С точки зрения Карфагена: Финикийцы и Карфаген

Ливийцы, жившие западнее Египта, а так же греки прибрежного Киренского царства и отколовшегося от него полиса Барка, предпочитают признать власть Камбиса и прислать ему щедрые подарки. Западная граница Ахеменидской империи в Африке теперь проходит всего в полутысяче километров от финикийского Лептиса Великого и в тысяче восьмистах километрах сухопутного пути до Карфагена. Если морем и напрямую, то Новый город окажется еще ближе — около тысячи двухсот километров. Ровно столько, сколько от Карфагена до Тартесса...

Пунийцы были поставлены перед фактом. Полуостров Киренаика — это не отдаленная и захолустная Персида и даже не Вавилон! Это буквально в двух шагах! Окажись в руках царя, фараона, возлюбленного сына Ахура-Мазды, Ра, Мардука и прочая и прочая Камбиса II многочисленный флот, все усилия последних трех столетий ради построения собственной империи Карт-Хадашта пойдут прахом! Катастрофа! Немыслимо!

Легкая победа над Египтом и приобретение богатейшего царства Древнего мира с колоссальными людскими и экономическими ресурсами дали Камбису повод для размышлений о дальнейшем расширении государства. Геродот пишет, что намечалось три похода — на оазис Аммона (ныне Сива), в Нубию (Эфиопию) и, конечно же, на Карфаген.

Пунийцев спасла финикийская солидарность.

«...Царь приказал своим кораблям плыть на Карфаген. Финикияне, однако, отказались подчиниться царскому приказу. Они объявили, что связаны страшными клятвами и выступить в поход на своих потомков для них великое нечестие. А без финикиян корабли остальных [подвластных царю городов] не могли тягаться с карфагенянами. Так-то карфагеняне избежали персидского ига. Ведь Камбис не пожелал силой заставить финикиян [выступить в поход], потому что они добровольно подчинились персам и вся морская мощь персидской державы зависела от финикиян [и держалась] на них»[29].

Цитируемый отрывок примечателен благодаря огромному массиву информации, уложенному Геродотом всего в несколько строк.

Первое: своих не бросают. Финикийцы могли сколько угодно враждовать между собой (вспомним штурм Гадира карфагенянами), но в случае общей внешней угрозы они предпочитали сопротивление, пускай и в виде открытого саботажа. Слова Геродота о «страшных клятвах» не обязательно художественное преувеличение — возможно, между Тиром и Карфагеном действительно существовало некое соглашение, основанное на религиозном фундаменте. Преступить клятву перед богами для человека древности было очень сложно, почти немыслимо — исключения составляют статистическую погрешность и всемерно осуждаются античными авторами как неискупимое прегрешение.

С другой стороны, не исключены и сугубо прагматические соображения: карфагеняне для Тира были не только прямыми родственниками и потомками, но еще и основным поставщиком бесчисленных заморских товаров. Переход средиземноморской торговли под персидский контроль означал мор, глад и разорение, а прибыль для финикийца всегда оставалась делом не менее священным, чем клятва пред ликом Мелькарта.

Второе. Если царь Камбис, правитель пусть своенравный, но разумный и обладающий огромным военным опытом, отдал приказ плыть на Карфаген, значит, он был уверен в своих силах и в успехе предприятия. Сколько именно финикийских кораблей находилось в его распоряжении достоверно неизвестно, но их число должно быть очень внушительно — во всяком случае не менее двух или трех сотен. Пятнадцать лет назад, в сражении при Алалии, карфагеняне выставили шестьдесят боевых кораблей в качестве «флота метрополии»; несомненно за минувшие годы эскадра Нового Города усилилась, но вот вопрос — до какого предела?..

Не совсем понятно, что подразумевается под «остальными подвластными царю городами», чей флот не был способен противостоять Карфагену. Покоренные греческие полисы с побережья Малой Азии? Египтяне? Другие финикийские города помимо Тира? Так или иначе эти силы рядом с эскадрой тирян выглядели несерьезно.

Третье: империя Ахеменидов настолько нуждалась в финикийском флоте, что прямое неисполнение приказа царя (пускай и обставленное со всей возможной учтивостью и ссылками на жуткие и нерушимые клятвы) сошло тирийцам с рук без пошлых последствий в виде пресловутого монаршего гнева с отрезанием голов, посажением на кол или массовым распятием — в патриархальной Ассирии церемониться с ослушниками не стали бы, строжайше покарав виновных.

