Гудериан

Окружение группы армий «Север» в Курляндии, несмотря на всю свою трагичность, вписало всего лишь еще один эпизод в историю ошибочной стратегии Гитлера, оказавший незначительное влияние на ход боевых действий в контексте предрешенной тотальной катастрофы. Что касается Гудериана, тот был возмущен до глубины души бесцельным уничтожением боеспособных соединений, в которых ощущалась такая нужда. Он продемонстрировал свою искреннюю тревогу за судьбу солдат, которым, попади они в плен к русским, не приходилось рассчитывать на пощаду. В боевых действиях на Восточном фронте наступало временное затишье, которое можно было использовать для усиления фортификаций, что, однако, теперь уже не имело особого значения. Гитлер устремил взор на Арденны, где надеялся достигнуть победы, важной как в военном, так и в политическом отношении. Он тешил себя и немногих простаков мыслью, что западных союзников можно запугать. Ирония судьбы заключалась в том, что эту иллюзию частично помогали создавать Шпеер и генерал-инспектор танковых войск, поскольку именно благодаря их настойчивым усилиям продолжалось производство бронетехники. Танковые дивизии почти полностью пополнили свою материальную часть, и теперь главной проблемой была нехватка горючего.

Подобно большинству старших офицеров, Гудериан считал, что из Арденнского проекта ничего не выйдет. Отстраненный от участия в подготовке наступления, он мог лишь молча наблюдать за тем, как гибли солдаты частей, изъятых из-под его командования для пополнения армий Западного фронта, и читать ежедневные сводки разведки, говорившие о приближающемся поражении. «В интересах своего народа, – писал он, – я желал, чтобы оно завершилось полным успехом. Но когда уже 23 декабря стало ясно, что нельзя добиться крупного успеха, я решил поехать в главную ставку фюрера и потребовать прекращения опасного напряжения и незамедлительной переброски всех сил на Восточный фронт». 26 декабря он встретился с Гитлером.

Однако это требование, как и многие другие, выдвигавшиеся им, было, по словам Гудериана, отвергнуто, и напряженная атмосфера, в которой проходили его встречи с Гитлером, еще более накалилась. И все же ему удалось выбить некоторые подкрепления.

[Недавно было сделано предположение, что Гудериан предложил перебросить основную часть резервов на восток уже после начала наступления русских. Это утверждение надуманно и не выдерживает обстоятельной критики.] Все совещания того времени у Гитлера, продолжаясь по несколько часов кряду, представляли собой наглядный пример бесцельного времяпрепровождения – гротескные дискуссии о высокой политике, перемежавшиеся монологами Гитлера, тщившегося показать свои знания характеристик различных видов оружия, в деталях рассуждавшего о дислокации войск на определенном участке фронта или предававшегося воспоминаниям о прошлых триумфах, грехах и упущениях. У читателя стенографических записей, полных фобий нацизма, корчившегося в предсмертных судорогах, часто волосы, встают дыбом. Стенография не передает нюансов речи, но то, как Гитлер и его присные провоцировали армию, проступает со всей очевидностью, иногда даже резкостью, так же как и постоянные терпеливые усилия Гудериана вернуть дискуссию в практическое русло. Варлимонт рассказывает об одном из таких совещаний, когда в сентябре Гудериан пытался добиться выполнения июльского приказа Гитлера о передаче грузовиков флотом, авиацией и гражданскими властями танковым дивизиям, испытывавшим в них большую нужду. В скобках – комментарии самого Варлимонта.

«Гудериан: Дело только за согласием самого рейхсмаршала.

Гитлер: Я даю согласие сейчас. У нас есть штаб обороны. У нас есть организация, которой могут позавидовать все страны мира, – ОКВ. Ни у кого больше такой нет. Об этом не очень-то распространялись, потому что генеральному штабу сухопутных сил она не нравится.

Кейтель: (как обычно, используя более сильные выражения для передачи той же мысли): В действительности он усердно боролся против нас!

Гитлер: (подхватывая выражение Кейтеля): В действительности усердно боролся против нее! После того как мы годами боролись за создание этой организации!

Гудериан: У 3-го воздушного флота очень много грузовиков.

Томале: Мы должны получить их.

Крейпе: (начальник штаба люфтваффе): Мы и так уже потеряли много грузовиков на перевозках для армии, (отказывается)».

На первой неделе января, когда Гитлер все еще упорствовал в своих попытках оживить наступление на Западе, а поступавшие сведения неопровержимо свидетельствовали о скором наступлении русских, общий тон на таких совещаниях ухудшился. Преследуя цель достигнуть максимально возможной концентрации сил на восточных рубежах Германии, Гудериан проявлял стоическое терпение, продолжая посещать эти совещания. Однако бывал резок и не церемонился в выражениях, когда речь заходила о кардинальных вопросах, или когда требовались ненужные жертвы со стороны солдат и офицеров. Он совершал поездки на фронт, чтобы узнать мнения командующих армиями и других военачальников, и пришел к выводу – война безнадежно проиграна. И не только потому, что Германия имела дело с противниками, достигшими подавляющего преимущества в живой силе и технике, но и потому, что – «у нас не было больше офицеров и солдат 1940 года…». 9 января 1945 года Гудериан решил пойти до конца и не уступать Гитлеру, показав тому доклад разведки, подтверждавший, что русские вскоре начнут мощное наступление, которое вермахт не сможет остановить. Гитлер вышел из себя и отказался верить разработкам разведчиков, заявив, что их главу, генерала Гелена следует отправить в сумасшедший дом. Гудериан говорит, что также закипел от ярости и сказал Гитлеру: «Гелен – один из способнейших офицеров генерального штаба… если вы требуете запереть генерала Гелена в сумасшедший дом, то отправьте и меня вместе с ним!», стр. 531 (имеются в виду страницы «Воспоминания солдата», Русич, 1998). Он отказался сменить генерала Гелена, и атмосфера к концу совещания несколько разрядилась. Однако по докладу Гелена не приняли никаких мер, и когда три дня спустя русские перешли в наступление (именно тогда, когда и предсказывали Гелен и Гудериан), войска постигла катастрофа, потому что Гитлер отказался произвести передислокацию войск с учетом ударов, которые наносили русские. В конце совещания Гитлер еще раз попытался задобрить Гудериана словами благодарности и лести, однако, совершенно не утешившими его. Гудериан пишет, что заявил фюреру: «Восточный фронт – как карточный домик. Стоит прорвать фронт в единственном месте, рухнет весь фронт…» – стр. 532. Так и вышло, хотя катастрофа, скорее всего, была неизбежна, и переброска подкреплений с Запада не предотвратила бы ее.

