История княжества Псковского

Кетлер, надеясь пробраться в монастырь сквозь башню, приставили лестницы и, по оным взойдя, спускались уже внутрь, но первый из них, обломившись, ушибся до смерти, а последовавшие за ним в башне были захвачены в плен; с прочими монахи и находившиеся в их монастыре люди бились от третьего часа дня до ночи и совершенно отразили нападающих. В сем сражении ранен был и Юрий Кранбек. Когда весть о сей неудаче дошла до короля, то немедленно еще отправил он в помощь осаждающим пятьсот пеших венгерцев под начальством Иоанна Борнемиссы, или Берномиссы, с четырьмя большими пушками. По приходе их началось приготовление ко второму приступу в двух местах с той же стороны. Немцы пушками распространяли прежний пролом, а венгерцы открывали себе новый. После двухдневной стрельбы ноября 14 был начат приступ. В то же время с противной стороны Фома Соланд с несколькими маркитантами и польскими казаками для отвлечения осажденных полез на Никольскую колокольню, а снизу велел разбивать ворота, но прежде всех был отогнан. Немцев и венгерцев осажденные также не впустили в проломы. Гейденштейн говорит, что неудачу сию русские приписали чуду, а наши-де – очарованию и волшебству. Сам же он приписывает сие небрежению и разделению сил осаждавших и приступам не в одно время, а тем самым дан был способ осажденным совокупно отбивать каждое нападение. Но, как бы то ни было, наша Псково-Печерская летопись приписывает сие чудной помощи Божией и благоразумному распоряжению бывшего в монастыре засадным головой Юрия Нечаева с 200 или 300 стрельцами, которым и беспрестанными молитвами на стенах и ревностным содействием помогали сами монахи; даже и укрывавшиеся от нашествия врагов сих в обители женщины и дети сталкивали их со стен оружием, варили воду и лили на влезающих; другие, заряжая пищали, подавали их ратникам. Нельзя винить и неприятеля в слабости и небрежении, потому что битва была самая кровопролитная – от десяти часов утра до сумерек и осаждающие были сбиты уже поздно с башен и со стен. При всем том из монастырских людей на всех приступах ранеными и убитыми оказалось только до 40 человек. Но от стеснения народа в монастырских кельях по осеннему времени было много больных. Лифляндские летописатели сказывают, что при сем случае монахи, со стен разговаривая с Борнемиссой, венгерским военачальником, укоряли его в том, что он с ратниками своими показывает храбрость над безоружным монастырем и храмом Божиим, и, если желают они сражаться, то шли бы ко Пскову, где найдут себе приличных противников. Они даже упрекнули его в том, что венгерцы вероломны и в слове неустойчивы, а потому и нельзя осажденным решиться на сдачу им своей обители.

После сей вторичной неудачи, приведшей в стыд короля Батория, коронный его канцлер и великий гетман Ян Замойский вздумал лестью преклонить монахов к сдаче монастыря. Он через десять дней после приступов прислал им из Пскова икону Благовещения Богородицы, писанную на стекле, якобы из Иерусалима полученную, с резным образцом дома Иосифова и при них увещательную грамоту[38], коей сперва укоряя монахов, что они облили-де святое место кровью, ловили и били королевских людей, а иных и доселе у себя в монастыре держат, воспротивились малому отряду, посланному не для разорения монастыря и церквей, которые король почитает, а для того чтобы вывести из монастыря таких монахов, живущих не по-христиански; потом, уведомляя, что он идет к ним с войском и пушечным снарядом, увещевал их, чтобы они, сдав монастырь, стрельцов из монастыря выслали или и сами со всем имуществом вышли, куда хотят, либо спокойно оставались бы, но королевских людей пленных с их имением сохранили бы. Иначе, писал он, не буду я виновен, что разорится все святое место, осквернятся святые церкви и прольется много христианской крови. По прочтении сей грамоты и монахи, и ратные решились единодушно не сдавать монастырь и защищаться до смерти. Для объявления ответа сего на Замойского грамоту они выбрали одного схимонаха, именем Патермуфий, который, облачась во всю схимническую свою одежду, вышел на стену и сквозь стенное окно сказал присланным о решении своей братии; а она со стен то же повторила криком своим и вслед за тем пустила выстрелы в осаждающих. После сего наступившие сильные морозы принудили неприятеля прекратить приступ и довольствоваться одним только непропусканием никого ни из монастыря, ни в монастырь до самого заключения мира; а один отряд его занял было Изборск, но там все они взяты были в плен и отправлены в Москву. Пленных было дворян 103, а простых – 60 человек, как пишет поляк Папроцкий.

Между тем отправленное в прошлом еще году от царя посольство к папе Григорию XIII было успешно, и в то самое время, когда Баторий еще из Великих Лук двинулся ко Пскову, ехал уже от папы к царю иезуит Антоний Поссевин, славный в тогдашнее время успехами в папских посольствах по разным государствам. Он прибыл в Старицу 1581 года в августе и привез папские грамоты царю, царице и царевичам. После переговоров с царем он отправился с доверенностью о мирных договорах к королю Баторию под Псков и прибыл в сентябре, в первых числах, то есть в самом первом жару осады и твердого предуверения Баториева в несомненном успехе. А потому первые предложения

Поссевиновы о съезде обоюдных послов для мирного договора Баторием были отринуты. Он и гетман его Замойский слышать не хотели о какой-нибудь уступке, а особенно Лифляндии; объявили посреднику сему, что они не намерены посылать на съезд своих послов для переговоров; что не они, а царь имеет нужду в мире; что рвения своих войск унять они не могут; что, несмотря на приближающуюся зиму, будут во всю оную продолжать осаду Пскова; что для войска их строятся уже дома, землянки и избы; а по взятии Пскова намерены продолжать завоевания свои внутри России; к договорам же не приступят до тех пор, пока царь всех своих людей и войска не выведет из лифляндских мест. Ибо в 15 тамошних городах еще оставались оные. С таким ответом Поссевин в следующем октябре месяце наступившего, считая с сентября, 1582 года послал известие к царю в Старицу. По получении оного на другой же день царь с совета окружавших его бояр отвечал Поссевину, что он соглашается уступить королю все лифляндские города и местечки, но чтобы и он уступил царю все завоеванные им русские города от Двины; а для договора выслать обоюдных послов на полотскую дорогу между Порховом и Заволочьем, в Запольский стан, и в замирение не включать шведского короля. Последней статьей, может быть, царь предоставлял себе время потерю Лифляндии заменить завоеванием Эстляндии, а лифляндские и шведские историки пишут, что оная внушена была ему иезуитом же Поссевином с согласия и короля польского, завидовавшего успехам оружия шведов и неискренне соблюдавшего союз свой с ними. Неудачи под Псковом, о которых и не знал царь, а слышал даже о взятии его, как говорит Псковская летопись, более всего преклонили Батория к согласию на переговоры, и он, думая Псков принудить к сдаче одним облежанием и голодом, какой сам терпел, назначил пока от себя на съезд бояр своих – Стефана Зборовского, воеводу Брацлавского, Альбрехта Радзивила, князя Олыкского, маршала Литовского и переводчика-секретаря Михаила Гарабурду; а 14 ноября, подписав проезжие грамоты русским послам, оставил под Псковом гетмана Замойского и сам уехал для сбора новых войск, припасов и денег на сейм в Варшаву, а за ним ушло и все охотническое литовское войско, не обещавшись и возвращаться.

Король отправился через Остров и Красный город на Люцен к Динабургу, но обоз его потерпел на пути от засадных по крепостям русских войск, а оставшийся при Пскове его великий гетман Замойский с польскими жалованными и с приведенными из-под Старицы Радзивиллом войсками довольствовался только рассылкой своих отрядов около города и содержанием его в блокаде; а 600 литовцев, оттуда же возвратившихся, выпросились квартировать по деревням около Порхова. Из польских же волонтеров немногие при нем остались. Осажденные между тем не переставали делать вылазки и многих убивали, а иных захватывали в плен и через них допытывались о состоянии осадных войск. Были даже и перебежчики, от неприятелей приходившие в город, но, по сказанию Гейденштейна, пойманный на вылазке, а потом оказавшийся перебежчиком от Шуйского подъячий Савва Сутурма открыл также неприятелю все внутреннее состояние города, и Замойский узнал от него, что, если прерваны будут к осажденным все подвозы припасов и подход войск, то немногим более мая месяца держаться они смогут, но осаждающие еще больше терпели нужды во всем. В сей крайности, по словам того же историка, Замойский уже думал развести войска свои по городам, в Печоры, Порхов и Гдов, или, если найдет в сем затруднение, то построить засеки по дорогам от сих городов и от Новгорода для засады своих войск, а самому с частью оных идти на Новгород к озеру

Ильмень, к Старой Руссе и к Осташкову и разъезжать по новгородским, тверским и московским волостям. Такие намерения, хотя и не исполненные, доказывали действительную его крайность. Но он удержался еще при Пскове в облежании, а отводные свои стражи от Снетогорского монастыря до города и верховья Псковы-реки по гдовской дороге усилил еще отрядом пехоты и малого разряда пушками, назначив дневные и ночные знаки маячные: ночью огонь, а днем флаг. 6 декабря, дабы выманить на вылазку осажденных, подпустил он под самые стены свой обоз, сделав засады в дождевых вырытых около города ямах. Но граждане в сей праздничный день не вышли. На другой день он повторил то же, и тогда граждане выпустили конницу, которая, устремившись к обозу, увидела, однако ж, засаду и успела возвратиться в город, оставив на месте около 30 человек и в полону до 12 детей боярских, в числе коих был знаменитый храбростью Петр Колтовской. Гейденштейн отдает в сем случае честь русским лошадям, на взгляд малым и безобразным, но быстрейшим, нежели наилучшие украинские, бывшие под венгерскими боярами. За сие, однако ж, по свидетельству того же историка, Шуйский взаимной засадой и вылазкой за Псковой-рекой отомстил им. Сверх того, и со стен большими пушками проникал он в самые их станы, даже сквозь тройную ограду насыпных коробов. Последнюю сильнейшую вылазку конными и пешими сделали граждане на самые станы неприятельские 4 января и более 80 чиновников при оной убили, а многих в плен захватили. Но польские историки во всех вылазках приписывают только своим преимущество. В распоряжении сих вылазок особенно отличался мудрый воевода князь Иван Петрович Шуйский, на которого за то более всех злобствовал неприятель. Псковский описатель сей осады рассказывает ужасное злоухищрение его над жизнью сего воеводы.