Камбис сделал вид, будто ничего особого не произошло, оставил мысль о походе на Карфаген и отправился вдоль реки Нил на юг, завоевывать Нубию, где потерпел тактическую неудачу из-за просчетов в снабжении армии.

Второй запланированный поход на оазис Аммона до XXI века считался событием легендарным: Геродот сообщает, будто войско числом в 50 тысяч мечей в полном составе сгинуло во время песчаной бури. Никаких доказательств тому не было вплоть до 2009 года, когда итальянские археологи Анджело и Альфредо Кастильони обнаружили в пустыне неподалеку от оазиса кости и многочисленные артефакты эпохи Ахеменидов включая персидское военное снаряжение. Видимо, экспедиционный корпус Камбиса заблудился в песках Сахары, взяв неверное направление и бесславно погиб.

В конце 524 года до н.э. царь спешно вернулся из Нубии в Мемфис, подавлять восстание поднятое свергнутым фараоном Псамметихом, которого недальновидно оставили в живых и даже не отправили в ссылку — мы снова наблюдаем преступный либерализм персов.

Подход иранцев к политике в завоеванных царствах отличался от кровавых ассирийских методов как небо и земля. Конечно, по факту мятежа Камбис продал в рабство дочь бывшего фараона, сына и наследника казнил способом, о котором в подробностях говорить не хочется, а сам Псамметих «выпил чашу бычьей крови», от чего и умер — по сравнению с ассирийцами, непременно устроившими бы после бунта египтян массовый геноцид, Камбис выглядит белокрылым голубем и неслыханно милостивым государем. Его отношение к Египту после восстания изменилось к худшему, выборочные репрессии последовали, но до образцово-показательной резни в классической стилистике царя Ашшурнацирапала II дело так и не дошло. Tempora, как говаривали потом римляне, mutantur.

В любом случае действия персов по расширению своего влияния в Африке закончились неудачей: нубийцы сумели отбиться, захвату богатых оазисов помешали природные условия, а до Карфагена было не дотянуться благодаря отказу финикийцев от сотрудничества.

* * *

...Не исключено, что далекая от верноподданнического благоговения и покорности выходка тирийских моряков и послужила причиной восстановления города Сидон, давнего соперника Тира — Камбис отомстил за неподчинение по-царски утонченно, потратив немалую сумму из казны на строительство города и даже отыскав каких-то безвестных претендентов на сидонский трон. Откуда взялся новый царь Сидона Эшмун-Азар никому не ведомо, но такое событие безусловно не могло произойти без одобрения персидской администрации, причем вопрос о «назначении» зависимого царя решался не провинциальными чиновниками, а на самом высоком уровне...

Обо всем случившемся, разумеется, тирийцами было немедля доложено в Карфаген — во всех подробностях. Пусть делают выводы.

Карфагенянам было о чем призадуматься — впервые в истории Нового Города ему брошен вызов не варварами, наподобие ливийцев или тартесситов, и не энергичными, но бестолковыми греческими пиратами, а самой настоящей супердержавой. Государством, в олимпийский срок подчинившем едва ли не две трети Древнего мира.

Дальнейшие события показали, что не реализованная задумка иранского царя и, по совместительству, египетского фараона, вовсе не являлась сиюминутным капризом. Это была осознанная и долгосрочная политика Персии.

Настало время разрабатывать меры противодействия.

* * *

Камбис II умер от заражения крови в 522 году до н.э., порезавшись не то ножом, не то мечом. Наследников мужского пола он не оставил, что стало причиной смуты: на короткие семь месяцев власть в Вавилоне захватил мидийский жрец и самозванец Гаумата, выдававший себя за Бардию, младшего сына Кира Великого, давно зарезанного по приказу Камбиса.

Гаумату свергли в результате заговора вавилонских аристократов и убили, вельможи призвали на престол Дария (персидск. Дараявауш), прямого потомка основателя династии Ахемена в шестом поколении, сына сатрапа Бактрии и Персиды Гистаспа — формально Дарий имел все права титул как представитель младшей ветви старинного царского рода, а женитьба на Атоссе, дочери Кира Великого, лишь упрочила его положение.