Катастрофа на фронте все-таки вынудила принять контрмеры, но все было либо запоздалым, либо бесполезным. Резервы перебрасывались туда, где ситуация уже вышла из-под контроля, или туда, где потребность в них была наименьшей. Так, например, 6-ю танковую армию СС перебросили из Арденн в Венгрию, на второстепенный фронт, где был зря израсходован ее боевой потенциал. Это облегчило русским задачу взятия Варшавы, после чего вал их наступления стремительно покатился по Польше и Восточной Пруссии, и вскоре под угрозой оказался Дейпенгоф, где в имении до последней минуты Гретель занималась хозяйством. Все это довело Гудериана до отчаяния, однако единственными инструментами, остававшимися в его распоряжении, были протест и интрига. Реальной властью он давно уже не располагал. Когда Гудериан пришел к Йодлю и в который раз возмущенно указал на порочность гитлеровской стратегии, тот лишь пожал плечами. Йодль также был сбит с толку и озадачен и наверняка осознал безнадежность положения, когда 21 января Гиммлера назначили главнокомандующим группы армий «Висла».

Напряженность дебатов на совещаниях достигла своего пика в феврале, когда Гудериан еще раз попытался убедить Гитлера эвакуировать морем силы, запертые в Курляндии. Перед совещанием он слегка выпил с японским послом. Шпеер, также присутствовавший на том совещании, так рассказывал об этой истории:

«Гитлер, как обычно в таких случаях, начал возражать. Ни Гудериан, ни Гитлер не желали идти на уступки, и вскоре оба уже разговаривали на повышенных тонах. Наконец Гудериан с редкой для лиц ближайшего окружения Гитлера откровенностью высказал свою точку зрения. Вероятно, сказалось воздействие выпитых в японском посольстве крепких напитков; он был очень возбужден и уже не считался ни с чем. Глаза его блестели, усы угрожающе топорщились, он вскочил со стула и, вперив взор в поднявшегося со своего места Гитлера, закричал: «Мы просто обязаны спасти этих людей! Пока еще мы можем успеть вывезти их оттуда!» Гитлер, раздраженный вызывающим поведением Гудериана, с непреклонным видом заявил: «Нет, они останутся там! Мы не можем отдать врагу эти земли!» Но Гудериан намеревался отстоять свою точку зрения. «Но это же совершенно бессмысленно! – воскликнул он. – Люди не должны погибать зря. Время не ждет! Нужно срочно приказать солдатам грузиться на корабли!»

И тут произошло нечто такое, чего никто даже в мыслях не мог предположить. Гитлер вдруг побледнел, явно напуганный столь бурной реакцией Гудериана. Собственно говоря, он не должен был допускать, чтобы с ним разговаривали в почти оскорбительном тоне – ведь это сильно подрывало его престиж. Но, к моему удивлению, внезапно заговорил о чисто военных аспектах проблемы и принялся утверждать, что оборона занимаемых сейчас на Курляндском полуострове позиций приведет к гораздо меньшим потерям… впервые в присутствии многих приближенных Гитлера начальник отделения Н1 отдела штаба оперативного руководства осмелился в некорректной форме спорить с ним. Это означало, что, образно выражаясь, рухнул мир…» (Цитата дана по книге А. Шпеер. Воспоминания. Русич. 1997. Стр. 559-560).

Но Гитлер не изменил своего решения. Неделю спустя за мраморным столом разгорелся новый спор; на этот раз речь зашла о быстром контрнаступлении, которое, по мнению Гудериана, должна была предпринять группа армий «Висла» под командованием Гиммлера. Последний стремился отсрочить атаку, ссылаясь на нехватку горючего и боеприпасов. Гудериан же был убежден, что это просто предлог для сокрытия некомпетентности Гиммлера и неопытности эсэсовского начальника штаба. Теперь, однако, Гудериан не просто затеял спор ради спасения жизней солдат или оперативной необходимости. Он твердо выступал против вмешательства СС в сферу, за которую отвечала армия. Конфликт возник из-за сомнений в компетентности Гиммлера, выразившихся в требовании Гудериана прикомандировать к штабу Гиммлера Венка, «…чтобы он осуществил целесообразное руководство операциями» – стр. 571. Гитлер в течение двух часов яростно сопротивлялся, а Гудериан, для которого потеря фюрером самообладания явилась, очевидно, стимулирующим фактором, стоял на своем – и победил.

Это была, как он писал в «Воспоминаниях солдата», «последняя битва, которую мне суждено было выиграть». Наступление, предпринятое Венком 16 февраля, вначале развивалось успешно, но 17 февраля Венк получил в автомобильной аварии серьезную травму, и наступление выдохлось. Преемник Венка, генерал-лейтенант Ганс Кребс не обладал необходимыми качествами. Ему не хватало опыта пребывания на высоких командных должностях и мужества в отстаивании перед высшим начальством собственной точки зрения, т. е. он принадлежал именно к такому кругу послушных исполнителей, каких предпочитал держать при себе Гитлер. Для Бургдорфа, таким образом, Кребс был естественным выбором. Потеря Венка явилась для Гудериана тяжелым ударом, хотя, по большому счету, она уже не могла оказать решающего влияния. Такие редкие удачи, как прикомандирование Венка к Гиммлеру, которые он мог записать на свой счет, были эфемерными. Ему всегда приходилось вести борьбу против принятия мер, которые будут иметь отрицательные последствия, вместо того, чтобы самому инициировать конструктивные меры. Однако зрелище, когда начальник генерального штаба сухопутных сил, наконец, противопоставляет ярости фюрера еще большую ярость, неизбежно поднимает вопрос, что произошло бы в 1938 или позднее, в 1940 г., если бы Бек или Гальдер вели себя подобным образом? Или каков был бы результат, если бы Гудериан с настроением 1945 года стал начальником генерального штаба сухопутных сил в 1938 году, что вполне могло произойти, если верить непроверенным слухам? Или если бы Белов и Штауффенберг добились успеха в 1941 г.? По меньшей мере, этот случай продемонстрировал, хотя и в последнюю минуту, что Гитлеру можно было противостоять. И если так, то почему бы не предположить, что Гитлер мог быть устранен то ли до войны, то ли после ее начала, возьмись за это дело люди решительные и авторитетные, сильные личности. Слишком очевидно, что щепетильные прусские офицеры не могли тягаться с беспринципным нацистским хладнокровием – устоявшаяся система безжалостной муштры пала жертвой анархичного, современного гангстеризма.

Действуя в соответствии со своими выводами о том, что война проиграна, Гудериан в сотрудничестве со Шпеером предпринял попытку свести до минимума для населения Германии отрицательные последствия боевых действий на территории рейха. С целью быстрейшего заключения мира он также начал искать союзников среди высших сановников. Усилия Шпеера по саботажу программы уничтожения промышленности, разработанной по приказу Гитлера, принесли определенные плоды, однако сведенные почти на нет противником, который бомбил, обстреливал и жег все подряд, без разбора. Попытка Гудериана помешать взрыву мостов и коммуникаций также была обречена на провал. Потерпели крах и его усилия на дипломатическом поприще, весьма красноречиво характеризующие правительственные круги и его собственное отношение к власть предержащим, резко критическое и даже враждебное.