После вышеупомянутой последней вылазки, говорит он, пришел 9 января из литовского войска русский полонянин и принес великий ларец. Когда впустили его в город и представили воеводам и боярам, то объявил он, что тот ларец при письме прислан воеводе князю Ивану Петровичу Шуйскому от королевского дворянина Гансумера, а по Гейденштейнову сказанию – от немца Моллера. В письме было написано, что он, Гансумер, бывши у государя царя с немчином Юрием Франбриком (по другим с Фаренсбахом) и памятуя царскую хлеб-соль, хочет, убивши великого гетмана, перебежать от неприятеля в город и наперед себя посылает ларец с деньгами и драгоценными вещами, который просит принять до его прихода и досмотреть одному ему наедине от прочих. Столь необыкновенная посылка и доверенность возбудили во всех подозрение. Сыскан был искусный слесарь для открытия ларя, сколько можно осторожнее и далее от воеводской избы. По вскрытии оказалось, что в оном вделаны были 24 пистолета, заряженных на все стороны, и сверх их насыпано с пуд пороха. Заведенные замки привязаны были ремнем к личинке ларца, к которой одним неосторожным прикосновением спустились бы курки и последовал выстрел. Таким образом, Бог избавил и воеводу, и других от неприятельского злоумышления. О сем злоумышлении не умалчивают и польские историки. Выдумку сего ящика приписывают они одному артиллерийскому офицеру – Остромецкому. Ящик сей, говорят они, был с 12 пистолетами и послан к Шуйскому в отмщение за его вероломное нападение на польских чиновников при мирных переговорах о погребении убитых за стенами псковичей при вылазке, и что будто воевода Андрей Хворостинин по приказанию Шуйского захотел открыть сей ящик и при вспышке пороха был убит с некоторыми окружавшими его чиновниками, а с дома того и кровля была взорвана.

Между тем по пересылке взаимных охранных проезжих грамот послам для договоров о мире прибыли в назначенное место в начале декабря и царские послы – дворянин и кашинский наместник князь Дмитрий Петрович Елецкой, дворянин и Козельский наместник Роман Васильевич Олферьев и дьяк Николай Басенок Верещагин[39]. Посредником же между послами был вышеупомянутый папский посланник иезуит Антоний Поссевин. Но поскольку назначенное для съезда место, Запольский стан, казаками тогда было большей частью выжжено, то и не могли все в оном поместиться. Итак, остались там только русские, польские же послы остановились в селе Пожеревище, оттуда в 15 верстах, а Поссевин – в деревне Киверове горке, где и первый съезд их был 13 декабря. После двадцати съездов и после многих переговоров и спорах об императорском цесарском и царском титуле[40], об уступке лифляндских городов, о возвращении завоеванных русских, о размене пленных и прочем, наконец, 15 января 1582 года подписано было перемирие на десять лет; уступлены польскому королю все лифляндские города и замки числом 34, а по сказанию Гейденштейна – только 18, в том числе Дерпт, 24 года бывший в полном владении российском и одними русскими уже населенный, хотя царь возвратить его весьма не хотел и соглашался лучше уступить Великие Луки, Заволочье и другие некоторые города; положено было выпустить из всех лифляндских мест русских жильцов, церковные утвари, духовенство и артиллерию; в прибавок тому отдать Польше Торопец к Смоленску, а Полоцк и Велиж к Литве. Со своей стороны, польские послы согласились возвратить России все завоеванные города от Невеля и Великих Лук до Пскова и Новгорода. О лифляндских пленниках, коих в России было множество из знатных, ничего не положено было либо потому, что царь надеялся через них со временем опять иметь влияние на Лифляндию, либо, как лифляндские историки пишут, потому, что польский король хотел разделить сию область в поместья своим племянникам и служащим у него венгерцам, а Поссевин не счел-де за нужное ходатайствовать за лифляндских лютеран. По сей причине почти все сии пленники остались в России, а многие и к греко-российской церкви обратились. Уже царь Борис Годунов при вступлении на престол всех их отпустил с наградой. Шведский король исключен был из мирного договора и даже, как пишет О. Далин, в мирных между Россией и Польшей статьях было положено: «Нарве оставаться за тем, кто прежде оную отымет у шведов и потом наилучше защищать возможет, противу кого бы то ни было, не нарушая однако тем мира». Польские историки считают в сию войну потерю России убитыми якобы до 300 000 человек и пленными до 40 000. Но их столько и во всех завоеванных местах едва ли было. Столь же ложно их сказание, что будто они тогда завоевали русские города от Стародуба до Чернигова, от Двины до Старицы и от Новгорода до Ладожского озера.

Таким образом, Псков освободился от пятимесячной теснейшей осады, во время коей вытерпел он 231 приступ и сам сделал 47, а по другим известиям – 77 вылазок на неприятеля, который и во время переговоров не переставал беспокоить осажденных. Весть о заключении мира привезена была во Псков 17 января из неприятельского стана от Спасского монастыря, что на Промежице, боярским сыном Александром Хрущовым, отправленным от посольского съезда, и обрадовала несказанно всех граждан, а народ на плечах своих носил вестника по всему городу. Но неприятельские войска и после заключения мира стояли еще в лагерях до 4 февраля и не прежде 6 числа вышли в Лифляндию через Нейгаузен к Дерпту, который и заняли 24 числа. Гейденштейн описывает, с какой жалостью русские оставляли сей город и с каким рыданием и криком, особенно женщины, на кладбищах прощались с погребенными там родителями, мужьями и детьми. После Дерпта поляки захватили несколько городов и крепостей и от шведов, которые в ту пору не хотели им противиться, не закончив еще своей войны с Россией, и обратились более в Финляндию – на российские границы, к Нотенбургу, или Орешку. Царь, по-видимому, также хотел продолжать с ними войну, но вслед затем начавшиеся набеги с южной стороны от крымских, казанских и астраханских татар заставили его послать и к шведскому королю предложение о заключении мира, и на съезде 9 мая 1583 года на устье реки Плюсы сперва заключено было перемирие с 26 мая на два месяца, а по истечении оного 10 августа – на три года, с уступкой шведам всего ими в Эстляндии завоеванного, и даже с Нарвой, Ивангородом, Ямой, Копорьем и частью Ингрии. Все пленные были разменены взаимно, и восстановлена была между обоими государствами торговля, которая, однако ж, была более полезна шведам, нежели псковичам, лишенным уже не только приморских, но и речных пристаней, а сверх того стесненным некоторым образом и в Новгороде, потому что в 1586 году при отдаче новгородских гостиных дворов на откуп запрещено было им, как и прочим иногородним купцам, становиться на своих подворьях и торговать прямо с возов, а все товары складывать было велено в новгородских гостиных дворах и платить постоялое. В следующем году там же отданы были на откуп весы и меры, что также стесняло торговлю.

По истечении перемирия со шведами оно заключено было еще на четыре года на том же основании, но, по свидетельству Кихеля, в сие время торговать во Пскове дозволялось только немцам и англичанам; а по прошествии второго перемирия с января 1590-го началась опять война, в коей Ямбург, Ивангород и Копорье были взяты обратно россиянами; а потом заключено было опять перемирие на год. После опять открылись неприятельские действия, при коих шведы напали на Псковскую область, разорили и выжгли Печорский монастырь и братию убили, а также и в открытых сражениях имели несколько удач. Но все сие прекращено было со смертью шведского короля Иоанна, и опять заключено было перемирие на три года, потом 18 мая 1595 года – совершенный мир, по коему за Россией с эстляндской стороны осталась вся Ингрия, а от Финляндии – Кексгольм, шведам же уступлены были Нарва и вся Эстляндия, с договором, однако, чтобы россиянам торговать там и с обеих сторон иметь свободный пропуск, также взаимно помогать в случае кораблекрушений; а во Пскове у которых шведских купцов прежде были дворы и дома, оные со всеми принадлежностями велено было им возвратить для складки товаров. Таким образом, опять оживилась псковская торговля, в которой и англичане, и ганзейские города по-прежнему пожелали принять участие. Сама Лифляндия сему обрадовалась, ибо и ее торги остановились. В 1599 году немецким купцам Игнатию Поперзаку и Андрею Витту дана была привилегия торговать во

Пскове и в других городах беспошлинно, и с того же года по просьбе города Любека царь Борис Федорович Годунов дозволил любчанам торговлю со всей Россией через Ивангород, Псков и Новгород. С тех пор любские купцы начали приплывать прямо к ингерманландским берегам, а с 1603 года заняли во Пскове старый свой гостиный двор на Завеличье со всеми прежними правами и вольностями и с дозволением отправлять им даже свое богослужение в дворцовой церкви. Но воспоследовавшие вскоре за тем в российском правлении перевороты и замешательства заставили и их удалиться.

XIV. Мятежи во Пскове во время самозванцев

Известно, какие сильные во всей России потрясения произвело появление Дмитрия Самозванца, который по брачной записи жене своей Марине уступил даже в приданое Новгородское и Псковское княжества со всеми городами, крепостями и жителями, предоставив ей в случае неимения детей управлять и распоряжаться через своих наместников, дарить, продавать и покупать поместья независимо от царя, заводить здесь католические монастыри и школы, определять католических епископов и прочее духовенство и обратить народ в римскую веру. К счастью, низвержение сего тирана отвратило сию язву от Новгорода и Пскова. Но появление иных многих после него самозванцев повергло псковичей в другое несчастье. Один из сих самозванцев, именуемый в летописях Тушинским, разослал из Болхова по городам своих поверенных для соблазнения народа и для убеждения к присяге ему. Таковых поверенных двое: один стрелецкий голова, а другой сотник, со псковскими и пригородскими стрельцами, они принесли также и во