Первые годы царствования Дарий I международной политикой почти не занимался, хватало трудностей в собственном государстве — пришлось подавлять многочисленные мятежи, ликвидировать очередного самозванца (в Персиде объявился второй после Гауматы лже-Бардия) и проводить затем административную реформу. Иранцы в течении нескольких лет были увлечены внутренними делами, наводя порядок в пределах своих границ.

...Персидская тень отступила и нависала над горизонтом Карфагена в сравнительном отдалении, но ведь никуда не исчезло зло привычное, если можно так выразиться — домашнее. Неугомонные греки.

Спустя десять дет после захвата Камбисом Египта и не состоявшейся войны на море с персами, Карфагену пришлось отбиваться от греческого наступления у себя дома, в Африке. На сей раз богатые земли Ливии вызвали нездоровый интерес у спартанцев.

Истоком конфликта стали династические проблемы в Спарте. В 520 году до н.э. скончался тамошний царь Анаксандрид II, оставивший сыновей от двух браков. Наследовать должен был царевич Дориэй (знаменитый Леонид, впоследствии прославившийся в битве при Фермопилах был его младшим братом), родившийся от первой жены, но народное собрание встало на сторону его единокровного брата Клеомена. Дориэй со своими сторонниками покидает Спарту. Обратимся к Геродоту:

«...Дориэй разгневался и не захотел признать царем Клеомена. Он попросил спартанцев себе людей в спутники и выселился на чужбину, даже не вопросив дельфийского оракула, в какой земле ему следует поселиться, и не выполнив никаких обычаев, установленных в таких случаях. В гневе он отплыл в Ливию, а путь ему указывали жители Феры. Прибыв в Ливию, Дориэй основал поселение в прекрасной местности на реке Кинипе»[30].

Пренебрежение дельфийским оракулом и древними обычаями Геродотом безусловно осуждается. Автор дает понять, что выбор Ливии для основания новой спартанской колонии был неверным. Карфагеняне это мнение разделяли в полной мере, поскольку Дориэй не нашел ничего лучше, как в 515 году до н.э. высадиться в Триполитании, в двадцати пяти километрах к востоку от финикийского Лептиса Великого, прочно входящего в зону интересов и влияния Нового Города.

Спартанский бронзовый доспех времен царевича Дориэя.

Где сотня греков, там скоро появится тысяча, а где тысяча, там и десять тысяч — взгляните хоть на Сицилию! Обеспокоенные жители Лептиса обратились к карфагенянам с просьбой восстановить status quo, сиречь выставить спартанцев прочь, применяя не бесполезные уговоры, а грубую физическую силу как аргумент, наиболее понятный выходцам из Спарты. Что и было сделано при помощи зависимых ливийских племен два или три года спустя после появления Дориэя — греки едва унесли ноги. Попутно Карфаген окончательно включил Лептис в состав империи.

Дориэй на этом не успокоился. Осознав ошибку, он отправляется в Дельфы и получает от оракула совет поискать счастья на Сицилии, которая опять же рассматривалась Карфагеном как неотъемлемая собственность Нового Города.

Наглость спартанцев не знала пределов — Дориэй основывает город Гераклею рядом с финикийским Панормом и Солунтом! Советский антиковед И. Ш. Шифман в исследовании «Возникновение карфагенской державы» (1963 г.) прямо говорит: «...Это обстоятельство показывает, что походы Дориэя должны рассматриваться не только как следствие его личных неудач в борьбе за царскую власть в Спарте, но и как проявление определенной последовательной политики греческих полисов, направленной на вытеснение карфагенян из Западного Средиземноморья, прежде всего из Сицилии».

В Карт-Хадаште окончательно разозлились и снарядили крупную военную экспедицию на Сицилию, которая совместно с финикийскими полисами Мотийской федерации и племенем элимийцев после ожесточенной войны разгромила войско Дориэя и разрушила Гераклею в 510 году до н.э.

Во время сражений с Дориэем о Карфагене неожиданно вспомнили персы, что описано Юстином в главе XIX «Эпитомы».

«...Сицилийские племена из-за постоянных обид со стороны карфагенян обратились за помощью к брату спартанского царя Леонида [Дориэю]. Началась трудная война с Сицилией, тянувшаяся долго и с переменным счастьем. Пока все это происходило, в Карфаген прибыли послы от персидского царя Дария. Они принесли с собой царский указ, которым запрещалось пунийцам приносить человеческие жертвы и есть собачье мясо. Кроме того, царь предписывал сжигать тела умерших, а не зарывать их в землю. В то же время [царские послы] просили помощи против Греции, с которой Дарий собирался воевать. Но карфагеняне отказали в военной помощи из-за непрерывных войн с соседями, в остальном же они с готовностью повиновались [царю], чтобы не показалось, что они во всем оказывают ему противодействие».