25 января Гудериан имел приватную встречу с министром иностранных дел, Иоахимом фон Риббентропом, которому подробно описал безнадежную военную ситуацию и предложил вместе пойти к Гитлеру и потребовать начать переговоры о заключении перемирия. Риббентроп не осмеливался предстать перед фюрером с подобной просьбой. Более того, попросив Гудериана не сообщать об их разговоре Гитлеру, сам тут же написал фюреру меморандум о произошедшем. Гудериан прокомментировал это так: «Тем лучше». Еще один скандал в числе многих. С отчаянным безрассудством, изо дня в день при любой возможности он резко критиковал Гитлера и его систему, а также вступался за армейских офицеров, несправедливо пониженных в чине за какую-нибудь мелкую оплошность. Это была откровенная критика рейха, построенного Гитлером; личная судьба Гудериана больше не волновала. Лояльность по отношению к сражавшимся солдатам и офицерам – вот что теперь было для него на первом плане.

Сцену театра военных действий окутала фантасмагория кошмара. В феврале линия фронта приблизилась к Рейну, а в начале марта союзники кое-где уже вышли на правый его берег. На Востоке русские захватили половину Пруссии и создали угрозу Берлину, в немалой степени благодаря некомпетентным действиям Гиммлера. Дейпенгоф уже давно находился на оккупированной территории, и лишившаяся крова Гретель теперь жила у мужа в Цоссене, где располагался штаб ОКХ. Здесь она разделила с ним последние удары судьбы – отстранение от должности начальника генштаба сухопутных сил и мощнейший бомбовый налет союзной авиации, состоявшийся 15 марта. Во время этого налета был ранен Кребс.

16 февраля Гиммлер, предвидя дальнейшее ухудшение положения на фронте, обороняемого его группой армий «Висла», и угнетенный пониманием, что совершенно не годится на роль военачальника – кстати, это опровергало тезис Гитлера о том, что каждый может манипулировать армиями, – слег в постель, сославшись на грипп. Его начальник штаба обратился к Гудериану с просьбой: «Вы не можете освободить нас от нашего командира?» Тот ответил, что это дело СС. Тем не менее, Гудериан посетил Гиммлера в санатории, где тот лечился, и предложил ему отказаться от командования группой армий «Висла». Гиммлер был не готов к такому повороту дел, однако согласился с предложением Гудериана поговорить от его имени с Гитлером. Решив ковать железо, пока горячо, Гудериан явился к Гитлеру и предложил освободить сильно перегруженного разными должностями Гиммлера от должности командующего группой армий «Висла» и назначить на его место одного из лучших германских генералов, генерал-полковника Готтарда Хейнрици, командующего 1-й танковой армией, находившейся в Карпатах. Гитлер согласился с видимой неохотой. Он предпочел бы одного из своих подхалимов, однако Гудериан настал на своем, и 20 марта назначение Хейнрици состоялось.

Тем временем Риббентроп втайне последовал предложению Гудериана, сделанному ранее, и через своих эмиссаров начал прощупывать возможности заключения сепаратного перемирия с западными союзниками, через посредников уведомив об этом Гудериана, а тот. пытался найти подход к Гиммлеру. Участие последнего придало бы этим усилиям больший вес. Эту попытку Гудериан предпринял 21 марта, но безрезультатно, так как Гиммлер, как обычно, увильнул от разговора на опасную тему. Гудериан ошибался, полагая, что с этим человеком ничего нельзя было поделать. Гиммлер, подстегиваемый инициативой Гудериана, собирался затеять собственную игру и через несколько дней попытался установить контакты с Западом через шведских посредников. Уилер-Беннет называет усилия Гудериана по выводу Германии из войны «нерешительными» и пишет, что «…сам Гудериан не был готов сделать это предложение Гитлеру». В связи с этим возникает вопрос, почему Гудериан не пошел на этот шаг. Американцам после войны он сказал, что ему запретили, однако подобного ответа недостаточно. Истину, видимо, следует искать в недавней истории, и она не имеет ничего общего с моральным мужеством Гудериана, в котором ему нельзя отказать. В июле, до покушения на Гитлера, Рундштедт в момент ярости обратился к Кейтелю со словами, ставшими знаменитыми: «Заключайте мир, вы – идиоты!» – и его уволили. В марте 1945 года для любого армейского офицера оказаться замешанным в делах, не имеющих прямого отношения к войне, было равносильно самоубийству. Гудериан, которому Гитлер запретил подавать в отставку, продолжал служить, ему не удалось предпринять последнюю попытку покончить с этим сумашествием, потому что Гитлер, Кейтель, Йодль и Бургдорф решили от него избавиться. Нетрудно догадаться, они заподозрили, что в традициях прежних начальников генерального штаба он начал манипулировать правительством.

Неугодным оказывался всякий, кто хоть как-то намекал, что война проиграна. В их число, помимо Гудериана, попал Шпеер, когда-то бывший любимец Гитлера. Он написал об этом без обиняков в докладе, адресованном фюреру. Закон и порядок рассыпались в прах. Тем не менее, Йодль неожиданно для Гудериана встал на его сторону, когда тот выступал против намерения Гитлера отказаться от соблюдения положений Женевской конвенции о ведении войны. Несмотря на то, что Гитлер связывал поражение в войне с гибелью германской нации, считая ее закономерной и неизбежной, и не скрывал этого, Гудериан и подавляющее большинство сотрудников генерального штаба, как и почти весь народ, покорно дали подвести себя к краю пропасти, куда и столкнул их фюрер. В своей покорности они были слепы и глухи. Так, например, министерство пропаганды сумело убедить Гудериана выступить 6 марта в радиопередаче, в которой он отверг обвинения русских, утверждающих, что немцы совершали преступления против человечества, имея в виду лагеря уничтожения с газовыми камерами, обнаруженные наступавшими советскими войсками. Гудериан сказал: «Я сам воевал в Советском Союзе, но никогда не замечал газовых камер или чего-либо в этом роде». Однако большинство таких лагерей находились на германской или польской земле. Отрицая, что видел эти места, Гудериан был вполне искренен. Скорее всего, он также не догадывался и о геноциде, ставшем орудием осуществления расовой политики нацистов. Те, кто создавал концлагеря и распоряжался там, позаботились, чтобы расположить их в недоступных уголках. Распространение слухов о них сурово каралось. Очень эффективно действовала цензура в средствах массовой информации, а также тщательнейшая сортировка и изоляция друг от друга различных групп населения, распространившиеся на административную и военную машину. Это помогало сводить до минимума количество людей, знавших о происходящем. Зачастую о лагерях смерти не знали даже те, кто жил поблизости. Тем не менее, в силу своего положения Гудериан должен был знать хоть что-нибудь. Например, фон Барзевиш утверждал, что ему стало известно о существовании концлагерей еще в 1939 году, и это заставило его отвергнуть национал-социализм и обратить свой взгляд в сторону сопротивления. Если так, то вряд ли он мог не упомянуть об этом, когда пытался убедить Гудериана присоединиться к сопротивлению во время четырехчасового разговора, состоявшегося между ними 18 июля 1944 года. Возможно, Гудериан просто не мог этому поверить, поскольку подобное выходило за рамки воображения нормального человека.