Псков увещательную грамоту. Эти пришельцы расхвалили народу самозванцеву мудрость и милосердие и поколебали во псковичах верность к царю Василию Ивановичу, тем паче что народ тогда терпел со всех сторон притеснения и грабежи от своих правителей и бояр. Но псковские начальники посадили в тюрьму обоих этих присланных, голову и сотника с некоторыми другими, а стрельцов развели по пригородам и за Мирожу, в слободу. К тому же осенью 1607 года царь Василий Иванович прислал во псковские темницы более 800 изменников, пойманных в северских городах. В декабре от самозванца было отпущено и еще несколько псковских и пригородских стрельцов, которые разошлись по своим пригородам: в Себеж, Опочку, Красный, Остров и Изборск и распространили возмущение. К ним пристали многие боярские дети со своими холопами и начали пригорожан и волостян приводить к присяге самозванцу. Псковский наместник Петр Шереметев, услышав об этом и собрав ратных людей и своих дворовых с архиерейскими и монастырскими крестьянами, послал было на изменников сына своего Бориса воеводой, но этот отряд едва ушел от них обратно во Псков. С другой стороны, новгородцы, узнав об измене во псковских областях, прислали уговаривать псковичей, чтобы они с ними соединились на изменников, извещая притом, что они скоро призовут шведов на помощь. Но это самое обещание призыва шведов устрашило псковичей так, что они вовсе отказались от этой помощи и от союза с новгородцами, а наместник Шереметев с воеводами и боярами псковскими, понадеясь больше воспользоваться замешательством российского престола, нежели защитой оного, разобрали себе в поместья лучшие дворцовые села. В то же время воевода Федор Плещеев с пригорожанами псковскими, собравшись толпой из Ржева, начали приводить псковские области к присяге самозванцу, собирая повсюду корм себе. Волостные крестьяне обратились с просьбой о защите к Шереметеву, но он сам позволил им присягать и давать корм и подводы. Вслед за этим изменившие также изборяне, собравшись, пришли на Псков и даже огнестрельным оружием сразились со псковичами, предводительствуемыми воеводой Петром Бурцевым, на Ригиной горе, однако ж были псковичами разбиты. В помощь изборянам уже после боя подошли еще с Выбута от Плещеева бунтовщики, коих силе не могли уже псковичи противиться и ушли в город. Тогда наместник Шереметев и псковский воевода Иван Грамотин, предвидя, что и им от бунтовщиков не спастись, дабы отвлечь их от Пскова, послали отряд своих войск вниз по реке Великой, в займища, и на Кусву грабить селения; сами же из Пскова вылазками хватали крестьян и мучили пытками, как изменников, не памятуя того, что сам наместник им присягать позволил. Сверх того, многих и из граждан начал он заключать в темницы, а стрельцов хотел всех казнить; прочим же угрожал пришествием новгородцев и шведов. Все это еще больше только возмущало народ, который и слышать не хотел о впущении шведов во Псков, а за призвание их негодовал и на самого царя Василия Ивановича Шуйского. Посему, когда вскоре затем от него присланы были на защиту Пскова и Ивангорода донские казаки, то лучшие во Пскове люди, отвращаясь от них, осмехали, ничем не содействовали им и даже на городовые советы с ними сами не ходили, но давали волю народу, стрельцам и тем казакам. Между тем неизвестно с чего, а вероятно умыслом и обманом Плещеева, 1 сентября 1608 года пронесся слух, что шведы уже на устье реки Великой и просятся во Псков, а стрельцы с Плещеевым приступили уже к городу. Тогда народ разделился на разные мнения. Духовенство и некоторые граждане хотели быть в осаде и отбиваться от самих стрельцов, но прочие не соглашались. Весть о шведах оказалась несправедливой, а вместо них народ тем же вечером отворил Великие ворота Плещееву со стрельцами; иные же вышли к ним еще за город, к Алексеевской церкви, дали присягу самозванцу. На другой день, 2 сентября, Плещеев с боярскими детьми всех пригородов открыто во Пскове сам дали присягу самозванцу и выпустили из тюрем более 400 северских боярских детей и разночинцев, присланных во Псков царем Шуйским, и с ними пошли под Москву к самозванцу, а наперед послали с одним воеводой к нему донесение о покорности. После этого вошли во Псков донские казаки, бывшие в Ивангороде, а в то же время и из Новгорода – посыльные бояре и казаки. Те и другие, услышав, что псковичи уже присягнули самозванцу, сами разделились на разные стороны, и за 15 верст от Пскова, в Кляпах, подравшись, половина пошла во Псков, а другая возвратилась в Новгород. Вскоре затем самозванец прислал сюда своих воевод, которые много собрали денег и набрали рекрут почти поголовно, тем удобнее, что Псков весь в том году выгорел и чернь не имела почти пристанища, а многие дети боярские выехали в Новгород. Пока все это происходило во Пскове, бывший в Новгороде наместник Михайло Васильевич Скопин-Шуйский, сродник царя, по его же повелению 28 февраля 1609 года заключил союз со Швецией и выпросил 5000 вспомогательного шведского войска, которое 30 марта и пришло в Новгород под предводительством генерала Иакова Понтуса де ла Гарди. С этим войском новгородцы и ушедшие к ним псковичи и казаки, соединившись под предводительством Скопина-Шуйского и де ла Гарди, пришли под Псков, подступили сперва за Мирожей, под слободу стрельцов, но, не одолев их, выжгли Завеличье с церквами и отогнали много скота. Граждане же в городе заперлись от них. Духовенство и многие дети боярские в это время усиленно старались уговорить псковичей к соединению с новгородцами, но ратные люди, стрельцы, казаки, чернь и поселяне стояли твердо в своей присяге самозванцу и для стрельцов отнимали даже у бояр коней, а жен тех бояр, которые отъехали к новгородцам, засадили под стражу, описали имение их и не выпускали их, а коней отдали боярам, как увидели уже, что новгородцы отступили. Потому что новгородский наместник князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйский, оставив их пока в покое, пошел со своим и шведским войсками очищать от поляков и литвы другие города, начавши со Старой Руссы, до Торопца, Торжка, Твери и Колязина – везде побивал врагов и пришел в Москву; а оттуда вышел и продолжил опять свои поиски, но в этом походе сам скончался. Смерть его предводителя и раздоры самих шведов остановили дальнейший успех всего войска их, а генерал Понтус де ла Гарди пошел опять ко Пскову тихим образом. Псковичи вовсе не знали о движении сем и 28 мая, когда встречали они за городом Печерскую икону Божией Матери, разъезжие псковские казаки наехали на шведов и новгородцев уже верст за десять только до города. Но не в силах будучи остановить их, отстреливались только от них и удалялись ко Пскову. Достигши города, они сделали по ним выстрел из пушек со стен и с Великих ворот, и по этому только грому псковичи узнали о внезапном нашествии шведов. Ибо хотя казацкий атаман и давал о том заранее известие во Псков, но духовенство, старшие чиновники и боярские дети, желая впустить новгородцев, утаили оное и вестника посадили в темницу, а новгородцы, со шведами отошедшие, стали пока на Любятове, куда выбежали к ним и некоторые духовные, и граждане. Из них, однако же, некоторых самозванцовы воеводы, поймав, жестокими пытками мучили как их, так и оговоренных ими бояр, священников и других людей. Между тем многие были за городом кровопролитные сшибки с новгородцами и шведами, а от них псковским волостям и пригородам – разорение. В то же время шведы заняли города Ямбург и Копорье, куда псковичи по прошению тамошних граждан отправили также три станицы казаков, которые там два года сражались с ними. Все это время сами псковские граждане, разделясь на разные мнения, были в сильном волнении, а приверженцы самозванцевы и стрельцы беспрестанно мучили противников своих и многих заключали в темницы. 18 августа повели они казнить одного гражданина, Алексея Хозина. Увидев это, народ, сам бывший прежде на их стороне, взволновался и выгнал стрельцов из города в слободу их, за Мирожу, а посаженных в темницах всех выпустил. Потом семь человек сообщников стрелецких и многих из черни единомышленников их побили каменьями, других пытали, иных били кнутами по торгам, десяти человекам головы отсекли, и нескольких засадили в темницу. От этого многие виновные и невиновные разбежались по пригородам и селам. Следующим 1 октября 1610 года пришел еще из Новгорода с русскими и шведскими войсками князь Иван Мещерский. Но они уже на Псков не нападали, а, стоя в поле на Песках, вели только со псковичами переговоры, в которых духовенство и знатнейшие граждане сильно наклоняли всех к соединению с новгородцами, но безуспешно. После этого новгородцы отошли. Благомысленные, по крайней мере, успели уговорить сограждан, чтобы смутьянов-казаков отпустить из Пскова, а в город не впускать и стрельцов, которые укрепили уже острогом слободу свою за Мирожей. В конце февраля пришло во Псков известие, что самозванец Тушинский разбит. Духовенство, бояре и купцы, обрадовавшись, заперли город, вооружились, чем кто мог, выехали на площадь, зазвонили в Кремле во все соборные колокола, отправили молебствие за царя Василия Ивановича Шуйского и, друг друга поздравляя, готовились учинить ему присягу и идти побить всех стрельцов. Но мятежная часть черни бросилась на Запсковье, зазвонила в колокола у Космодамианской церкви, куда тотчас собралось множество людей. Бояре в то время велели было стрелять с Покровской башни от Подонища по Стрелецкой слободе за Мирожей, однако же, увидев, что и полонищане не допустили туда посланных и с башни согнали, обратились на народ в Запсковье; а запсковляне выставили полковую пушку, направили ее на Званице по Рыбницким воротам, бывшим на Пскове-реке, к площади, сбили замок у Взвозских ворот от реки Великой и послали в слободу к стрельцам звать их на помощь в Запсковье. Бояре, узнав об этом, всячески старались мятежников уговорить, чтобы стрельцов не принимать в город, и соглашались сами с новгородцами не соединяться, а жить между собой по-старому и зла никому не делать. Но запсковляне твердили, «что стрельцы нам не изменники; почто вы их в город не пущаете?» Между тем пять человек стрельцов, посланных из-за Мирожской слободы для разведывания, появились уже в Завеличье. Выехавшие против них во Власьевские ворота конные дети боярские убили одного стрельца конного, а остальные побежали ко Взвозским воротам. Тогда бояре послали свою дружину на Полонище смотреть, чтобы стрельцов не впустили в город, но полонищане посланных отбили и стрельцов впустили. Из-за этого воевода с детьми боярскими и владычными и весьма многие другие граждане, человек триста, убоявшись возмущения, выехали во Власьевские ворота на Великую реку, и побежали иные по берегу к Снетной горе, иные – в Новгород, иные – в Печоры, а многие по домам до времени укрылись. Народ описал имение только тех, кто уехал в Новгород, а прочих оставил в покое. В следующую весну возвратились под Псков с новгородцами и шведами псковичи, ушедшие к ним туда, и сделали многие разорения псковским волостям, набегая из Порхова на деревни, уводя в плен крестьян, отгоняя скот, потравляя нивы и пожни и побивая выезжих стрельцов и казаков; а по реке Нарве шведы обложили тесной осадой Ивангород, где также много было псковичей, и томили их голодом. Граждане просили помощи у Пскова, но не получили по причине собственного притеснения от неприятеля; а Ямбург и Копорье совершенно уже были заняты шведами. В сей крайности псковичи вынуждены были звать на помощь Пскову, Ивангороду и другим северным городам литовских воевод – Александра Лисовского и Андрея Просовецкого, пришедших тогда к Великим Лукам с корпусом войск, которые, по этому приглашению прибыв во Псков, ходили под Ивангород и Ямбург и шведов отогнали.