На первый взгляд, трактовка этого странного фрагмента чрезвычайно затруднена из-за совершенно сказочных деталей. Но, если вдуматься, сказка оборачивается былью, пускай и совсем иной, чем задумывал автор.

Гней Помпей Трог, книгу которого пересказывает Юстин, пользовался сразу несколькими литературными источниками, включая римские, греческие и, с огромной вероятностью, сохранившиеся к его эпохе карфагенские — по крайней мере начало «Истории Филиппа» повествующее об основании Карфагена и царевне Элиссе, рассказ о сражениях Малха и отрывок о Магоне Великом явно списаны с пунийских летописей (или их копий) и частично дополнены соображениями самого Трога «с римской точки зрения».

Откуда Помпей Трог взял историю про посольство Дария не известно, однако приведенный отрывок является частью подробного описания войны Карфагена под руководством сыновей Магона, Гамилькара и Гасдрубала, на Сицилии против «сицилийских племен». Что же это за племена? Точно не элимийцы, верные союзники финикиян. Может быть, сикулы или сиканы, тоже местные аборигены? Но скорее всего, информатор Трога подразумевал греков, которые к тому времени уверенно полагали себя сицилийцами.

Скажем больше: таинственный автор использованной Помпеем Трогом хроники сам был сицилийским греком, враждебным Карфагену — он с удовольствием повествует о карфагенских неудачах, поразившей войско полководца Гамилькона эпидемии и самоубийстве последнего. При этом летописец совершенно не обращает внимания на громкие победы пунийцев в Африке, сосредотачиваясь только на Сицилии.

Версия о греко-сицилийском происхождении источника Трога разом снимает все вопросы и противоречия. Греки и так писали о Карфагене всевозможные гадости, при этом стараясь не замечать или преуменьшить военные достижения противника и преувеличить свои — вспомним очевидные нестыковки в описании Геродотом битвы при Алалии.

Фрагмент о посольстве Дария выглядит дистиллятом, концентрированной антикарфагенской пропагандой, которую греки вкладывают в уста персидских посланников.

О ужас, человеческие жертвоприношения»! Таковых, кстати, никто в Карфагене не отрицал и не скрывал, единственно, масштабы гекатомб «несколько преувеличены» недругами пунийцев. Сами греки тоже были небезгрешны — тема человеческих жертв обширно присутствует в мифологии Эллады, в горах Аркадии в честь богини Артемиды ежегодно вешали людей, известны жертвы Гекате, Зевсу и Дионису. Возможно, эта практика в Греции носила более скромный характер чем в Карфагене, жертвы людей постепенно заменялись на животных, а возможно и нет. В любом случае человеческие жертвы в Древнем мире не воспринимались как нечто невероятное, наказуемое или вопиющее — раз боги требуют, их желание следует удовлетворить. Это нормально.

Затем: какой кошмар, карфагеняне жрут несчастных песиков! И тоже ничего предосудительного: мясо собак иногда использовалось в пищу, причем по данным археологов собачьих костей от общего числа домашних животных в Карфагене найдено всего три процента (L.H. Van Wijngaarden-Bakker, 2007 «The Animal Remains from Carthage, Campaign 1993») — собака под соусом ну никак не являлась ежедневным и любимым блюдом жителей Нового Города. Однако, у персов собака почиталась культовым животным и безвестный сицилиец мог об этом знать, использовав нечестный прием, чтобы уязвить пунийцев якобы от лица Дария.

Абсолютно невероятным и еретическим выглядит «предписание» Дария о кремации умерших. Иранские верования, что маздаизм, что появившийся за ним зороастризм, категорически отвергали сожжение трупов как осквернение священного огня; такое действие у персов считалось неискупимым прегрешением. А вот у древних греков кремация была широко распространена и стала едва ли не доминирующим похоронным обрядом, особенно ввиду дефицита земли в Элладе: кладбища лишь занимают полезную площадь! Эта несуразица в сообщении Трога вновь подтверждает греческое происхождение текста.