В конце совещания, состоявшегося уже после обращения Гудериана к Гиммлеру, Гитлер попросил начальника генштаба остаться и предложил ему взять четырехнедельный отпуск по болезни. «Я вижу, с сердцем у вас опять неважно», – сказал фюрер. Гудериан отказался, сославшись на то, что у него не осталось подходящего заместителя после того, как получившие ранения Венк и Кребс выбыли из строя. Похоже, речь шла о немедленном устранении Гудериана с должности. Во всяком случае, сам Гудериан о своем внутреннем предчувствии ничего не говорит. Однако вполне резонно предположить, что Гитлер, осведомленный о маневрах Гудериана за его спиной, почувствовал, что начальник генерального штаба сухопутных сил приобретает все большее влияние, и решил положить этому конец. Ссылки на плохое состояние здоровья к тому времени стали стандартным предлогом для освобождения от должности людей, потерявших доверие фюрера. Кстати сказать, здоровье самого Гитлера сильно пошатнулось. Налицо была физическая и умственная деградация, повлиявшая на его способность давать правильную оценку ситуации. На совещании 23 марта начальник управления личного состава вермахта Бургдорф поднял вопрос о будущем Гудериана, показывая этим, что спешит и что у него есть кандидат на эту должность. И опять никакого решения не было принято, так как врачи не признали пригодными для работы ни Венка, ни протеже Бургдорфа, Кребса.

В тот день на Западе союзники крупными силами форсировали Рейн, а на Востоке 9-я армия под командованием генерала Буссе начала наступление с целью прорвать блокаду крепости Кюстрин. Это наступление провалилось и стоило больших жертв. По словам Хейнрици, которые приводит Корнилиус Райан в своей книге «Последняя битва», Гудериан настаивал на еще одной попытке. Гитлер также хотел повторения наступления. Когда Хейнрици высказал предположение, что было бы результативнее, если бы осажденные сами пошли на прорыв, «Гудериан пришел в ярость и закричал: «Необходимо атаковать во что бы то ни стало». 27-го марта немцы опять пошли в наступление и наконец пробились к Кюстрину, причем солдаты проявили чудеса самопожертвования, хотя через несколько часов русские, многократно превосходившие немцев в артиллерии и танках, ликвидировали этот прорыв. На Западном фронте американцы в это же время взяли Франкфурт-на-Майне и вместе с французами и англичанами почти беспрепятственно продолжали продвигаться вглубь Германии.

Гудериан утверждает, что выступил против последней попытки деблокировать Кюстрин, и на совещании 27-го марта Гитлер резко критиковал как сами войска, так и их командующего Буссе. Гудериан собрал неопровержимые доказательства, что было сделано все возможное, и написал об этом рапорт. Очевидно, он уже почувствовал, что кресло под ним зашаталось, и изо всех сил старался удержаться на своем посту. Стремясь добыть побольше информации, Гудериан попросил разрешения на поездку на фронт, чтобы лично ознакомиться с положением дел.

Гитлер отказал и приказал явиться вместе с Буссе на следующее совещание, 28 марта.

Не совсем ясно, что же именно произошло на том совещании. Это, впрочем, неудивительно, ибо оно проходило в очень напряженной обстановке. Гитлер обвинил Буссе в нерадивом отношении к делу, а Гудериан пылко вступился за него. Сомнительно, что эта перепалка была более яростной, нежели все предыдущие столкновения фюрера с начальником генерального штаба сухопутных сил. Как только стало ясно, что Гудериан не собирается уступать, Гитлер приказал удалиться из комнаты всем, кроме Кейтеля. Те, кто вышел, должно быть, со страхом либо с затаенной яростью ждали ужасного конца. Они понимали, что Гудериан сам поставил на карту свою жизнь. Как пишет Варлимонт, он «…во второй раз проявил исключительное моральное мужество, защищая своих подчиненных». То, что Варлимонту (который оставил О КВ в сентябре и поэтому не был свидетелем того, как вел себя Гудериан на посту начальника генштаба в течение самого продолжительного периода пребывания на этой высокой должности), не были известны другие многочленные случаи проявления Гудерианом «морального мужества», еще ни о чем не говорит. Главное, последний великий начальник генерального штаба не изменил своим принципам и до конца боролся за свои убеждения. И в этот раз сгустившиеся тучи рассеялись. Гитлер сменил гнев на милость и решил отправить Гудериана в шестинедельный отпуск по болезни, рассчитывая использовать его по истечении этого срока, когда «ситуация станет критической». Так оно и получилось. Через шесть недель Гитлер был мертв, а Германия подписала акт о капитуляции. Они расстались в конце совещания, зная, что расстаются навсегда, и ни один из них не сожалел об этом. Гудериан радовался, что легко отделался, вдобавок получив возможность ехать туда, куда хочет. Будучи генералом, заслужившим уважение фюрера в последние дни Третьего рейха, он, безусловно, имел право на такую привилегию. Гудериан принес в жертву многие идеалы. Помня, как отсутствие единой армии в 1919 году уничтожило шансы Германии.выторговать себе более или менее приемлемые условия мирного договора, он пытался, хотя и безуспешно, сохранить армию. В процессе этой деятельности он в чем-то пошел против своего характера, занялся политикой и, таким образом, отступил от благородных принципов, которыми руководствовался всю жизнь. Однако стандарты политиков, как часто замечал Гудериан, отличались от стандартов солдат.

Попрощавшись с сотрудниками штаба в Цоссене, Гудериан вместе с женой отправился в Мюнхен, где в течение нескольких дней проходил курс лечения сердца. Затем 1 мая вернулся на службу в штаб инспектората танковых войск в Тироле и 10 мая в должности генерал-инспектора бронетанковых войск, все еще сохранившейся за ним, попал в плен к американцам.

Глава 11

ПОСЛЕДНЯЯ ПОЗИЦИЯ

Внезапная и подобная катаклизму смена образа жизни, последовавшая за освобождением Гудериана от обязанностей начальника генерального штаба, оказалась одним из самых травматических эпизодов его карьеры. Из человека, принадлежавшего к узкому кругу правящей элиты Германии, он почти мгновенно превратился сначала в беженца, а затем в пленника врагов, намеревавшихся предать его суду как военного преступника. Вся предыдущая деятельность требовала от Гудериана агрессии и напористости, и вот теперь ему пришлось уйти в глухую оборону и находить оправдания для дела, которому он посвятил всю свою жизнь, для своих приказов и директив, которые считал вполне законными. И то, что Гудериан смог встретить эти превратности судьбы с достоинством и не упасть духом, также свидетельствует о твердости его характера. Впрочем, ему было не привыкать: не впервые он испытывал горечь поражения.