Между тем после низложения царя Василия Ивановича Шуйского бояре московские, вступившие в управление государством, общим советом 17 августа 1610 года избрали на российский престол Владислава, сына польского короля Сигизмунда III, которому в Москве, в Новгороде и в Торопце дали уже и присягу, а псковичам о том прислана была от патриарха Гермогена и московских бояр грамота, чтобы они последовали их примеру. Но псковичи не согласились целовать крест Владиславу и крепко стояли за Тушинского самозванца, не отрицая и союз с литовскими воеводами, которые, однако ж, не щадили самих этих союзников своих и, возвращаясь из-под Ивангорода мимо Пскова, сперва поссорились, потом кровопролитно подрались между собой, и корпус Лисовского с лифляндцами и Литвой отошел к Острову, а Просовецкого стал в 20 верстах от Пскова; но оба около четырех лет с отрядами своими гнездились во псковских пригородах и разоряли их; а сообщник их воевода Григорий Валуев, набрав литвы и русских детей боярских, в самое Рождество Христово напал неожиданно на Великие Луки и выжег, а людей множество перебил. В ту же зиму 1611 года новгородцы со шведами ходили на Печоры и ночью, идучи мимо Пскова, выжгли Запсковье. Вскоре после них, по Рождеству Христову, воевода Лисовский с литовскими и лифляндскими войсками тайно подошел оврагами между гор под Печоры, взял острог и торговые лавки, награбил много богатства и набрал пленных, но крепость взять не смог и пошел к Изборску, где встречен был вышедшими для отбоя его псковскими ратными, и, сразившись, но не одолев, поворотил на Остров и Опочку; а остановившись на Воронече, делал набеги на разные волости на Псковщине. После него 10 марта ночью во время звона к утреннему пению литовский отряд воеводы Хотьковского, неожиданно подступив также к Печерскому монастырю, выбил ворота и около пяти часов занимал всю крепость и город. Псковичи, услышав о том, послали туда в защиту 300 вольных людей с двумя атаманами, но уже было поздно, и они там не застали поляков. Затем 17 марта в самое Вербное воскресенье пришел в Печоры сам Хотьковский с великой артиллерией, стоял пять недель и два дня, сделал семь приступов к крепости, разбил башни и стены и, награбив по окрестностям запасов, пошел под Москву, к литве своей. К этому несчастью Псковской области присовокупилось и еще новое. Один самозванец из Москвы, бывший Яузский дьякон по имени Исидор, забежав в Новгород, назвал себя Димитрием царевичем, и поелику новгородцы его не признали, то он 23 марта прибежал в Ивангород и, обманув ивангородцев, гдовлян, ямбургцев и копорцев, набрал себе великую толпу народного войска, завел переговоры о союзе со шведским королем, хотя и безуспешно, а потом готовился идти под Псков. Устрашенные со всех сторон псковичи тогда отправили в Москву из всех пригородов своих челобитчиков к князю Дмитрию Трубецкому и Ивану Заруцкому, начальствовавшим над русскими войсками, и донесли, что Лисовский с лифляндцами, а Хотьковский с литовцами стоят под Печорами; что новгородцы со шведами почти не выходят из псковских волостей; что Самозванец снаряжается на осаду Пскова; что многие напасти отовсюду сходятся, а помощи ниоткуда нет. Но посланные привезли уже 4 июля из Москвы псковичам одни только грамоты от воевод Прокопья Ляпунова и Ивана Заруцкого. А до того времени еще в апреле месяце псковские казаки вызвались идти будто бы на Лисовского, но ушли в Ивангород к самозванцу, который в июне послал их раньше ко Пскову, и они, прибыв, в ожидании самого его заняли квартиру в Снетогорском монастыре, а он 8 июля двинулся из Ивангорода со всеми своими силами ко псковским волостям и всюду отгонял скот. 16 июля пришел он под самый Псков, осадил его, взял и всех привел себе к присяге. В то же самое время шведский генерал Понтус де ла Гарди, намереваясь воспользоваться несчастьями, терзающими всю Россию, напал также неприятельски на Новгород и 12 июля того же 1611 года, заняв город, предложил гражданам избрать себе на княжение одного из шведских принцев, детей короля Карла IX. Предложение это поневоле было принято, и новгородцы послали к шведскому королю поверенных с просьбой об отпуске кого-нибудь из двух сыновей его; а притом отправлены были по настоянию де ла Гарди из Новгорода послы и в Москву к боярам для соглашения и их к принятию шведского принца. Но оттуда ничего решительного не было получено. Ибо Москва боролась еще с польскими и литовскими войсками, уже занявшими ее. А в Швецию новгородские поверенные пришли уже по кончине короля Карла IX, престол которого наследовал старший сын его Густав Адольф. Поэтому оставалось новгородцам принять к себе меньшего его брата Карла Филиппа. Но исполнение этого по разным с обеих сторон обстоятельствам долго длилось. Между тем шведский генерал в обеспечение своих договоров занял своими войсками все северные новгородские и псковские города: Кексгольм, Тихвин, Копорье, Ямбург, Ивангород и Гдов и везде посадил своих правителей с войсками. Псковский самозванец, со своей стороны, ревнуя как бы о своих правах, послал с казачьим атаманом Герасимом Поповым и с другими в Москву и под Троицкий Сергиев монастырь к стоявшим там русским войскам грамоты с объявлением себя истинным Димитрием царевичем и с требованием ото всех присяги. Под Москвой бывшие воеводы и казаки, не обдумав или надеясь и от этого самозванца на какую-нибудь помощь против поляков, тотчас дали присягу и отправили к нему ответных послов – Ивана Глазуна-Плещеева и Казарина Бегичева, которые, прибывши во Псков, провозгласили его истинным царевичем Димитрием и государем Калужским. Ибо тогда Калуга была гнездом Тушинского самозванца. Но изменившим воеводам трудно было уговорить к тому же дворян, которые, видя их безрассудство, разбежались даже из русского войска, стоявшего под Москвой, а в Троицком монастыре архимандрит Дионисий и келарь Авраамий Палицын грамоту самозванцеву изорвали и в присяге вовсе отказали. Несмотря на это, самозванец, услышав, что шведы заняли псковские северные города, выступил 23 августа с войском к Гдову и Ивангороду и взял их; но польским и литовским войскам оставил в добычу все южные псковские города, из коих Красный город тогда же был взят воеводой Лисовским. Может быть, этот воевода сделал бы больше, когда бы лифляндцы, бывшие в его корпусе, не отошли от него и не возвратились за границу. Как скоро шведы с новгородскими и псковскими детьми боярскими узнали о выезде самозванца из Пскова, то пришли под него 31 августа в числе 4500 человек своего и русского войска под предводительством Эвергарда Горна, шведского полководца, и осадили жителей. 8 сентября 1612 года выбили они Взвозские на Великую реку ворота, но в город не были допущены. Простояв под Псковом всего пять недель, они 7 октября отошли под Гдов, где тогда находился самозванец. В это время из Москвы прибыли воеводы Никита Хвостов, Михайло Милославский и псковские, посланные опять туда челобитчики с грамотами от Заруцкого и Трубецкого, но также без всякой помощи. 4 декабря прибежал из Гдова обратно во Псков и самозванец, прокравшись сквозь шведское войско; а вскоре за ним пришел под Псков литовский воевода Лисовский и разорил Стрелецкую слободу за Мирожей, но города взять не смог, вероятно, потому что не имел с собой достаточного войска, надеясь и малым одолеть псковичей; а в то же время 40 тысяч литовцев стояли под Себежем. Итак, отступив, занял он только пригород Заволочье. 11 апреля пришел из Москвы ко Пскову с казаками для осмотра воевода Иван Плещеев и 10 мая послал казаков под Порхов для сторожи от новгородцев, продолжавших набегать на псковские волости. Может быть, он принес весть о сомнении московских бояр и войск в рассуждении Псковского самозванца. Ибо за этим вскоре сами псковичи, признав свою ошибку, раскаялись в данной Самозванцу присяге; а он, заметив перемену в них, 18 мая со псковским воеводой князем Иваном Федоровичем Хованским выбежал было из города, но 20 числа пойман был и по приводе во Псков заключен под стражу, а 30 числа повезен был в Москву, где и казнен. Сообщники же его рассажены были по псковским тюрьмам впредь до указа.

Но тем не кончились бедствия Пскова. 8 июля подходили к нему из Порхова шведы с татарами; 22 того же месяца приходили они опять с Никитой Вышеславцевым и с детьми боярскими; 3 июля, идучи ко Гдову, в третий раз шли они мимо Пскова и 20 человек убили, а иных в полон поймали. С другой стороны, Лисовский, переходя по псковским пригородам и волостям, множество делал разорений, отчего и хлеб сделался очень дорог, а бывший тогда во Пскове воевода Никита Дмитриевич Вельяминов под видом поисков неприятеля, но в самом деле для корысти своей, рассылая ратных людей по дорогам, откуда хлеб подвозили, затруднял только подвоз его и тем возвышал дороговизну. Ивангород от тесной осады шведов был в такой крайности по недостатку хлеба, что граждане ели уже всякие кожи и, сколько ни просили помощи у Пскова и у Москвы, но, не получив, принуждены были сдаться, так же как и ямбургцы, и копорцы. Все эти города, хотя и были новгородскими, но оберегались несколько лет псковичами в смутные времена. Оттуда шведы с русскими войсками опять приходили под Псков и стояли за Великой рекой; а после их Лисовский, подойдя весной, стоял также целую неделю. Наконец, себежские казаки и опоческие разные люди, собравшись во множестве, напали на него в Заволочье, разбили совершенно, много литвы побили, взяли их обоз, сожгли город и, поймав русских боярских детей, сообщников их, прислали во Псков, а в наступавшую осень 1613 года пришла весть, что и Москва 20 октября очищена от литовцев. Но шведы все еще держались в Новгороде и других северных городах. Генерал де ла Гарди правительствовал уже там от имени шведского принца, избранного новгородцами и призванного на Новгородское княжение, а ко Пскову питал непримиримую вражду и в ту же осень послал под Печоры отряд своих войск, которые там 28 октября побили в овраге многих стрельцов московских и детей боярских и много зла посаду причинили. Но весной шведы заняли опять Гдов.

Пока все это происходило на севере, освобожденная от Литвы Москва думала уже об избрании на всероссийский престол царя и 21 февраля избрала боярского сына – Михаила Федоровича Романова, который того же 1613 года 13 июня, на Вознесение Господне, и венчан был на царство. Этим была ободрена вся Россия при своих бедствиях, а шведский принц обманулся в своем чаянии быть не только новгородским князем, но и царем российским, и не захотел уже ехать в Новгород. Генерал де ла Гарди, не чая также никакого вознаграждения от новгородцев, начал с тех пор поступать и с ними как открытый неприятель; и хотя царь послал было в 1614 году корпус войск для изгнания шведов из новгородских областей, но войска эти только успели очистить Старую Руссу, а под Бронницами были разбиты ими, после чего все по-прежнему осталось во власти неприятельской. Тихвинцы сами собой решили вооружиться и побили бывший у них шведский отряд, но после выдержали весьма тесную осаду от шведов, совокупившихся уже с литовцами. А из псковичей один торговый человек, Федор Федулов, летом того же года, собрав охотных ратных людей, внезапно напал на Гдов и отнял его у шведов, которые опять, собравшись до 700 человек с одним князьком своим, подступили было к городу, но подошедшие из Пскова свежие войска разбили их и пушки отняли. В другой уже раз шведский генерал Эвергард Горн, с сильнейшим отрядом и артиллерией подступив под Гдов, едва не весь город разрушил и, взяв, жителей выпустил. Незадолго перед тем, весной, и литовский воевода Лисовский приходил опять ко Пскову, но уже не для войны, а для переговоров со псковичами о мире, и заключил оный на том, чтобы между ними и Литвой границей почитать Полотск и ратным людям границы не переходить. Итак, одни только шведы оставались для новгородцев и псковичей неприятелями. А хотя и начаты были также с ними переговоры о мире, но крайне затруднительные. Между тем псковский наместник князь Иван Хованский за согласие свое с самозванцем в 1615 году был сменен и отозван в Москву, а за ним было выведено туда же 300 семей псковичей, признанных в том же виновными. На место его мая 28 прибыл наместником Василий Петрович Морозов с двумя воеводами – Федором Леонтьевичем Бутурлиным и князем Афанасием Федоровичем Гагариным, но без вспомогательного войска.