Да и вообще, с какой стати персам указывать Карфагену, как отправлять свои религиозные обряды? Иранцы не трогали храмы в Финикии, а царь Камбис II после завоевания Египта старательно доказывал покоренному народу свою легитимность не только облачаясь в ритуальные одежды фараонов, но и участвуя в жреческих обрядах, принося жертвы египетским богам и одаривая храмы, не взирая на официальную религию иранцев и почитание Ахура-Мазды. Геродот с Диодором пишут о «святотатствах» Камбиса в Египте, но веры им мало — греки редко хорошо отзывались о своих противниках, будь то персы или карфагеняне.

Так неужели сицилийский информатор Помпея Трога выдумал историю о посольстве Дария в Карфаген от начала до конца? Нет. Посольство было, другой вопрос какие цели оно преследовало, и отчего вдруг иранцы решили, что могут приказывать карфагенянам — в частности, настоятельно требовать военной помощи?

Ответ кроется в системе подчинения и вассалитета империи Ахеменидов. Дарий рассуждал как полновластный царь, в чьи владения входила Финикия, бывшая метрополия Карфагена. Если я, Дарий I, Государь Всея на Свете, простер свою могучую длань над городом Тиром, выходцы из которого основали Карфаген, следовательно оный Карфаген так же подчиняется мне, царю царей, единственному, сиятельному и великолепному!

Царь Персии Дарий I. Изображение с греческой вазы.

Логично? Логичнее некуда! Вассал моего вассала — мой вассал, и точка! Другое дело, что Дарий подходил к вопросу с чересчур архаичной позиции, искренне полагая, что если в старые времена Вавилон повелевал Финикией и Тиром, то значит и Тир точно так же обладал властью над Карфагеном. Из этого вытекает, что царь Персии и Вавилона наследует все до единого владения по цепочке.

Карфаген — независимое государство? Да не смешите меня, так не бывает! Раз независимое, то почему карфагеняне доселе привозят богатые дары в тирийский храм Мелькарта?

Если отмести в сторону все неправдоподобные детали (собаки, жертвоприношения, кремация трупов), то остается единственный реальный факт: персы, пребывая в святом заблуждении, что имеют дело с вассалами Тира, приказали Карфагену поддержать своего царя в войне с греками.

Карфагеняне немедленно дали понять, что у них есть собственная гордость, суверенитета Дария (да удлинится бесконечно его завитая борода и т.д.) пунийцы над собой не признают и флот с войском не дадут — у самих проблем выше головы. Да вы хоть на спартанцев взгляните, досточтимые господа послы! Совсем заедают, проклятые!

Но мы, безусловно, выражаем уверения в совершеннейшем и неизбывном почтении к августейшей персоне богоравного Дария! Извольте принять подарки и подношения, а теперь пройдем в банкетную залу... Эй, кто-нибудь, позовите рабынь посимпатичнее!

Власти Карфагена ни в коем случае не хамили гостям — отлично знали, с кем имеют дело. Зачем ссориться со сверхдержавой из-за глупого недоразумения? Да и тактические соображения говорят об очевидном: сухопутная граница с персами совсем недалеко, на Киренаике, это во-первых. Во-вторых, если вести правильную политическую линию, то в перспективе Ахемениды могут стать союзниками против греков. В-третьих, а что, собственно, нам сейчас сделает Дарий, возжелав показать свое неудовольствие? Царь просит подкреплений, а значит накрепко увяз в Греции. Снарядить морскую экспедицию против Карфагена он не в состоянии, пешком из Египта персидскому войску идти далеко и накладно, см. историю с погибшим под оазисом Аммона отрядом Камбиса II.

Послы, несолоно хлебавши, отбыли обратно в Вавилон. В ведомстве по иностранным делам Карфагена злорадно потирали руки — отшить персов удалось с неоспоримым изяществом. Дарию придется признать, что он имеет дело с самостоятельной державой, но в будущем Персия может рассчитывать на союзническую помощь при условии равных обязательств.

Карфагенские дипломаты выиграли время: внешнеполитический подход Ахеменидов к средиземноморской империи Нового Города существенно трансформировался уже при следующем царе, Ксерксе I, сменившем Дария на троне в 486 году до н.э.

Готовя большой поход на Грецию, примерно в 480 г. до н.э. Ксеркс отправляет в Карфаген очередное посольство, о котором мы знаем от Диодора Сицилийского:

«Ксеркс, <...> желая изгнать всех греков из своих домов, послал посольство к карфагенянам, чтобы призвать их присоединиться к его предприятию, и заключил с ними договор о том, что он будет вести войну с греками, живущими в Греции, в то время как карфагеняне должны в то же время собрать большие вооруженные силы и покорить греков, которые живут на Сицилии и в Италии. В соответствии с этим соглашением, карфагеняне собрали большое количество денег, набрали наемников из Италии и Лигурии, а также из Галатии и Иберии; и в дополнение к этим войскам они набрали людей своей собственной расы со всей Ливии и Карфагена, и в конце концов, после трех лет в постоянной подготовки они собрали более трехсот тысяч пехотинцев и двести боевых кораблей»[31].

Отныне ведется игра на равных, с прозрачным разграничением сфер интересов. Ксеркс предлагает Карфагену открыть «второй фронт» — пока персы атакуют собственно Элладу, пунийцам следует ударить в тыл и окончательно подвести черту под греческим вопросом именно в тех регионах, которые Новый Город полагал областью своего абсолютного доминирования — в центральном Средиземноморье.

Персы, подобно Дарию, уже не требуют обязательного предоставления карфагенских отрядов себе в помощь, как обычно поступали с данниками — наоборот, международная и военная политика Персии согласуется с политикой партнера, действия против общего врага ведутся сообща, но каждая сторона сохраняет самостоятельность, без признаков подчиненности.

Это была безусловная победа Карфагена — величайшая империя эпохи, царство царств Ахеменидов, спустя почти 60 лет после своего стремительного взлета, признала Новый Город как силу, достойную действовать совместно и равноправно с иранцами.

* * *

Вершить судьбы Древнего мира отныне должны были две империи — западная, кафагенская, и восточная, персидская.

Не получилось.

Карфаген и подвластный иранцам Вавилон недооценили противника. Греки накопили достаточно сил, чтобы оказать достойное сопротивление.

На небосводе мировой истории вспыхнула яркая звезда классической Греции — цивилизации, сумевшей пронести свое пламя через тысячелетия.

Часть V

НАКАНУНЕ ЗАКАТА

Глава I.

На запад!

Персидская затея по захвату Греции провалилась с таким грохотом, что отголоски этого события слышны по сей день — мировой «язык истории» греческий, а не фарси, дорический ордер в архитектуре используется уже две с половиной тысячи лет, а Парфенон в Афинах для нас куда ближе и понятнее, чем руины Персеполиса. В цивилизационном столкновении победителями вышли греки.

Хронология греко-персидского противостояния насыщена, продолжительная и в целом общеизвестна — по меньшей мере легенду о трехстах спартанцах и царе Леониде знает любой школьник. А поскольку нас интересует прежде всего Карфаген, то здесь стоит упомянуть лишь три ключевых события, благодаря которым глобальный альянс Нового Города с иранцами отошел в область возможного, но не сбывшегося.

Два крупных сражения, — морское при Саламине и сухопутное при Платеях, — в 480 и 479 гг. до н.э. соответственно остановили прорыв персов в Европу и позволили общеэллинскому союзу перейти в контрнаступление. Саламинский бой свел на нет преимущество царя Ксеркса на море — по Геородоту и Диодору Сицилийскому у персов было около 1200 кораблей, в большинстве финикийских, с хорошо обученными опытными экипажами. Современные исследователи сходятся на более скромной цифре — 500 кораблей, которые смогли дойти до Саламина, тогда как остальные были повреждены или затонули во время недавних штормов.

Греки выставили 373 корабля, заманили флот Ксеркса в узкий пролив, где было невозможно использовать финикийское преимущество в маневренности, зажали в клещи и разгромили. Это поражение не было фатальным, но расчет Ксеркса на стремительную победу в кампании не оправдался — пришлось смириться.

Разгром на Платейской равнине в следующем году окончательно подвел черту под персидскими планами завоевания Греции — если предыдущие успехи Эллады под Марафоном и Саламином лишь приостановили продвижение Ксеркса, то в битве при Платеях иранцы потерпели истинную катастрофу: войско погибло, Персия начала отступление в Азию.

Обстановка на западе тоже складывалась не лучшим образом. Если доверять сообщениям Диодора о карфагено-персидском союзе, то открытие Новым Городом «второго фронта», не взирая на огромные затраты и длительную трехлетнюю подготовку, обернулось крупной неудачей.