Победоносные союзники намеревались предать суду как конкретных лиц, так и цели организации рухнувшего Рейха, так что сотрудникам генерального штаба грозила двойная опасность. Они могли попасть на скамью подсудимых и за свои преступные деяния, и как служащие организаций – Большого генерального штаба и ОКВ, по суду проходивших в одной связке.

Именно в этой двойной ипостаси и предстал Гудериан перед американцами, посадившими его за решетку вместе со многими коллегами, с которыми он делил радость побед и горечь поражений: Гальдером, Томале, Мильхом, Прауном, Листом, Вейхсом, Леебом и Бломбергом. Что касается обращения победителей с побежденными, оно соответствовало худшим ожиданиям последних, поскольку вначале генералам пришлось претерпеть много унижений. Штрик-Штрикфельд отмечает: «В целом, Гудериан вел себя достойно, как подобает солдату, особенно когда американские охранники устраивали мелкие пакости. Помню, как однажды американский сержант прицелился в него из карабина, но он стоял и спокойно смотрел на американца. Я находился рядом, и мне удалось добиться того, чтобы сержант опустил свой карабин». Далее Штрик-Штрикфельд вспоминает день, когда нескольких русских офицеров, сражавшихся на стороне немцев, должны были репатриировать в СССР, где их ждала верная смерть: «Лист, Вейхс и Гудериан отправились к молодому американскому капитану, всегда корректному и даже приветливому. «Мы должны выразить протест против передачи наших русских коллег советским властям». Капитал ответил, что он всего лишь выполняет приказ… У меня до сих пор перед глазами эта сцена. Два фельдмаршала и генерал, когда-то такие могущественные, а теперь беспомощные, в роли жалких просителей…»

Постепенно условия содержания генералов в заключении улучшились. Допрос следовал за допросом, и благодаря этому время проходило быстрее. На этих, допросах они подробно рассказывали следователям о своем военном опыте, заново переживая прошлые триумфы, повествовали о роли, какую сыграл каждый из них в создании одной из самых грозных военных машин, какие когда-либо знал мир. И это несмотря на то, что их головы редко покидала мысль о возможной угрозе последовать за своими русскими коллегами. Гудериан, как создатель танковых войск и начальник генерального штаба, привлек особый интерес следователей и на первых порах охотно делился своими знаниями.

Очень интересно взглянуть на Гудериана глазами американских офицеров, допрашивавших его. 26 августа 1945 года с ним беседовал майор Кеннет Хечлер, пехотинец. Его интересовали действия танковых войск в Нормандии. Обмен мнениями проходил в дружеской атмосфере. Гудериан говорил по-английски. Все это явилось приятным сюрпризом для Хечлера, так как офицеры из военно-исторического отдела, беседовавшие с Гудерианом ранее, считали его не слишком разговорчивым. Гудериан радушно приветствовал Хечлера: «Ага! Собрат-танкист!» Тот расценил это как «…дешевую лесть, однако у меня не создалось впечатления, что Гудериан говорил то, что, по его мнению, должно понравиться американцу, быстро отвечал на все вопросы, и я не считаю, что он пытался создать особое впечатление или преследовал какие-то корыстные цели».

Настроение Гудериана было переменчивым и зависело от тюремного режима и отношения следователей. В течение продолжительного периода он отказывался сотрудничать в любых формах, поскольку до него дошел слух, что поляки требуют его выдачи. Однако время для отказа было выбрано не совсем удачно, поскольку совпало с рождением идеи, которую вынашивали американцы. Доктор Джордж Шастер, возглавлявший следственную комиссию военного министерства, говорил: «…после бесед с генералом Гудерианом мне пришло в голову, что для воссоздания стратегической истории германского генерального штаба лучше всего перевезти Гудериана в Соединенные Штаты и поселить в Коннектикуте, где-нибудь за городом, и там в течение лета беседовать с ним в непринужденной обстановке». Эта идея Шастера дала плоды в начале 1946 года, когда американцы собрали в одном лагере в Аллендорфе более 200 бывших немецких генералов и штабных офицеров с целью обобщения их боевого опыта.

По мнению американцев, на роль координаторов в этой работе лучше всего подошли бы такие неординарные личности, как Гальдер и Гудериан, однако это было сочтено неосуществимым, ведь Гудериан именно в этот период замкнулся в себе и не желал сотрудничать и, кроме того, был не в самых лучших отношениях с Гальдером. Они даже не разговаривали друг с другом. И вот координатором одного из самых интересных военно-исторических научно-исследовательских проектов, какие когда-либо существовали, стал Гальдер. Когда Гудериан решил, что находится в безопасности, и в его же интересах – помочь (18 июня 1947 года, в его день рождения, ему сообщили, что все обвинения с него сняты), он начал сотрудничать и внес некоторый вклад в эти исследования, особенно в те разделы, где ему, как специалисту, не было равных. Его наблюдения отличаются не только глубиной, но дают представление о его образе мышления и характере вклада, внесенного им в решение проблем, с которыми он имел дело. С этой точки зрения, его комментарии представляют собой большую ценность: предубеждение и гордость перемешаны здесь с резкими выпадами, завоевавшими Гудериану особое признание американцев. Однако Гудериан был не одинок в выражении уязвленного самолюбия: вокруг Гальдера собрались традиционалисты, а в оппозиции оказались прогрессисты, к которым принадлежал и Гудериан. Таким образом, генерал-фельдмаршалы фон Бломберг и Эрхард Мильх (создатель люфтваффе при Геринге) страдали от остракизма, как и Гудериан. Например, Гальдер отказался пожать руку Мильху, когда тот ее ему протянул, и постоянно отказывался даже обсуждать ссору с Гудерианом. В этом своего рода военном университете члены соперничающих академических фракций в процессе внесения разнообразия в скуку плена метали друг в друга словесные дротики, вновь разыгрывая на бумаге прошлые битвы. Стычка с генералом пехоты Эдгаром Роэрихтом, в ходе которой Гудериан дал последнему резкую отповедь с использованием крепких словечек, показала – генерала танковых войск лучше не трогать. Роэрихт, по памяти описывая организацию боевой подготовки в ОКХ, допустил неточности и счел нужным покритиковать методы командования танковыми войсками, возрождая тем самым исконную неприязнь пехоты к танкистам. Гудериан написал: «Детальное изучение боевой подготовки войск в мирное время столь же малоэффективно, насколько мало боевого опыта в военное время». Это звучало как оскорбление, ибо Гудериан не мог не знать, что Роэрихту опыта, как одного, так и другого, не занимать. Возражения Гудериана вызывали замечания вроде следующего: «Своевольный образ действий бронетанковых сил с самого начала…» К удовольствию американских редакторов, вычеркнувших обидные абзацы из труда Роэрихта, Гудериан так подытожил свои взгляды: «Соавтор… также не имеет никакого представления о деятельности генерал-инспектора бронетанковых войск. Кому «создавал помехи» генерал-инспектор? Работа генерал-инспектора не приводила к какому-либо «дублированию усилий» и не являлась причиной раздоров по тактическим вопросам. Она никак не имела «фатальных последствий».

Вклад Гудериана в американский проект выразился в большом докладе, где описывалась подготовка офицеров генерального штаба, и исследовании, где он изложил свою концепцию структуры объединенного командования. В последнем труде Гудериан развил противоречивые взгляды, подходя к этой проблеме с точки зрения вооруженных сил в целом в противовес более узкой трактовке с точки зрения главного командования сухопутных сил. Он продемонстрировал понимание насущной необходимости такой концепции, обосновав свои убеждения, касавшиеся унификации. По мнению Гальдера, этот документ был пропитан желчью, в то же время он не называл его неконструктивным и несостоятельным. Среди сторонников Гальдера распространилось убеждение, что Гудериан – недалекий человек, причем и сам Гальдер приложил к этому руку. Гудериан же, со своей стороны, не оставался в долгу и всячески принижал масштаб личности Гальдера, что, конечно же, не соответствовало действительности. Такое поведение было недостойно как Гальдера, хладнокровного интеллектуала с манерами школьного учителя, так и Гудериана, динамичного человека, способного не только рождать новые идеи, но и реализовывать их.

Проводя этот академический отпуск за решеткой в непривычном для себя бездействии, или, вернее, посвятив себя своего рода уединенной интеллектуальной деятельности, чем не приходилось заниматься с конца двадцатых, Гудериан смог, наконец, обрести успокоение, о котором раньше мечтать не приходилось. Его старший сын, будучи офицером генерального штаба, находившийся в плену в том же лагере, увидел своего отца с другой стороны. Впервые в жизни Гудериан начал играть в бридж и стал заядлым игроком. Кроме того, он с энтузиазмом принялся возделывать огород на территории лагеря. Гейнц-Гюнтер вспоминает те дни с чувством неподдельной радости. В 1948 году и американцы отзывались о его отце как об «очень добром и жизнерадостном человеке… с великолепным чувством юмора», но к тому времени Гудериан наверняка уже знал, что его не выдадут ни полякам, ни какому-либо другому суду. «В конечном счете, – писал он Гретель, – прямая дорога оказалась правильной». В июне 1948 года Гудериану исполнилось шестьдесят лет, и он был последним узником, освобожденным из лагеря в Нейштадте (следует упомянуть, что в течение последних шести месяцев плена его жене позволили жить с ним). Гудерианы решили поселиться в маленьком домике в Швангау. Там он начал работать над мемуарами, основы которых заложил еще в лагере, и одновременно заниматься садоводством с характерным для него энтузиазмом, проявляя удивительные познания в этом деле. Подобно многим пожилым людям, он сажал деревья. Сегодня сад возле дома, купленного позднее в Вюрнбурге, представляет собой лес-в миниатюре.

Однако сражения еще не были закончены. В 1948 году Гудериан узнал, что в одной мюнхенской газете начинают печатать отрывки из книги Шлабрендорфа «Офицеры против Гитлера», уже опубликованной в Швейцарии. В этой книге против Гудериана было выдвинуто обвинение, что тот предал участников заговора 20 июля, чтобы стать начальником генерального штаба. Это обвинение, несомненно, подлежало опровержению. Началась внесудебная борьба, закончившаяся тем, что в некоторых отношениях может быть названо пирровой победой. Тем не менее, документы и показания под присягой, данные Гудерианом и Томале, явились значительным вкладом в историю антигитлеровского сопротивления. Шлабрендорф публично признал свою ошибку на страницах «Мюнхенер Абендцайтунг», заявив: «…обнаружилось много нового материала. По этой причине началась переработка текста книги… Я попросил редактора «Мюнхенер Абендцайтунг» прекратить публикации старого издания». Его письмо появилось под заголовком «Конец легенды». Газета также добавила от себя, что в ходе слушания в суде дела Гальдера выяснилось – о серьезном политическом сопротивлении Гитлеру в стенах генерального штаба не могло быть и речи.

Гудериан так и не предстал перед судом, потому что обвинение не смогло предъявить ему ничего существенного. Остаток жизни он провел в тиши и спокойствии, хотя постоянно переписывался с журналистами со всего мира. Много времени у него отнимали заботы о своих старых боевых товарищах всех рангов. Иногда его фамилия звучала как выстрел в холодной войне между Востоком и Западом. В октябре 1950 года он написал эссе об обороне Европы под названием «Можно ли защитить Западную Европу?» Это эссе появилось в тот момент, когда оборона Запада казалась слабой, и НАТО искало новые средства, чтобы выполнение этой задачи выглядело реальным. Выступление Гудериана наделало переполох. Лондонская «Таймс» писала, что властные нотки голоса из чудовищного прошлого Германии вызвали у людей замешательство. Генерал оценил мощь русских в 175 готовых к бою дивизий и заявил, что их число может быть увеличено до 500. Эти данные словно холодным душем окатили западноевропейцев. В 1951 году по предложению своего издателя Гудериан написал еще одно, сразу не привлекшее внимания широкой публики, эссе «Так не пойдет», в котором без обиняков изложил взгляды, разделявшиеся многими людьми: Германия не может оставаться разделенной, существует опасность, что НАТО, перевооружая немцев, намеревается использовать их в роли главных защитников объединенной Европы от угрозы с Востока. Вглядываясь в будущее, Гудериан добавил страха, предсказав, что, ввязавшись, в войну на Дальнем Востоке, западные державы истощат свои силы в ущерб обороне Европы. В том же году поляки, без сомнения, в политических целях использовали имя Гудериана как символ неприкрытой германской агрессии – заявили США, что Гудериан якобы стоит во главе разведывательной организации, создавшей «так называемую группу Гудериана для заброски в Польшу американских агентов». Однако обвинению недоставало веских доказательств.

Эти перипетии мировой политики, впрочем, не мешали Гудериану заниматься другим, более важным делом. Как в Германии, так и за ее пределами со все более возрастающим интересом ждали выхода в свет книги «Воспоминания солдата», которая встретила радушный прием критики. В США в 1952 году она попала в список бестселлеров. В марте 1954 года Гудериана избрали почетным членом международного общества Марка Твена, а его книга была переведена на десять языков, включая русский, польский и китайский. Через несколько месяцев после ее выхода в свет здоровье Гудериана начало ухудшаться, и 17 мая 1954 года он умер.

Пограничники дали над его могилой прощальный залп. Военные почести не могли быть оказаны, потому что ФРГ тогда еще не имела своей армии. Однако, лежа на смертном одре, Гудериан уже знал, что германские вооруженные силы, которым он отдал всю свою жизнь, вскоре возродятся. Полным ходом шли переговоры о перевооружении Германии. В октябре ее должны были принять в НАТО, и бундесвер – новая армия Германии – становится реальностью.

В том, что новая Германия и бундесвер до сих пор не могут отдать этому человеку должных почестей, состоит трагедия, сопровождающая его даже после смерти. В 60-е годы было решено назвать его именем казармы, однако это решение осталось лишь на бумаге.

Глава 12

ПРОРОК, ТЕХНИК, ГЕНИЙ ИЛИ ЛУЧШИЙ ПОЛКОВОДЕЦ ГЕРМАНИИ?

Вопрос о том, соответствовал ли Гудериан всем требованиям, предъявляемым к военачальнику высшего ранга, остается открытым, потому что он никогда не занимал совершенно независимой командной должности. Следовательно, невозможно полностью оценить его качества на этом уровне по стандартам фельдмаршала лорда Уэйвелла, заявившего, что к ряду выдающихся полководцев, оставивших след в истории, он причисляет тех, кто «…руководил значительными силами самостоятельно в более чем одной кампании и кто показал свои качества как в благоприятных, так и в тяжелых обстоятельствах». Авторитет Уэйвелла в этой области неоспорим – среди военачальников нашего времени он обладает чуть ли не уникальным опытом. Ведь на посту главнокомандующего ему довелось испытать все превратности судьбы во многих кампаниях. Это были дни поражений и побед.

Его уважают также как писателя, обладающего даром глубокого проникновения в суть проблемы полководческого искусства. В этой связи не мешает вспомнить, что Эрвин Роммель в своих кампаниях всегда имел при себе книгу лекций Уэйвелла, хотя Гудериан, похоже, едва ли испытывал необходимость в иностранном наставнике – за исключением, пожалуй, Фуллера. Тем не менее, критерии Уэйвелла вполне применимы при оценке Гудериана как великого полководца, даже если эти критерии требуют адаптации, поскольку, командуя крупными группировками, Гудериан принимал самостоятельные решения лишь по необходимости и при этом обходил противоречащие его намерениям приказы высшего начальства.

Гудериана следует оценивать по его склонности к самостоятельным, неортодоксальным действиям, а не по меркам его более послушных современников, с которыми он так часто вступал в разногласия. Гудериан являл собой редкое сочетание человека, способного неустанно вырабатывать идеи и с неукротимой энергией реализовывать их. Никакой другой полководец Второй мировой войны – и мало кто в истории – смог внести такие глубокие изменения в военное искусство за такое короткое время и вызвать столько споров после своей смерти. И, следовательно, вопросы об этом необычном генерале, требующие ответа, касаются влияния, которое оказала его неортодоксальность (если это можно назвать неортодоксальностью) на события. Ждут ответа и вопросы о здравом смысле и стабильности его характера. Кем был он – пророком или эмпириком, простым техником или гением? Если учесть, что его профессия предполагает строгую дисциплину и стандартное поведение, то можно ли заклеймить Гудериана как инструмент негативной дезинтеграции или же превозносить как предвестника нового типа единоначалия? Создав унифицированные танковые войска в германской армии, не стал ли он причиной раздробления внутри этой же армии? Или же, выковав систему, аналогичную первой попытке создания консолидированных сил обороны, он создал условия, ликвидировавшие бремя долгой, изнурительной войны, подобной той, что закончилась в 1918 году, и сделавшие возможным ведение быстрых кампаний, не приводящих к перенапряжению экономики?

Если брать критерии, по которым Уэйвелл оценивал полководца, существует обилие доказательств, подтверждающих наличие у Гудериана стратегической проницательности. Уверенный удар в тыл всей польской армии у Брест-Литовска в завершающей фазе «Больших маневров» сентября 1939 г. был выполнен с таким талантом, что результаты превзошли все ожидания вышестоящего командования. Гудериан показал, что пятнадцать лет, потраченные на теоретические разработки и их практическое применение на учениях, не пропали зря. Рывок к Каналу после форсирования Мааса в мае 1940 г., а также самоубийственный жест Гудериана – заявление об отставке, последовавшее после того, как ему не позволили реализовать свои намерения, – являются подтверждением, что его концепция механизированной войны имела стратегическое значение, выходившее далеко за рамки военной повседневности. Целые нации склонились перед системой, основанной на элитных принципах, в историческом плане составлявших суть ортодоксии. Захватывающие дух темпы наступления на Смоленск и по Украине летом 1941 года, а также искусное маневрирование скудными резервами, которое привело к выдающейся серии окружений, были еще одним доказательством умения Гудериана чрезвычайно эффективно использовать наличные силы, обходиться тем, что имеется, – пусть даже в конечном счете это привело к тому, что он нажил себе новых могущественных врагов. Примером стратегической компетентности в операциях отступления может служить задержка русских у ворот Варшавы в августе 1944 года – тогда Гудериан блестяще распорядился весьма ограниченными резервами и восстановил фронт после разгрома немцев в Белоруссии и их беспорядочного отступления.

Опять-таки, грамотное тактическое руководство частями и соединениями, в начале каждой кампании уступавшими в численности противнику, и умение скрытно сосредоточить в нужном месте войска, достигнув подавляющего превосходства, ставят Гудериана в один ряд с великими полководцами. Хотя стратегический план прорыва через Арденны в Северную Францию принадлежит Манштейну, именно Гудериан оказал решающее влияние на верховное главнокомандование, заявив, что проход огромной массы механизированных соединений по сложной местности вполне реален (совершенно оригинальная концепция для того времени). Именно благодаря его довоенным разработкам это смог осуществить не только его корпус, но и вся германская армия, ведь он создал уникальные тыловые и коммуникационные системы, позволявшие механизированным войскам действовать автономно до пяти дней и оперативно реагировать на приказы начальства. Без этой отлаженной системы ничего бы не получилось.

Тактика, которую немцы с таким успехом использовали в течение всей Второй мировой войны, была отработана до мелочей в ходе довоенных учений всех уровней. В этой связи Гудериан также удовлетворяет требованиям Уэйвелла. На какой бы уровень – отделение, взвод, рота, батальон или более крупные формирования – не направлял Гудериан свой творческий ум в поисках инноваций и повышения эффективности, везде достигались новые высоты совершенства. Он не только мечтал, изучал и синтезировал, но создавал практические организации, облекал свои идеи в четкую фразеологию, олицетворившую его несокрушимый энтузиазм и чувство практической цели. Он был вездесущ, инструктор и руководитель боевой подготовки слились в нем воедино, в полководца, рационализировавшего новые методы таким образом, что оставалось достаточно времени для решительной борьбы с теми влиятельными людьми, кто либо в действительности, либо в его воображении стоял поперек дороги в будущее. Гудериан обладал удивительной способностью выжимать из войск все самое лучшее, заставлять выкладываться на полную катушку. Он умел требовать и от своего начальства. Ярче всего это проявилось во время наступления по Украине в августе и сентябре 1941 года, когда были опровергнуты утверждения тех, кто говорил, что Гудериан «не дорожит людьми». Штабные офицеры и адъютанты вспоминают о своем генерале с глубочайшим восхищением и любовью, однако это не значит, что они были слепы к его недостаткам. Ведь проблемы Гудериана создавались им самим почти столь же часто, как системой или противником. Его начальники штабов временами не могли за ним уследить и принять к исполнению его приказы, отданные на значительном удалении от штаба. Вальтер Неринг, один из самых способных штабных работников, сказал мне: «Его мысли убегали далеко вперед и иногда приходилось возвращать его назад, и хотя он мыслил очень глубоко, иногда был способен действовать необдуманно». То же самое можно сказать о тактических способностях Роммеля – но не его интеллекте.