XV. Нашествие шведского короля Густава Адольфа на Псков

В 1615 году 28 июня числа 300 человек отборных шведов из Гдова подъехали тайно для разведки ко Пскову и отогнали было псковские стада. Псковичи, однако, нагнав их, побили и 40 человек живых взяли. Но 30 июля в воскресенье рано на рассвете из-за озера явился неожиданно шведский Король Густав Адольф с 16 000 своих войск и украинских черкас[41] и занял Снетогорский монастырь, коего монахи успели только при самом приближении его дать весть Пскову, а сами вывезти туда же иконы, книги и ризницу. Расположившись там главной квартирой, король имел намерение взятием города сего заставить царя Михаила Федоровича заключить с ним выгоднейший для себя мир и получить вознаграждение. Псковичи, узнав о сем нашествии, в тот же день вышли против шведов и за городом дали жаркое сражение, в котором из пищали был прострелен в голову шведский генерал Эвергард Горн. После сего заперлись они в городе, а шведы разоряли пока окрестности, забирали многих в плен и приготовлялись к осаде. Сперва хотели они взять город обманом и в одну ночь подослали свой отряд, который, подойдя к Взвозским воротам, обманул стражу, назвавшись русскими, бегущими от неприятеля, и в то же время, прибив к упомянутым воротам начиненную порохом петарду, зажег ее, а вслед затем выломал их. В пролом сей устремились несколько человек по городу и добежали уже до улицы Званицы. Но стражи сделали тревогу, и стекшиеся граждане тотчас выгнали вбежавших неприятелей. После сей неудачи король начал открытый приступ и 15 августа, приблизившись к Варлаамским воротам, под самыми стенами отправил по своему обряду богомоление с музыкой, начал копать рвы вдоль и поперек поля, ограждая их плетнями, надолбами, железными цепями, дворами и башнями – устроил числом до десяти, провел многие подкопы и навел два моста через Великую реку. Все это приготовив, на третий день открыл он от Варлаамовских ворот, а из Завеличья, от Ивановского монастыря и от Ильинской церкви, с трех сторон вдоль и поперек стены и на Варлаамовский угол стрельбу из 15 пушек и, продолжая ее с рассвета до вечера, сбил наугольную башню до половины, а стену – до земли. Сверх того бросил он в город 700 бомб и бесчисленное множество каленых ядер. Такую стрельбу продолжал он еще и в следующие дни, но ничего не успел. Особенно старался он разбить ядрами Варлаамскую церковь, из главы которой, казалось, войску его сильная была и на них стрельба, многих в полках их храбрейших побившая. Граждане, со своей стороны, ежедневно также вылазками беспокоили их, а силившихся взойти на стены сталкивали копьями. Наконец, 9 октября шведы сделали самый сильнейший приступ от Варлаамской церкви, продолжая стрельбу из Завеличья – от Ильинской и Иоанно-Предтеченской церкви, и по Великой реке с плотов против нижней решетки Псковы-реки, а в проломы стреляли ядрами на цепях, дабы не выпускать за стены граждан. Такая осада продолжалась от восхождения солнца до самого позднего вечера. Граждане отбивали их со стен и ручным оружием, и кипящей сваренной с калом водой, и бревнами, и стрельбой, и каменными и другими снарядами. После полудня шведы взошли было уже на стену и, заняв угольную Варлаамовскую башню, затрубили в трубы, ударили в барабаны и пустили уже отряды свои в город, дабы смутить граждан. Но они, немедленно подложив порох в погреб под башню, взорвали всех находившихся в ней и разметали их в реку и по сторонам, а вошедших уже в город выгнали. Потом, пользуясь замешательством неприятеля, сами вышли за стены, погнали его в поле, так что тот не успел увезти с собой и артиллерию свою, до самой ночи. Все это время продолжалось богомоление от духовенства в паперти Варлаамской и в соборной Троицкой церкви, а от иконы Богородицы, принесенной из Завеличья с другими многими в Петропавловскую церковь, по сказанию Псковской летописи, слышан был глас, обещавший защиту городу. Бывшие пленными у шведов и возвратившиеся сказывали, что они видели по полкам шведским грозно разъезжающих и устрашающих неприятеля благоверных князей Гавриила и Тимофея. Были и другие благочестивым людям в городе явления. Напоследок, кроме многих граждан, убитых на вылазках и взятых в плен, вся осада эта для шведов была безуспешна, хотя они сначала и похвалились в три часа, а потом в три дня, взять город. Даже церкви Варлаамовская и Троицкая соборная, на которые они направляли свои выстрелы, остались целы. Между тем, поскольку наступила зима, неприятельские же ратники от недостатка пропитания начали разбегаться и переходили уже к осажденным от голода; притом слух пронесся, что идут из Москвы к городу вспомогательные войска, и король 17 октября снял осаду и через десять дней удалился опять к Нарве – в эстляндские свои области, из которых вышел. Таким образом, псковичи без всякой помощи, сами отразили неприятеля. Ибо, хотя по просьбе их через посыльных в Москву посланы были заблаговременно к ним от царя воеводы с казаками, но они всю осаду простояли в Опочке и пришли уже после отступления шведов. Псковская летопись говорит, что некоторые охочие казаки подмосковные, слыша об осаде Пскова, сами просились туда на помощь, но бояре-де, конечно, боясь их измены, заманили лучших из них в Москву, а остальных разогнали. Всех убитых в эту осаду граждан своих псковичи, собрав тела, с честью погребли у Троицкого собора и записали для поминовения в церковный синодик; а потом приносили во Псков Печерскую икону Божией Матери для всеобщего благодарственного моления.

Этим, однако, не закончились еще умыслы шведов. Ибо в следующее лето 11 августа приплыли они опять к устью Великой реки с озера и поставили там на горе крепость близ Николаевской церкви, в намерении беспокоить оттуда набегами псковские окрестности и препятствовать подвозу припасов ко Пскову. Но псковичи 10 декабря 1616 года, напав на эту крепость врасплох, взяли ее со всеми орудиями, а засадных шведов выпустили. Наконец, все эти опасности окончились заключенным между Швецией и Россией в тихвинской деревне Столбове мирным трактатом 27 февраля 1617 года. После чего шведы вышли из Новгорода, Порхова и прочих северных новгородских и псковских городов. Но им была уступлена вся Ингрия с Ивангородом, Ямбургом, Копорьем и Кексгольмом. А в следующую осень под Москвой было установлено и с Польшей перемирие на 14 лет, и 1 декабря 1619 года утверждено мирным трактатом с уступкой и ей 12 городов северских и Себежа из числа псковских. По трактату со шведами псковичи опять отдалены стали от приморских пристаней; а русским купцам, находившимся в уступленных городах, положен был срок выхода в Россию, с тем чтобы после срока уже не принимать их, а отдавать назад шведам. Шведским же подданным и купцам дозволено было содержать как во Пскове, так и в других российских городах свои торговые дворы, но для богослужения не иметь особой церкви, а отправлять его в своих только домах. Шведы хотели еще присвоить себе псковский город Гдов, который и после заключения мира долго удерживали, однако же, в 1622 году его возвратили.

XVI. Царствование Михаила Федоровича

Царствование Михаила Федоровича не было для псковичей облегчением. Выше уже сказано, что в 1615 году 300 семейств из Пскова выведено было в Москву. В 1618 году розданы были все дворцовые волости псковским – или, лучше сказать, московским, во Пскове водворившимся, – боярам в поместье. А поелику волости эти до того времени содержали государевы войска, присылавшиеся во Псков, то помещики отклонили от себя эту повинность, и всю тягость они возложили уже на монастырские и церковные земли, с которых определено было собирать всякий четвертый сноп на войско, а после было сбавлено и назначен восьмой только сноп. Вместо наместников царских присылаемы были для управления области этой уже воеводы с товарищами, а иногда стольники государевы с полным окладом из псковских же доходов земских. В 1627 и 1628 году по новой переписке и размежевании всех земель и положении на них оброка были отписаны на государя многие монастырские вотчины и пустоши, а у народа отнято право свободного винокурения и у купцов – торговля всякими другими винами, даже и церковными; построены государевы казенные винокурни, заведены кабаки и отданы кружечным откупщикам; уставлены кабацкие «верные», или «присяжные», головы; возвышены цены на все напитки; положен откуп даже квасникам, извозчикам, дегтярникам, банщикам и площадным подьячим, и из года в год возвышаема была плата; а сельским жителям не позволяемо было вывозить из города соли более полпуда; но крестьяне боярских детей вывозили, сколько хотели. В 1629 году винные откупы во Пскове отданы уже были не псковичам, а москвичам, которые продавали стопу вина по четыре алтына и меру убавили; а потом и по волостям псковским были построены казенные кабаки, которые также отданы на откуп. За всем этим часто еще требовались от городов государю якобы добровольные сборы и пожертвования деньгами. Таким образом, псковичи в 1632 году собрали и послали после Рождества Христова 3000 рублей. В том же году при составлении по всей России служилых списков боярам и боярским детям по числу их крестьян и вотчинных земель, сколько кому следует на войну выставлять ратников и в каком доспехе и оружии, то же учинено было и во Пскове, а при разделении сих войск на десятни, или полки по городам, уставлена была и псковская десятня войск. Но дворяне вздумали облегчить себя в этой повинности жестокими средствами, а именно: в том же году пришли во Псков из Литвы от тамошнего утеснения, тяжких податей и голода многие семейства русских людей, в Литве живших. Псковские воеводы начали отдавать их боярским детям в крестьянство, и которые из них не хотели идти в кабалу, тех сажали в темницы, и они, скованные, ходили по городу для пропитания милостыней. Также вышли тогда из уступленных шведам русских городов многие русские псковские люди, но их вовсе не приняли, а отослали назад, к шведам.

Народ роптал на это, видя, что иностранные купцы, себе испрашивая в Москве торговые грамоты, свободно селились во Пскове, получали дозволение заводить свои дворы, торговали всем невозбранно, и им отведено было место на Сенной ниве для построения гостиного двора. Тогдашний архиепископ Иоасаф (после бывший патриархом) со псковскими гражданами осмелился было представить государю, что от иностранцев подрывается торговля самих псковичей, и просить о выводе их, но просьба эта не была уважена, и за нее архиепископу даже запрещено было священнослужение. В 1633 году монастырские и церковные земли по указу государеву освобождены были от дачи восьмого снопа хлеба в государевы житницы, но вместо того, по причине возобновившейся с польским королем Владиславом войны, возложена была на монастырских и церковных крестьян дань с жилого и пустого двора с 589 четями деньгами 51 рубль и 18 алтын, а всего с проторями выходило до 60 рублей; и с того же оклада – конных ратников по два человека, из коих каждый обходился в 70 рублей; в следующем году, в феврале, наложено было еще за подводы по пять рублей. Все эти ратники того же, 1633 года с 4 августа, отправлены были к Москве и оттуда под Вязьму; другие ходили к литовской границе трижды в том же году, под город Освею, третьи были под Друей и возвратились было во Псков 20 июня, но немедленно опять были посланы под Лужу, а возвратились уже 14 июля. В ноябре торопчане и великолучане наряжены были под Невель, город литовский, а опочане – под Себеж. Нужда в пропитании, натужные походы, изнурение трудами и осенняя непогода погубили псковского народа более, нежели неприятель. Под Вязьмой монастырские ратники, не вытерпев тягости, прибежали в ноябре оттуда назад, но за них были набраны и посланы туда другие. Между тем поляки и литовцы, со своей стороны, проникли глубоко во Псковскую область. В 1634 году они опустошили вышегородские волости, Гриву и Качанову слободу, хотя казаки и самих их там много побили; потом выжгли и высекли также Воронеч и Воронцово, посад под городом Островом и многие волости во Ржеве; после подходили под Печоры, в них также выжгли посад и ряды; а в другой раз под Опочкой подожгли посад; за этим обратились на Великие Луки и оттуда – до Старой Руссы. Царь Михаил Федорович, опасаясь уже потери Пскова, еще в ноябре того же года прислал псковичам опасную грамоту, предписав им взять все предосторожности. Поэтому расставлены были казаки по Великой реке до Колбежиц, и велено было крестьянам кормить их; а псковский воевода Дмитрий Ефимович Воейков со стрельцами и пригородскими ратниками вышел на границу к Опочке и Себежу, и хотя многих литовцев ловил и бил, но набегов их прекратить не мог. Все это время посадские и уличные старосты во Пскове каждую ночь бессменно все на стенах стояли с оружием, а днем очищали под стенами берег Великой реки ото льда и весь город чинили; причем все ворота были заперты, а въезд в город оставлен был один только, Власьевский. Несмотря на все эти местные тягости для псковичей, в апреле того же года присланы были во Псков из Москвы купцы еще для собрания с посадских на войско десятой деньги со всего имения. Поселяне же всех уездов, сверх рекрут, подвод и содержания войск пропитанием, по указу государеву посылали еще под Смоленск людей с лопатами и кирками. После столь отяготительной войны, наконец, 14 июля 1634 года заключен был мир с Польшей и уступлены ей 16 городов, а в числе их и от Пскова три: Себеж, Красный и Невель, и все снаряды, взятые псковичами в Освее, да подвод псковских для отвоза польских войск дано было 700. В 1636 году псковичи почувствовали еще новое стеснение в торгах своих. Прислан был из Москвы гость, или купец, брать на государя весь лен по указной цене московской, а самим псковичам торговать оным было запрещено. При сем последовавшие насильство, грабежи, плата худыми деньгами, корелками, и невольной ценой крайне расстроили псковское купечество.

