет тринадцати-четырнадцати, вообще-то стараемся дел не заводить, даже если нарушение морали и все такое. Еще не хватало, им и без того достается, чтобы с голоду не померли. Короче, случай вам достался — не позавидуешь. Сами посудите, ну как вы отыщете девчонку по имени Сильвия, которая, может быть, тут родилась, а может, и не тут, или жила тут, когда ей было лет пятнадцать, но, возможно, сроду в этих краях не бывала. Вам известен только год ее рождения, и то приблизительно, и больше никакой информации. Так не пойдет. Питсбург город большой. По свидетельствам о рождении список имен не составляется; а потом, знаете, это же не город, а насос какой-то, затягивает людей, выжмет все до донышка и выплюнет на свалку. Заводов у нас много, там народ все время меняется, а уж сколько тут детей рождается, которых вовсе не регистрируют, никто вообще не представляет. Вы, конечно, частный детектив, не на службе, но все равно детектив, стоит ли мне вам объяснять, что за дело вы взялись безнадежное, так-то, Маклин.
Я пожал плечами, ответив, что работа есть работа, выбирать не приходится.
— Ладно, — сказал Франклин. — Что могу, сделаю, пойдем в управление, и я вам покажу все наши досье и фотоматериалы.
— Вы берете, Франклин? — спросил я его в лоб.
— С ума сошли!
— Что вы на меня уставились, как будто я вам сейчас нож в брюхо всажу? Я ведь денег пока не пробовал предлагать.
— Да нет.
— Просто задал самый обыкновенный вопрос.
— О Господи, ну откуда вы такие беретесь!
— Да в чем дело? Я же ничего противозаконного не предлагаю, не прошу вас улики мне вернуть, глаза закрыть и прочее такое. Вы просто оказываете мне услугу, потому что инспектор попросил.
— Так и есть.
— Слушайте, у меня же есть сумма на покрытие издержек. Возьмите двадцатку.
— Ну вас к черту.
Я сложил конвертиком бумажку в двадцать долларов, придвинув ее к нему поближе, и его рука, поколебавшись, накрыла купюру. Ничего, бывали у меня и противнее ситуации, только вот не вспомню, когда именно Он поднялся со словами: «Пора, мне в управление надо».
Пока мы туда добирались в его машине, я все твердил про себя: «Одна мразь кругом, к чему ни притронься, тут же дерьмо полезет. Вот зачем-то человека унижение заставил пережить: рука к двадцатке тянется, а душа, поди, возмущена, хотя какая там к черту душа. Ладно, взял и взял, в конце-то концов, просто поклонился единственному богу, который всем нам зримо предстает, а теперь уж наверняка постарается что-нибудь для меня сделать».
Со временем выяснилось, что я был прав.
В управлении он усадил меня за стол, куда таскали досье и снимки. Передо мной продефилировали двадцать семь Сильвий, оказавшихся в сложных отношениях с законом, что и зафиксировала питсбургская полицейская служба, но никто из них и близко не напоминал ту, которая мне была нужна, а Сильвии Вест, разумеется, и следа не было. Потом я просмотрел материалы отдела по борьбе с преступностью среди подростков, и это тоже не дало ровным счетом ничего. Круг замкнулся. Я заглянул в кабинет Франклина поблагодарить его.
— Да уж не за что, — отозвался он уныло.
Я вышел и побрел по улице. Дошел до парка Шенли, постоял перед памятником Джорджу Вестингхаузу, полюбовался цветущими лилиями и все думал о Сильвии Вест. Потом, усевшись на скамью, покурил, понаблюдал, как делают свой бизнес две молоденькие Потаскушки, лет по восемнадцать, не больше. Вернулся в отель и, пока пил в баре виски, наблюдал за дамочкой лет под шестьдесят, которая тоже делала свой бизнес. Похоже, все они, и юные, и старые, на меня как на легкую добычу смотрят. Перекусив, я поднялся к себе в номер и долго сидел перед телевизором.
Потом достал книжку Сильвии. И прочел:
Опять это испанское слово, застрявшее в ней, как будто в нем вся ее горечь и надежда. Я падал с ног от усталости, но не мог заснуть. Ворочался с бока на бок, пока слабые проблески близящегося рассвета не рассеяли мои тревожные мысли.
Глава V
Если меня не подводит память, Эндрю Карнеги из своих многотонных запасов долларов выделил достаточно, чтобы открыть две тысячи восемьсот одиннадцать общественных библиотек. И опять-таки, если меня не подвела память, в одной из этих библиотек мне впервые попался стишок с такими вот строчками: «Сидел король на дубовом троне с кубком в руке, в золотой короне». Прошло время, на трон уселся Эндрю Карнеги и по всей Америке понастроил унылые библиотечные здания с темно-серой облицовкой. Теперь сюда редко ходят, предпочитают перед телевизором часами торчать, но во времена моего детства жизнь в библиотеках била ключом, ведь при желании столько всего чудесного можно было там узнать.
То, что в детстве казалось грандиозным, со временем мельчает. Входишь в такое вот здание, когда-то казавшееся необыкновенно просторным, и оказывается, в нем повернуться невозможно. По стенам, как встарь, развешаны картинки и яркие таблицы, но на них смотришь будто в телескоп, зайдя не с той стороны. А уж если ты частный детектив, то возникает ощущение, что своим появлением ты просто осквернил светлые детские воспоминания, и делать тебе здесь нечего.
Я постарался подавить в себе это чувство. Ничего не хотел ни менять, ни трогать в этих печальных залах, где рядами тянутся книги. Просто искал призрак там, где сплошь призраки. Заметил седеющую женщину с выцветшими голубыми глазами, подошел.
— Вы не могли бы мне помочь?
— Помочь? — Всем своим видом она выражала недоумение: ну как, в самом деле, она мне может помочь.
Поделиться книгой: