Восьмой круг. Златовласка. Лед [антология]

— Какую плаху?

— Прекрасно понимаешь, о чем я. Если буду следить за двумя свидетелями обвинения в таком нашумевшем деле, очень может быть, что детектив из районной прокуратуры станет следить за мной. Я согласен находиться в середине трехслойного бутерброда, но очень хочу знать, что там делаю. Не хочу выглядеть таким глупым, как Харлинген, если кто-то меня настигнет.

— Насчет глупого не знаю, — возразил Лу Штраус. — Для меня он необычный тип. Ревнитель нравов, понимаешь. Он напоминает мне того игрока в поло с Лонг-Айленда, для которого мы работали в деле о разводе года два назад. Помнишь? Я работал на пару с Мернагом. И когда детектив этого дома раскрыл пинком дверь, я, Мернаг, детектив и игрок врываемся в комнату, и там дамочка, совершенно голая — красивая, надо сказать, — пытается вырваться из рук шофера.

— И что делает этот игрок в поло? — вмешался Бруно. — Здоровенный гигант — удивительно, как лошадь выдерживает его вес? — начинает колотить руками о стену и рыдать, как ребенок. «Не могу поверить этому! — вопит он. — Я любил тебя! Женился на тебе, потому что любил! Не могу поверить этому!» Прямо у всех на глазах ведет себя так из-за шлюхи, которая бесплатно давала любому парню в городе. И знаешь, почему? Потому что он тоже был ревнителем нравов. У некоторых людей представления до того идеальные, что они просто не способны видеть творящегося вокруг. Вот таким мне кажется этот Харлинген.

— Верно, — кивнул Мюррей, — его воспитали таким. Он учился на юридическом факультете в Гарварде, как его отец и дед, а это престижное место. Оттуда выпускают специалистов по корпоративному праву, способных объяснить достаточно богатому человеку, как избежать ответственности за мошенничество при уплате подоходного налога. Только Харлинген оказался непригодным для этой работы, поэтому спустился к нам, к швали, где его смогут оценить. Смотри, как Лу уже оценил его.

Штраус покраснел.

— Я только сказал, что он необычный тип. Может быть, неопытный, но честный. Что в этом дурного?

— Кого волнует, что в этом дурного? — раздраженно спросил Бруно. — Я задал Мюррею вопрос и жду ответа. Что это за игра с Харлингеном? Что мы делаем с ним? Вот и все, что я хочу узнать.

— Мы, в свою очередь, обучаем его, — сказал Мюррей.

— Как это понять?

— Мы учим младенца ходить. Если Харлингену не нравится этот первый шаг, он понравится ему еще меньше, когда Лу раздобудет для него эти полицейские досье.

— Ага, — сказал Штраус. — Стало быть, он вызывает у тебя беспокойство. Но почему?

— Оставь это, — раздраженно бросил Бруно. — Мюррей, почему ты так надеешься на эти досье? Откуда ты знаешь, что в них что-то есть?

— Я переворачиваю это дело вверх тормашками, как Харлинген. Я утверждаю, что Миллер говорит правду, а Ландин лжет. Посмотри на дело таким образом, и все станет ясно.

— Почему?

— Бруно, пошевели мозгами. С какой стати букмекеру выкладывать тысячу долларов, чтобы избежать штрафа в пятьдесят за мелкое правонарушение? Посмотрим, сможешь ли придумать причину.

Бруно задумался.

— Ага! — сказал он наконец.

— Вот-вот, дорогой. Потому что на него заведено в полиции досье, и он из-за него беспокоится, вот почему. А у Миллера это не досье преступника, потому что Джонни Маккадден откопал его и знает, что у него было какое-то дело. Это обычное досье о мелких правонарушениях. Думаю, их четыре или пять, потому что после шестого он станет считаться закоренелым правонарушителем, а это совсем другой коленкор. Миллер это знал. Знал, что как только получит клеймо закоренелого правонарушителя, у него будут неприятности всякий раз, когда попадет в полицию. Вот что стоило для него тысячу долларов. Вот, что мы здесь можем выяснить, — мотив Миллера для дачи взятки.

— Послушай, Мюррей, — сказал Штраус, — тогда не лучше было бы что-то сделать с этими досье? Может, избавиться от них?

— Даже если бы мы хотели этого, слишком поздно. Лоскальцо уже все о них знает. К тому же нам это не нужно. Все, что мы найдем, отправим к Харлингену и Ландину.

— Ладно, ты меня убедил, — сказал Бруно. — Тогда чего ради мне следить за Миллером и Шрейдом? Если это дело сфабриковано, почему бы кому-то другому не попотеть над ним?

— Существует небольшая вероятность, что кто-то из них якшается с известными преступниками или совершает еще какую-то глупость. Если уличим их в чем-то подобном, это будет на руку Харлингену, и мы заработаем свои деньги. В общем, поработай над этим делом пару дней, там посмотрим.

— Ладно, Мюррей, только не заставляй меня разрываться. Когда я их найду, то буду один на двоих. Мне нужен помощник.

— Ты его получишь.

— Кто это будет?

— Я, — ответил Мюррей. — Можешь на меня положиться.

Едва произнеся эти слова, он понял, что сказанное было для него такой же неожиданностью, как и для Бруно. Он не мог понять, почему сказал это, не мог понять, откуда знал, что должен через это пройти. Его место — этот кабинет, его место — «Сент-Стивен», а бродить по холодным, сырым зимним улицам должны те, кому он за это платит. Для него хождение по ним в связи с этим делом не имело смысла. Где тут, как сказал бы Фрэнк Конми, польза? Где удовольствие? А если нет ни пользы, ни удовольствия, что заставляет за него браться?

Этот вопрос, мучительный, остающийся без ответа, не давал ему спать в ту ночь. Он ворочался в постели, одеяло было слишком тяжелым, подушка слишком горячей, слишком мягкой, слишком комковатой. В конце концов он сел, распрямился, включил прикроватный свет и взглянул на часы. Половина четвертого. Он поднял телефонную трубку, держал ее, пока не придумал, что сказать, и набрал номер.

Ответивший голос был нечетким, вялым со сна. «Ал-ло?» — произнес он, и звук перешел в нечто среднее между зевком и вздохом.

— Диди, — сказал Керк, — мир ждет рассвета. Может, и ты ждешь его?

— Как будто бы да. Мюррей, ты хорошо себя чувствуешь? Голос твой звучит очень странно. Ты пьян?

— Нет, — ответил он, — но у меня есть мысль. Извини, Диди, что потревожил. Позвоню как-нибудь в другой раз на этой неделе.

— В любое время, дорогуша. Когда угодно.

Услышав в трубке щелчок, он положил ее. Закурил сигарету, потом лег на спину и стал разглядывать тени на потолке.

«Дуй, дуй, зимний ветер», — подумал он. Диди была замечательной молодой женщиной. Когда он работал по ее бракоразводному процессу, она была миссис Альфред Дональдсон из Амарилло, штат Техас, муж ее с радостными возгласами открыл для себя злачные места Нью-Йорка. Тогда она была худощавой, загорелой, волосы ее лежали волнами в непоколебимой шестимесячной завивке, чересчур крупные зубы блестели в вечно оптимистичной, неуверенной улыбке. Теперь она гладко округлилась, кожа приобрела цвет слоновой кости, волосы представляли собой блестящий золотой шлем, зубы были безупречными, легкая улыбка всепонимающей.

Замечательная женщина. Она повела его как-то вечером в один вест-сайдский салун, где шальной валлийский бард собрал своих поклонников. Объяснила, что безумно влюблена в этого барда, который сочетал сумасбродный лекционный тур по Америке с неподдельным старанием допиться до смерти, и она поставила себе целью жизни спасти его от самого себя.

Это был совершенно безумный вечер. Бард оглушительно ревел фантастические непристойности, лапал Диди, пока в возникшей борцовской схватке не появился торжествующе с ее лифчиком, а потом напился вдрызг. Другая женщина могла бы уйти, не дожидаясь последнего раунда, но Диди оставалась до самого конца, наблюдая блестящими глазами, как его выносили мертвецки пьяного из салуна.

Мюррей в тот вечер взял у нее сборник стихов этого человека. В «Сент-Стивене» он стал, расхаживая босиком, беспорядочно читать, сначала почувствовал удивление от того, что блеск этих строк сменяется чувственным удовольствием от них, и наконец ощутил гнев против талантливой знаменитости, написавшей эти строки, чтобы стать знаменитостью. И понял, что невозможно отделить работу от человека, когда познакомился с ним.

Бард умер. Диди поплакала и перешла к молодому художнику-акциденталисту[14], но сборник стихов по-прежнему находился где-то в квартире.

Мюррей поднялся с кровати и ходил вдоль книжных полок, пока не нашел его. Раскрыл книгу и ощутил такой приступ отвращения, что едва не отшвырнул ее.

Бутылка коньяка находилась в шкафчике поблизости. И вместо книги он принялся за коньяк.

Глава 5

Харлинген позвонил в пятницу утром, сообщил, что договорился о встрече с Бенни Флойдом.

— Встречаемся в двенадцать часов в аркаде «Мэдисон-Сквер-Гардена», — сказал он извиняющимся тоном. — Конечно, я говорю об этом слишком поздно, но Флойд не испытывал особого желания подвергаться расспросам, и я не хотел давать ему времени передумать.

— Ничего. Сказал он что-нибудь интересное во время вашего разговора?

— Нет. Да, когда я сказал что-то насчет связи с Ландином, чтобы он мог присутствовать при нашей встрече, Флойд разволновался. Должно быть, считает наилучшей политикой не показываться сейчас с ним на публике.

— Винить его за это нельзя, — сказал Мюррей. — Хорошо, увидимся в двенадцать.

До «Мэдисон-Сквер-Гарден» было пятнадцать минут ходьбы. Войдя в аркаду, Мюррей обнаружил, что Харлинген и Флойд уже там, воротники их пальто были подняты для защиты от промозглого воздуха, и они притоптывали на холодном бетонном полу. Флойд оказался одним из нового поколения полицейских, выглядевших слишком юными и бессердечными для того, чтобы носить значок. Это был долговязый, тощий парень со светлыми глазами, с манерой то и дело резко выдвигать вперед челюсть, словно вытягивая из-под воротника слишком большое адамово яблоко. «Неплохой свидетель, — подумал Мюррей, — раз может, не запинаясь, выдержать перекрестный допрос». Любой присяжный немедленно признал бы в нем деревенского парня с самодельной удочкой, словно сошедшего с обложки семейного журнала.

Харлинген познакомил их, и все трое вышли на улицу.

— Буду откровенен с тобой, — сказал Мюррей Флойду. — Шрейд был задержан полгода назад, поэтому, естественно, всего ты помнить не можешь. Это означает, что Лоскальцо может доставить тебе несколько неприятных минут, когда будешь давать показания. Всякий раз, когда вынужден будешь сказать: «Я не помню», — он многозначительно поглядит на присяжных, давая понять, какой ты лжец. Но, черт возьми, я не говорю тебе ничего нового. Ты, должно быть, уже давал показания.

— Я ни разу не давал показаний для защиты, — сказал с жалким видом Флойд.

— Это, в сущности, то же самое. Просто говори уверенно и не волнуйся. Вот для чего я хочу воспроизвести с тобой произошедшее, чтобы у тебя на все был готов ответ. — Мюррей вынул расшифровку пленки Ландина и бегло ее просмотрел. — Во-первых, когда ты с Ландином был здесь в тот день, как вы действовали?

— Ну, мы шли к деловой части города. Он по этой стороне улицы, я по той. Держа друг друга в поле зрения.

— Хорошо. Теперь скажи, как различаются ростом мистер Харлинген и Ландин?

Флойд смерил Харлингена взглядом.

— По-моему, они примерно одинаковы.

— Тогда он будет Ландином, а мы с тобой перейдем улицу и будем держать его в поле зрения.

Они прошли так два квартала, Мюррей наблюдал, как жемчужно-серая шляпа Харлингена подскакивает над крышами заполнявших авеню машин. Потом Флойд внезапно остановился, и Мюррей заметил, что одновременно остановилась и шляпа Харлингена.

— Тут я перешел улицу, и мы поели там, где сейчас стоит мистер Харлинген, — сказал Флойд. — Это буфет с горячими сосисками.

— Продавец узнает вас? — спросил Мюррей.

Флойд засомневался.

— Вряд ли. У него едва хватает ума, чтобы давать сдачу. Он даже не говорит по-английски.

— Хорошо, давай посмотрим.

Они присоединились к Харлингену перед застекленным от непогоды буфетом; грязный прилавок был в пятнах, на полу валялись использованные картонные стаканы и окурки.

— Мне пришла в голову мысль, — сказал Мюррей Харлингену. — Не знаю, стоящая ли, но все же мысль. Словом, достаточно холодно, чтобы выпить по стакану кофе.

Он вошел первым, и все трое выстроились перед стойкой. Человек по другую ее сторону был невысоким, смуглым, с рябым лицом, но с красиво причесанными волосами и аккуратно подбритыми усиками щеголя. Молодой, подумал Мюррей, года двадцать два — двадцать три. Худощавая, усталого вида помощница была, видимо, его женой.

Кофе подали в картонных стаканах, в них было добавлено немало сахара и молока, возле каждого лежали на прилавке деревянные мешалки в форме медицинского шпателя. Мюррей лениво помешивал кофе и наблюдал, как буфетчик водит по стойке дурно пахнущей тряпкой. Когда этот человек оказался напротив него, Мюррей улыбнулся, тот ответил широкой, бессмысленной улыбкой.

Мюррей подался вперед и указал на Флойда:

— Tú conoces a éste hombre?[15]

Улыбка оставалась все такой же застывшей, широкой, бессмысленной.

— Знаю, — ответил буфетчик по-испански. — Он полицейский.

— Верно. И у него есть друг, тоже полицейский. Знаешь и его?

— Зачем это мне? Я не интересуюсь ни лошадьми, ни bolita[16]. Что мне до полиции?

— Не знаю, меня это не волнует. Я говорю только о попавшем в беду друге этого полицейского. Второй человек и я — адвокаты, мы хотим ему помочь.

— Ну так помогайте, и да поможет вам Бог.

Буфетчик развел руками и отвернулся. Мюррей увидел, что Харлинген и Флойд следят за каждым жестом с полным непониманием. Потянулся, похлопал буфетчика по руке, и тот обернулся с той же широкой улыбкой.

— Ты считаешь весь мир своим врагом? — спросил Мюррей.

— Я не говорил этого. Не говорю, что вы мои враги. Где научились так хорошо говорить на этом языке? Здесь в школах его преподают не так.

— Научился у друзей уже давно. Друзей для меня, благожелателей для моего отца. Это Хулио и Марта Гутьеррес. Может, знаешь их?

— Нет, но что из того? Достаточно того, что их знали вы и они были вашими друзьями. Что до меня, я знал того полицейского, хотя он не был мне другом. Странный он человек. Очень странный.

— В каком смысле?

— О, чтобы понять это, нужен большой мозг. Лично я вижу его красивым и надменным, как петух на навозной куче, но не знающим настоящего счастья. Это своего рода болезнь, так ведь? Мне кажется, такой человек рано или поздно попадает в беду.

— Раз так, тебя не удивляет, что сейчас он уже в беде?

— Не стану вам лгать. Услышав об этом, я не удивился, произошло это, когда его уволили из полиции. О таких вещах говорят праздные люди, когда пьют здесь кофе.

Мюррей кивнул.

— Понятно. А знал ты еще и Айру Миллера?

— Я знал о нем. Он значительный человек в этой округе. Почему же нет, если праздные люди каждый день отдавали ему свои деньги?

— Есть еще один — Джордж Уайкофф — еще более значительный, чем Миллер. О нем тоже говорили здесь?

Буфетчик заколебался:

— Кто я такой, чтобы влезать в это?

— Ты гражданин. Это вопрос долга.

— Ошибаетесь. Я никто и ничто. Меньше, чем ничто. — Буфетчик вскинул руку, обрывая возражение Мюррея. — Поймите, для меня это не особенно важно, потому что, если Бог добр, мои дети будут немного другими, чем я, а внуки совсем не такими, как я. Думаю, это хорошая мысль. Приходите еще как-нибудь, поговорите с моими внуками по-английски, может, они поймут эти слова о гражданском долге. Это нужно говорить по-английски. Ваши люди не верят, что это может иметь смысл на другом языке.

Мюррей покачал головой:

— Тебе не за что на меня сердиться.

— Я ни на кого не сержусь. Докажу это, угостив вас еще кофе. Ваш уже остыл. Платить за него не нужно, мне приятно это сделать.

— Ты добр. — Мюррей подождал, чтобы буфетчик поставил перед ним темный, горький напиток, и начал медленно пить. Потом достал из бумажника визитную карточку и протянул ему. — Теперь я попрошу о небольшом одолжении.

— То есть?