XVII. Царствование Алексея Михайловича и мятеж во Пскове

Царствование Алексея Михайловича было несколько отраднее для псковичей. Этот государь обеспечил их границу и торговлю подтверждением в 1646 году со шведами Столбовского мира и отличил некоторыми преимуществами псковское духовенство. Но псковичи сами впали в непростительную перед ним вину, заразившись мятежом от московских и новгородских бунтовщиков, которые в 1650 году рассеяли слух, будто бы царский свояк боярин Морозов согласился с иностранными купцами выпускать за границу деньги российские и съестные припасы, от чего могли-де оскудеть россияне. Мятеж этот, начавшийся еще в Москве, усмирен был там самим царем, а в Новгороде – митрополитом Никоном, но псковичи гораздо далее простерли свою дерзость. Они видели сами, что один купец их, Федор Емельянов, со шведским поверенным Левином Нуммерсом, по препоручению псковского окольничьего Пушкина, скупает для Швеции хлеб, и 12 июля, пришедши в ярость, убили окольничьего, десять человек помещиков и многих богатых людей, отняли у Нуммерса и хлеб, и везенные им из Москвы деньги и обругали его; а увещевавшего их архиепископа своего Левкия засадили в темницу. В то же самое время пришло во Псков из Польши письмо, написанное от появившегося там нового Самозванца Лжедмитрия, который объявлял себя псковичам единственным законным наследником российского престола, увещевал народ упорно защищаться и обещал сам скоро прибыть к ним с сильным войском. Для бунтовщиков случай этот показался единственным к избежанию наказания. Все отреклись от повиновения царю и решились предаться Самозванцу, но другие, усомнившиеся в нем, предлагали лучше предаться или польскому, или шведскому королю, так как намерены были то же сделать и бунтовавшие новгородцы. Царь принужден был послать во Псков боярина князя Ивана Никитича Хованского с несколькими тысячами войска, а псковичи не только заперлись от них в городе, но делали вылазки на лагеря их, били многих, отбивали орудия и запасы, посылали даже и по уездам разгонщиков для грабежа идущих к войску обозов. Царь назначил воевод и в уезды для защиты от мятежников и для подвоза припасов; притом, не желая проливать кровь, прислал к ним с Коломенским епископом Рафаилом и многими почетными духовными особами свою и патриаршую увещательную грамоту, коими наконец преклонены были они к раскаянию и повиновению и прощены, кроме зачинщиков; но архиепископ их Левкий был вызван в Москву и неизвестно за что лишен епархии. А убитых бунтовщиками повелено было в память потомству и в укоризну мятежникам погребсти на площади, и над могилой их поставить часовню с надписью имен их, которые в следующем году царским указом велено было записать по городам в синодики соборные и монастырские для всегдашнего поминовения и совершения памяти о них ежегодно 18 июля. Часовня эта и надпись доныне существуют на площади.

В 1654 году по случаю неприязненных намерений со стороны Польши государь начал готовиться к войне и разослал бояр для набора войска. Во Псков прислал он для сего в октябре окольничьего и воеводу Семена Лукьяновича Стрешнева. Но, для облегчения подданных своих, в том же году отменил он все мелочные казенные сборы и ограничил некоторые важнейшие земские подати. Ибо царствование Михаила Федоровича стеснило и отяготило все внутренние торги, промыслы, ремесла и купли откупами и пошлинами. Везде по большим дорогам взыскиваемы были с мостовых, речных перевозов, с прохожих людей, с провозимых харчей и всяких мелких промыслов многочисленные государевы пошлины откупщиками. Подражая сему, и помещики на своих землях и проселочных дорогах сами то же делали; а иные отдавали также на откуп эти пошлины, даже с излишком, перед казенными сборами. Царь Алексей Михайлович изданной 30 апреля сего года уставной грамотой повелел уничтожить все такие сборы и откупы казенные и частные с промышленников и харчевых подвозов и продаж. Оставлен был только весьма умеренный назначенный сбор с воскобоен, ледокольней, бань, соляных и рыбных промыслов, перевозов и мостов, а преступникам этого устава обещана была смертная казнь.

С мая месяца того же года выступили со всех сторон государевы войска в Польшу; а псковский отряд – под Дисну, Друю, Озерище и Усвят, которые оный и взял. Вслед за этой войной началась другая – со шведами, от Лифляндии по всей границе, и российские войска доходили до Риги, которой, однако же, не взяли. Но в следующем, 1656 году заключено с обоими государствами перемирие. В 1659 году началась опять война с Польшей, продолжавшаяся до 1667 года, и на сей случай войско во Пскове обучали уже по немецкой дисциплине; а в 1661 году при заключении мира со Швецией постановлен сверх того торговый договор, по которому шведским купцам позволено было иметь во Пскове открытую церковь на своем дворе. Поелику же до сего времени новгородцы и псковичи продолжали еще сверх иностранных и общих российских денег торговать и своими собственными, то в 1663 году государь отменил торги талерами, четвертями и московскими медными деньгами, указав торговать общими российскими серебряными, а собственные новгородские и псковские штемпели монет отобрал в Москву и упразднил у них монетные дворы. В 1667 году при издании таможенного устава Псков положен был в числе пограничных таможенных городов, и тогда же учреждены были для сбора пошлин псковские таможни под Печерским монастырем и на Желатском острове и выбраны из гостей и лучших торговых людей таможенные головы и целовальники, сменявшиеся по очереди. Но в 1677 году повелено и со псковских купцов за привозные чужестранные товары брать в таможне, как с иностранцев, ефимками.

XVIII. Царствование преемников Алексея Михайловича

Царствование преемников царя Алексея Михайловича до времен государя Петра I знаменательно еще для Пскова в 1678 году бывшей переписью не только дворов, но и душ, и взятием с каждого двора, кроме духовных, по рублю подати. Духовенство тогда просило снять с их вотчин рыболовные, соляные и другие торговые пошлины по древним Тарханным грамотам: но не получило этой свободы. А так как при вышеупомянутой переписи от присланных из Москвы переписчиков производимы были многие притеснения, притом и по таможенным пропускам у откупщиков и купцов тогда открыты были многие злоупотребления и в продажах обмеры, а за все это произведены были строгие многим истязания, то с 18 февраля 1679 года открылись ужасный во Пскове бунт и междоусобие, продолжавшиеся пять месяцев с половиной, так что никакой силой народ укротить было невозможно, и, по сказанию летописи, только чудом, явившимся от иконы Пресвятой Богородицы в церкви Святого преподобного Сергия Радонежского, прекращено было смятение. После этого учреждены были новые меры в торгах, продажах и отдачах; а старые, как неудобные, отменены. Таможенные же сборы повелено было с 1681 года содержать уже на вере с крестным целованием, а за утаенные товары и цены преследовать строжайше, даже до пытки. Если же у кого найдутся вино церковное, и другие напитки, и ладан подделанные, то, сверх отобрания всего этого в казну, виновных уставлено было наказывать кнутом. С тех пор торговля сделалась несколько совестнее; а в 1686 году 26 апреля заключенный с Польшей вновь дружественный и торговый союз открыл и псковичам новый путь к торгам.

Наконец, со времени царствования государя Петра I наступила решительная эпоха обезопасения Псковской области от соседей, которые несколько веков заставляли псковичей беспрестанно быть на страже своих пределов. Случай к этому дала начавшаяся в 1700 году война со шведским королем Карлом XII. Псковская область, как пограничная к шведским провинциям, была также театром этой войны и до 1710 года участвовала во всех тягостях ее содержанием войска, крепостными работами, мостами, подвозом военных снарядов и прочим. Описание всех этих пожертвований и военных происшествий, бывших на псковских границах, слишком распространило бы эту историю. Но важнейшие случаи этой пограничной войны означены в сокращенной Псковской летописи, приобщенной к этой же истории. Псковичи больше всего тогда потерпели от прекращения вдруг всех торгов своих с иностранцами по Финскому заливу.

Правда, в замену того указом 1700 года от 2 июля позволено было им провозить товары свои в архангельский порт. Но они мало воспользовались тем за дальностью его. Государь за их пожертвования старался их утешить с самого начала войны возвращением им некоторых прав судебных, позволив градским головам самим наказывать преступников, а только для пытки и смертной казни отсылать к воеводе. Но едва кончились для них тягости северной войны, как сильное моровое поветрие, открывшееся в 1710 году, опустошило весь Псков, Изборск, Гдов и Порхов; а в следующем, 1711 году 8 ноября случившийся во Пскове пожар истребил все градские здания деревянные, кроме Кремля и нескольких дворов в Запсковье, у Варлаамской церкви, и посада в Завеличье. Вместе с этим открывшийся новый петербургский порт, отвлекший не только всех чужестранных, но и рижских, ревельских и нарвских торговцев к оному данными им привилегиями, почти отнял у псковских купцов и надежду к поправлению себя. Правда, в 1718 году для особенной выгоды их восстановлен был и нарвский порт, в который позволено было им и новгородцам свозить из своей области лен, пеньку и юфть, но преимущественная из всей почти России в Петербург обращенная торговля этими же произведениями ослабляла нарвскую. Притом в самой Нарве достаточнейшие из новгородцев купцы отнимали у них преимущество, а рижский порт к себе отвлек все двинские произведения.

В 1721 году 30 августа заключенный со Швецией мир доставил выгоды вообще российской торговле, а в Нарву свозить российские товары было предоставлено единственно псковичам для их поправления. Но недолго пользовались они этим преимуществом, и в 1728 году указом от 21 августа ограничено было их право, а дозволено им возить только Псковской и Великолуцкой провинциям произведения в Нарву, Ревель и Ригу;

перекупных же из чужих рук товаров, особливо пеньки, льна, юфти и сала, отправлять туда уже было не велено, дабы не сделать подрыв петербургской торговле. На сей предмет во всех псковских городах и пригородах учреждены были городовые для записки скупщиков таможни, которые давали на гербовой бумаге явочные грамоты на покупную их сумму и на купленный товар скупщикам за таможенной на черном воске ежемесячной печатью. Но такие обрядные стеснения, и особливо привязчивость таможенных приставников, были почти то же, что совершенное запрещение. Правда, из сего исключены были сибирские, персидские, бухарские и другие восточные и лавочные товары, но редкие псковские купцы могли промышлять оными. В 1749 году указом от 9 ноября для пресечения тайного провоза в Россию из Лифляндии, Эстляндии, также и от портов Риги, Ревеля, Аренсбурга и Дерпта иностранных, а из России туда российских товаров велено было учредить во Пскове главную таможню, а в 1751 году для сего повелено сделать заставы между Псковом, Великими Луками, Торопцом и Смоленском. Все это существовало до отдачи в 1757 году всех российских таможен на откуп. Таким образом, с начала XVIII столетия приметно истощали и торги, и само народонаселение Пскова, и области его, так что и самый дух древней промышленности увял во Пскове.

XIX. Преобразование псковского правления и пределов его

Между тем в конце 1708 года, когда государь Петр I разделил Россию на восемь губерний и 37 провинций, тогда Псковская область, названная провинцией, приписана была к Ингерманландской, в 1710 году С.-Петербургской названной губернии. Этим учреждением переменено и все прежнее псковское правительство. Начальствующим положено быть воеводе с двумя товарищами, или асессорами, одним секретарем и несколькими канцелярскими чинами для приказной палаты и для площадного письма. Для купечества же уставлена ратуша с бургомистрами, а с 1719 года – особенное магистратское правление. Вся Псковская провинция составлена была из девяти городов уездных и восьми безуездных, или так называемых пригородов. Уездные, принадлежавшие к ней города были Гдов, Изборск, Остров, Опочка, посад Холмский, Заволочье, Пусторжев и Кобыльск; пригороды, приписные к Острову, – Вышгород, Врев, Выбор, Дубков с погостом Дубецким, местечко Владимирец, а к Опочке – Красное городище, Велье и Воронеч. Последние эти уважены только по знатным бывавшим в них ярмаркам. В уездных городах управляли комиссары, а в пригородах – старосты и сотские. В этом состоянии Псковская область находилась до времен императрицы Екатерины II.

В 1772 году указами от 16 апреля и 18 сентября по переименовании Псковской провинции Белорусской второй губернией, издан был штат оной, и указом от 9 октября того же года разделена она была на пять провинций – Псковскую, Великолуцкую, Витебскую, Полоцкую и Двинскую, и в каждой провинции определен был воевода с товарищем, или асессором, секретарем и несколькими канцелярскими чинами. Но губернским городом, по средоточному тогдашнему положению, в губернии назначен был город Опочка, в котором для этого и выстроены были все каменные присутственные места. Первым губернатором этой губернии определен был тогда генерал-майор Кречетников, а генерал-губернатором псковским и могилевским – генерал-аншеф граф Чернышев.

В 1776 году именным указом от 24 августа повелено было даже переименовать Псковскую губернию Полоцкой и из ведомостей ее исключить провинции Псковскую и Великолуцкую. Но в 1777 году по именному указу от 3 августа Псковская провинция преобразована была по новому учреждению в губернию, и 18 декабря того же года открыто было Псковское наместничество. С этого времени Псков назначен был губернским городом, а губернии было положено состоять из десяти городов и уездов, означенных в том именном указе, то есть из Псковского, Островского, Опочецкого, Пусторжевского, переименованного Новоржевским, Великолуцкого, Торопецкого, Холмского, Порховского, Лугского и Гдовского. Тем же указом повелено было между старыми уездами сделать уравнение от одного к другому предписанным по учреждению числом жителей; к новым же двум уездам приписать к Холмскому – из Великолуцкого и Торопецкого, а к Лугскому – из Гдовского, Порховского и Новгородского положенное учреждением число душ; Холмский посад переименовать городом на основании новых городов Новгородской губернии, назвав его городом Холмом. На реке Луге учредить новый город близ урочища, где река Вревка в Лугу впадает, наименовав его городом Лугой; а правление Пусторжевского уезда, бывшее в Заволочье, перевести в Оршанский стан на реку Сорет, как в середину Новоржевского уезда, и на большую из Пскова в Великие Луки дорогу, где и учредить город под именованием Новоржев: но в 1781 году по именному указу от 11 декабря Лугский и Гдовский уезды присоединены были к С.-Петербургской губернии; а в 1782 году по указу от 20 июня Псковский уезд разделен был на два и другим уездным городом в оном учреждена слобода Печоры.

По вступлении на престол государя императора Павла I в 1797 году именным указом от 1 мая повелено было Псковскую губернию разделить на шесть уездов: Псковский, Островский, Опочецкий, Великолуцкий, Торопецкий и Порховский. Поэтому почти весь Печорский уезд присоединен был ко Псковскому, а часть малая – к Островскому; Новоржевский частью – к Островскому и Порховскому, а частью – к Великолуцкому; Холмский частью – к Великолуцкому, а частью – к Торопецкому. Но в 1802 году оба последних города и уезды опять учреждены были по-прежнему, а Печоры остались безуездным городом. В 1823 году указом от 9 августа Псковская губерния причислена была к остзейским провинциям и того же числа генерал-адъютант маркиз Паулуччи, лифляндский, эстляндский и курляндский генерал-губернатор, определен и псковским генерал-губернатором, но указом от 1 января 1830 года Псковская губерния отделена была опять от остзейских провинций под управление своего гражданского губернатора.

XX. Ополчения псковичеи и происшествия в две последние войны с французами

При первой войне с французами 1807 года Псковская губерния по примеру других собирала свою земскую милицию, и псковское дворянство в следующем году награждено было за пожертвования похвальной от его императорского величества грамотой. Но при второй 1812 года войне все сословия Псковской губернии сделали еще более пожертвований, коих цена исчислена всего до 16 миллионов рублей, сверх 4320 человек ополчения, составленного из восьми дружин – по названию городов, и собранного по шести ревизиям из дворянских поместий и прочих: со 100 по две души. Начальником его дворянство избрало 24 июля псковского помещика

генерал-майора и кавалера Николая Степановича Карамышева. Но это ополчение не выходило из границ своей губернии, а оставалось в ней для запаса. Между тем со стороны Витебска, Полоцка и Риги неприятель угрожал уже нашествием и Псковской губернии, а разъезды его добегали уже от Себежа до самой псковской границы. В этой черте с российской стороны находился командующим регулярными и земскими войсками генерал-лейтенант граф Петр Христианович Витгенштейн против четырех фельдмаршалов французских: Удино, Макдональда, Гувиона Сен-Сира и Виктора. Первый из них с 45-тысячным корпусом отборнейшего войска, называвшегося «адским легионом», напал на Витгенштейна 18 июля 1812 года под селением Клястицы, по дороге от Полоцка к Себежу, но был разбит едва третьей долей русских войск в сравнении с французскими. В следующие два дня, 19 и 20 июля, продолжаемо было тоже поражение, и неприятеля убито до 10 000, а в плен взято до 3000 с 25 офицерами и двумя орудиями. 29 июля Удино опять вышел против Витгенштейна при местечке Коханове и опять был разбит. 5 и 6 августа уже два неприятельских фельдмаршала, Удино и Сен-Сир, при Полоцке стали против него; но оба были разбиты и сами с генералом их Деруа ранены; одних обер-офицеров баварских было убито и ранено 117, а нижних чинов – более 5000; в плен взято до 3000 и 15 батарейных орудий. 10 августа при местечке Белом баварцы с генералом своим графом Вреде разбиты были наголову и потом продолжаемы были над неприятелем поиски по уездам Полоцкому и Городецкому. 8 октября взят был приступом Полоцк после двухдневного упорнейшего сражения и фельдмаршал Сен-Сир вытеснен за Двину. От Полоцка до Лепеля гнали уже безостановочно неприятеля, который оставлял и пушки, и людей, и обозы, и потерял одними пленными около 100 штаб– и обер-офицеров до 6000 рядовых, 9 пушек, 90 зарядных ящиков и многочисленный обоз Баварского корпуса. 19 октября при селении Чашниках Витгенштейн разбил корпус фельдмаршала Виктора. 26 октября отряд его под начальством генерал-майора Гарпе взял с боя Витебск и в нем два орудия и много запасов. 2 ноября при деревне Смолене Витебской губернии вторично сам Витгенштейн побил фельдмаршала Виктора и рассеял толпы неприятельские по берегам рек Дисны, Ушачи, Улы и Бережевицы; а отдельный корпус его сблизился с главной армией Смоленского князя, Михайлы Ларионовича Голенищева-Кутузова. 15 ноября разбил он в третий раз Виктора при Старом Борисове; а 17 того же месяца – самого Наполеона при переправе его у селения Студенец через реку Березину. К 10 декабря передовой отряд Витгенштейнов был уже в пограничном прусском городе Тильзите.

Граждане псковские, чувствуя в полной мере обязанность свою этому вождю за охрану и защиту пределов Псковской губернии от нападения неприятельского, приговорили общим советом написать икону Святого благоверного князя Гавриила Псковского чудотворца с надписью: «Защитнику Пскова, графу Петру Христиановичу Витгенштейну от купцов сего города сентября 1 1812 года». По приуготовлении этой иконы, писанной на кипарисе и в серебряном позлащенном чеканном окладе, 1 сентября, случившегося в воскресенье, все собрались в общественную залу, из которой икону понесли в кафедральный Псковский собор, где в приделе Святого благоверного князя Гавриила, освятив ее по чиноположению, поставили на раке чудотворцевой. Затем начата была литургия, и при окончании оной перед молебном сказано было соборным протоиереем Петром Вехновским трогательное слово, извлекшее слезы у слушателей. По совершении молебствия с коленопреклонением протоиерей вручил икону с просфорами двум избранным из общества депутатам – купцам Ивану Ивановичу Ефремову и Ивану Ивановичу Шарину, которые того же дня пополудни и выехали к графу Витгенштейну, находившемуся тогда в мызе Соколищи, а прибыв 5 сентября, немедленно явились. При этом случае купец Шарин говорил графу сочиненную им самим в простых, но выразительных словах речь[42], которой граф чувствительно был тронут и два дня угощал депутатов с отменной лаской при всем штабе, сажая их за стол возле себя. На принятие от Пскова поднесенной иконы с вышеупомянутой надписью послал он просить высочайшего дозволения, которое от 14 сентября того же, 1812 года ему было прислано. А с отпущенными 7 сентября обратно во Псков депутатами отправил он псковскому купечеству благодарственный ответ. 7 октября псковские граждане с принесенной из Печорского монастыря чудотворной иконой Богородицы сделали около города крестный ход и о том донесли графу Витгенштейну, который в ответе своем от 16 октября уведомил граждан, что он за молитвами их того же, 7 числа под Полоцком, разбив совершенно неприятеля, взял на другой день штурмом и Полоцк. В сентябре следующего, 1813 года дворянство, купечество, мещанство и прочие сословия псковские удостоились получить от его императорского величества похвальные грамоты за ревность и пожертвования для отражения всеобщего врага.

По окончании этой второй войны с французами, когда граф Витгенштейн в 1814 году 12 сентября прибыл во Псков, то был встречен и угощен того же числа градским обществом, а на другой день – дворянством, и 16 числа провожали его до Печоры. При угощении город был освещаем и производилась пушечная пальба; а при отпуске общество с благодарственным письмом поднесло ему 2500 рублей на раздачу воинам; дворянство же намерено было поставить ему на площади памятник. Но сам граф, собрав от корпуса своего до 30 000 рублей добровольных подаяний, назначил оные на украшение Печерской чудотворной иконы Божией Матери, а остальные на устроение в Печерском монастыре церкви, и в ней – памятника генералам и штаб– и обер-офицерам, падшим при защите Псковской губернии под его начальством, с надписанием имен всех их. Церковь эта по утвержденному его императорским величеством плану ныне уже выстроена, но памятник еще не изготовлен.

Прибавление к части первой «Истории княжества Псковского»

I. Высочайшая грамота, пожалованная псковскому дворянству в 1808 году

Божией поспешествующей милостью Мы, Александр Первый,

Император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, царь Херсониса Таврического, государь Псковский и великий князь Смоленский, Литовский, Волынский и Подольский, князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Карельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и великий князь Новгорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всей северной страны повелитель, и государь Иверский, Карталинския, Грузинския и Кабардинския земли, Черкасских и горских князей и иных наследный государь и обладатель, наследник Норвежский, герцог Шлезвиг-Голштинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Олденбургский, и государь Еверский, и прочая, и прочая, и прочая.

Всем известно, с коликой ревностью и усердием благородное российское дворянство по воззванию нашему подвизалось в образовании земского войска. Знаменитые опыты единодушного его содействия в летописях общественных деяний всегда пребудут незабвенны, и к чести российского имени вместе с памятью происшествий прейдут к позднейшему потомству.

В этом общем подвиге благородное дворянство Псковской губернии, не щадя ни трудов, ни жертв своего достояния, ознаменовало себя отличным соревнованием ко благу общему.

Именем благодарного отечества, воздав в свое время этим достохвальным побуждениям принадлежащую справедливость, признали мы за благо в вящее оной утверждение этой особенной нашей грамотой изобразить благородному сословию дворянства Псковской губернии свидетельство нашей признательности и непременяемого благоволения.

В удостоверение чего мы эту нашу грамоту рукой нашей подписали и государственной печатью утвердить повелели. Дана в Санкт-Петербурге месяца декабря в тридцать первый день, в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот восьмое, царствования же нашего восьмое.

Подлинное подписано тако: АЛЕКСАНДР

Министр иностранных дел граф Николай Румянцев

II. РЕЧЬ,

псковским депутатом купцом Иваном Шариным говоренная графу Витгенштейну 5 сентября 1812 года в мызе Соколищи, в его квартире, при собрании генералитета и прочих армейских чиновников

Сиятельнейший граф!

Милостивый государь!

Удостойте принятия от псковского градского общества малейший дар: но дар этот оно приносит вам из глубины сердечной с воплем к Царю царей на небо, и к сему угоднику Божиему, благоверному князю, Гавриилу Псковскому, чудотворцу, который молитвами своими охраняет Богом спасаемый град Псков и пределы его, и вам и всему его императорского величества храброму во бранех воинству помогает врага льстивого поражать и из земли России с бесчестием изгонять.

Сиятельнейший граф! Вы своей неутомимой храбростью защищаете от алчных врагов путь ко граду Пскову, который вы же уверили, что он безопасен уже состоит; и вы же обезопасили жителей в нем и с семействами в своих домах благополучно пребывать. За это все граждане от мала до велика с чувствительностью взывают: граф Витгенштейн благодетель нам! Он защитник нам! Помози ему, Господи! И продли его жизнь в здравии и благополучии для охранения нас!

На сию речь граф ответствовал с чувствительностью так: «Невидимо Божия сила помогает нам; уверьте их, Бог поможет, будут сохранены, будут благополучны и спокойны».

III. ПИСЬМО

графа Витгенштейна псковским гражданам

Почтенное общество псковского купечества! Препровожденный с двумя депутатами купцами этого города г-м Ефремовым и г-м Шариным, хлеб и икону святого благоверного и великого князя Гавриила Псковского, чудотворца, принимаю я от этого почтенного общества, как благословение любезнейших, верных и ревностных соотечественников с достодолжным уважением к этому неоцененному для меня дару; и с чувством живейшей благодарности, которую приношу я от лица всех храбрых воинов, вверенный мне корпус составляющих, кои были виновники одержанных нами побед над неприятелем.

Икона эта останется драгоценным памятником, как мне, так и потомству моему, под покровительством которой и молитвами этого угодника я надеюсь, что Всевышний ниспошлет Свое благословение одолеть кровожаждущего и алчного врага нашего, очистить от его насилий весь край этот и сделаться достойнее вашей лестной для меня признательности к слабым моим заслугам, оказанным дражайшему нашему отечеству и городу Пскову; о чем я всеподданнейше представил вместе с этим его императорскому величеству, с испрошением всемилостивейшего позволения принять этот образ, пребывая навсегда обязанным и с чувством истинной благодарности к обществу псковского купечества,

Покорный слуга граф Петр Витгенштейн.

В лагере при мызе Соколищи, сентября 6 дня 1812 года

IV. Графа Витгенштейна приказ по корпусу

Корпусная квартира сентября 6 дня 1812 года, мыза Соколищи

Купечество города Пскова, движимое признательностью за спасение города их и всей губернии от вторжения хищного и коварного врага, храбростью, неустрашимостью и искусством войск 1-го отдельного корпуса, которым его сиятельство вменяет себе в честь предводительствовать, через депутатов своих представило его сиятельству вчерашнего числа от города хлеб и икону св. благоверного и великого князя Гавриила Псковского с изъяснением живейшей благодарности их за таковое спасение и с желанием, чтобы угодник этот предстательством своим у престола Всевышнего испросил благословение оружию нашему на дальнейшее поражение супостатов и спасение дражайшего отечества нашего, которое надменные и алчные враги поработить мнили. Приемля таковой дар усердия их в истинной цене его, господин корпусный командир с приятнейшим удовольствием извещает об этом храбрых сослуживцев своих, относя к ним все ему приписываемое и оставаясь в совершеннейшей уверенности, что каждый из воинов корпуса его, защищая милую родину свою, подобно св. князю Гавриилу Псковскому, надписавшему на мече своем: «Чести моей никому не дам», докажет и впредь, что честь, свобода, отечество и слава августейшего монарха нашего дороже жизни и всего нашего достояния.

У подлинного подписано: «Верно» Старший адъютант майор Каховский

V. ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

всемилостивейший рескрипт графу Витгенштейну

Граф Петр Христианович! Поднесенный вам от общества псковского купечества образ Гавриила чудотворца с надписью «Защитнику Пскова» я не токмо принять вам позволяю, но и купцов, изъявивших вам свою благодарность, за этот поступок их похваляю. Святой и благоверный князь Гавриил имеет на мече своем подпись: «Чести моей никому не отдам». Вы со вверенным вам воинством, защищая Псков и отечество, оказали себя ревностным этому правилу его последователем; а потому не сомневаюсь, чтобы этот угодник Божий, видя образ свой в руках ваших, не веселился духом и не осенял вас свыше. Пребываю вам благосклонный.

На подлинном собственною его императорского величества рукой подписано тако: АЛЕКСАНДР

Получен 16 октября 1812 года

VI. Уведомление от графа Витгенштейна Псковскому губернатору князю Шаховскому

С живейшим удовольствием видел я из письма вашего от 8-го сего октября, что почтенные жители города Пскова, как истинные и ревностные сыны отечества, горя усердием ко благу оного, 7-го числа со всем духовенством ходили с иконами крестным ходом и молили всещедрого Создателя о даровании мне милостивой еще помощи на одоление общего и алчного врага нашего. Почему долгом поставляю как вам, так и всем гражданам Пскова принесть чувствительнейшую за то благодарность от лица всех войск, мне вверенных, а притом уведомляю вас с тем, чтобы вы и им всем сообщили, что молитвы их Всевышним услышаны, и я как через оные, так и под покровительством благословения их иконы святого благоверного великого князя Гавриила, Псковского чудотворца, разбив совершенно неприятеля под Полоцком, то самое 7 число ночью овладел штурмом этим городом; потом, перейдя за Двину, гоню его авангардами моими к городу Лепелю; а сам с корпусом нахожусь в местечке Ушач, 43 версты от Полоцка, взяв до сего времени в плен до 50 штаб– и обер-офицеров, в том числе три полковника, и около 3000 нижних чинов, 22 знамени всего Баварского корпуса, 9 пушек, до 70 артиллерийских ящиков, наполненных пушечными снарядами, и большую часть обоза баварцев отрезал от корпуса маршала Гувиона Сент-Сира, и с помощью Божией надеюсь нанести им большой вред. Теперь эти два неприятельских корпуса разбиты так, что они уже не в состоянии со мной драться без весьма большого их подкрепления.

Местечко Ушачи,

октября 1812 года

VII. ПИСЬМО

псковских граждан графу Витгенштейну, при провожании его из Пскова ему поданное

Сиятельнейший граф!

Вожделеннейший наш посетитель[43]!

Нет слов, нет изражений, коими бы наслаждавшиеся лицезрением твоим граждане довольно изъяснить могли радостные свои ощущения. Герой бессмертный! Посещение защищенного мужеством твоим града, и примерное твое благочестие пребудут незабвенны в вечные времена; а кротость, снисхождение и благосклонность к гражданам никогда не изгладятся из сердец наших, сердец преисполненных чувствованиями вечной к тебе благодарности.

Сиятельнейший граф!

Какую можем принести вам благодарность за ту великую честь, которую вы оказали нам хотя кратковременным, но вечно незабвенным во граде сем пребыванием! Что воздадим тебе, муж, увенчанный лаврами и славой, за ту кротость, которую мы неизменно зрели на непобедоносном челе твоем, за ту благость, с коей ты принимал нас, за ту беспримерную ласковость, с которой вы обращались с нами? – Одно только благоговейное почтение, одну токмо беспредельную признательность, одну токмо пламенную любовь, преизбыточно наполняющую сердца наши, осмеливаемся вместо всякой благодарности изъявить перед тобой. Но чтоб засвидетельствовать оную каким-либо, хотя малым внешним знаком, то псковское купеческое и мещанское общество от усердия и благодарных чувствий, составив сумму в 2500 рублей, посвящает оную в пользу тех храбрых воинов, которые, сражаясь под предводительством вашего сиятельства за спасение наше и отечества, за полученными ранами не могут уже служить оному.

Сиятельнейший граф!

Просим и молим тебя, дабы сие наше пожертвование приняли те воины от руки бессмертного и обожаемого ими своего полководца. И в заключение нашей сердечной к вашему сиятельству преданности имеем счастье быть во всю жизнь нашу с совершенным высокопочитанием.

Сиятельнейший граф!

Вожделеннейший наш посетитель!

Вашего сиятельства от лица всего псковского купечества и мещанства всепокорнейшие слуги.

На подлинном подписали: градский глава Семен Трубинской, бургомистр Илья Развозов и бургомистр Иван Шарин.