А что же солдаты, лица которых загорались воодушевлением в его присутствии? Они знали, что с этим генералом не пропадут. Несмотря на то, что Гудериан порой требовал от них невозможного, они не держали на него зла, считали своим, потому что он действительно сражался на их стороне так, как очень немногие высокие военачальники. Во время войны (возможно, даже больше, чем в мирное время) солдат трогало его искреннее участие, без которого немыслим настоящий полководец. Главным стимулятором его недовольства высшим руководством Германии являлось убеждение, что любимой родиной и солдатами танковых войск повелевает некомпетентность.

Неринг также помогает ответить на другой критерий Уэйвелла, касающийся энергии Гудериана и его способности организовать планирование боя. В германской армии не было недостатка в старших офицерах с высоким интеллектом и напористостью, но даже среди них Гудериан выделялся неугомонностью, изобретательностью и решимостью добиться своего во что бы то ни стало – если не сразу, то в обозримом будущем. Эту целеустремленность подкрепляло здоровье, более крепкое, нежели принято считать. Гудериан не скрывал, что у него слабое сердце, он даже как бы выпячивал это в манере ипохондрика – необычное качество среди военачальников, предпочитавших не распространяться о своих физических недостатках и недомоганиях. Однако не было случая, чтобы плохое состояние здоровья помешало Гудериану завершить выполнение боевой задачи. Каждый физический коллапс происходил почти сразу же после утомительной череды событий или же какого-то чрезвычайного происшествия. И, следует это подчеркнуть, в могилу его свел не дефект сердца. Вот что говорит Неринг о физическом состоянии своего командира и его способности доводить идеи до практической реализации: «Гудериан никогда не показывал признаков усталости, потому что был сильным человеком. Он легко мог заснуть под грохот сражения, и как с командиром с ним работалось легко – просто изумительно, как он мог подбодрить кого-либо, добродушно подшучивая и поддевая с целью заставить вас выложиться полностью». И затем с особенным акцентом: «Гудериан обладал харизмой, и еще какой!»

Однако стратегические и тактические способности, мастерство наставника, сила воли и хорошие физические данные – качества, которые могут быть присущи и командирам менее высокого ранга, в то же время не удовлетворяющие требованиям, предъявляемым к старшим военачальникам. Речь идет о еще одном существенном качестве, вытекающем, пожалуй, из характера централизации, ставшей возможной благодаря великолепно отлаженной системе связи. Большие заслуги принадлежали таким организаторам, как генералы Фелльгибель и Праун. Самое важное здесь качество – умение продуктивно работать с правительством и союзниками.

Что касается отношений с союзниками, здесь у Гудериана было сравнительно немного проблем. В бытность полевым командиром он одерживал победы только силой германского оружия. Ему не пришлось, как Роммелю, испытывать разочарование, пытаясь выторговать уступки у несговорчивых итальянцев, или, как Манштейну, иметь дело с румынами и венграми, воевавшими из-под палки, или, как Дитлю, подталкивать чересчур осторожных финнов. Когда в конце войны Гудериан стал начальником штаба, у Германии почти не осталось союзников, а те, что были, выпали из германской орбиты вскоре после его вступления в должность. Однако имевшиеся данные позволяют сделать вывод, что Гудериан, имея дело с представителями других стран, добивался взаимопонимания в силу врожденного дипломатического такта, ибо был свободен от расовых предрассудков. Достаточно вспомнить, что небольшая доза алкоголя, благодаря которой он не спасовал в ходе бурного совещания у Гитлера в феврале 1945 г., была употреблена на приеме у японского посла.

Однако, когда речь заходит об отношениях с правительством, что в большинстве случаев предполагало отношения с Адольфом Гитлером, сделать положительные выводы гораздо труднее, и причиной тому непредсказуемый и сложный характер диктатора, его двоедушие. И все же между ними, очевидно, существовало определенное взаимопонимание. Гудериан, пожалуй, испытывал к фюреру подобие сочувствия, полагая, что он в те отчаянные дни может выступить в роли спасителя Германии, а также покровительствовать сражающимся танковым войскам. В дни мира Гудериан поддерживал человека, искавшего конфронтаций – о чем, впрочем, Гудериан тогда не догадывался, – и дал ему в руки «острый меч», сделавший возможной короткую войну – единственную войну, которую Германия могла вести успешно. И в то время, как это подогревало честолюбие Гудериана, усиливались позиции Гитлера в борьбе против тех германских генералов, в среде которых не царило согласие по вопросу о темпах и формах реконструкции военной машины. Таким образом, косвенная вина за раскол в рядах сотрудников генерального штаба ложится и на Гудериана, впрочем, помогавшего Гитлеру еще и потому, что испытывал антипатию к генеральному штабу. Усилия некоторых представителей высшего генералитета ослабить позиции Гудериана, предпринимавшиеся как до сентября 1939 года, так и после, занимали ведущее место в борьбе между государственным аппаратом и армией. Плелась очень сложная и разветвленная интрига, отражавшая конфликт эмоций, присущий процессу быстрых институционных изменений. Инстинкты старых, умеренных офицеров германского генерального штаба восстали против динамизма личности, обладавшей даром убеждения и стремившейся к радикальным переменам – вполне естественная реакция

Накануне войны Гудериан находился в гуще всепоглощающей борьбы, и тот факт, что он был в числе последних, кто мог бы учуять зло и угрозу, исходившие от Гитлера, менее всего бросается в глаза. Фатальному убеждению Гудериана, что Гитлера следует спасать от некомпетентности его собственного верховного главнокомандования, способствовали не только искажение Гитлером истинного положения дел, но и антагонизм начальства, их враждебное отношение к нему с 1939 по 1941 гг. Легко критиковать Гудериана за то, что тот упорствовал в своих попытках просветить фюрера, после того как в 1942 году, наконец понял, с кем имеет дело. В этом контексте необходимо учесть, что положение Гитлера не допускало никакой критики в его адрес, и указать, что если в 1943 году и оставалась какая-то надежда на перемены, то ее реализация была возможна лишь путем косвенных действий внутри системы, а не прямыми действиями извне. Провал попытки свержения режима в 1944 г. подтверждает эту точку зрения. Гитлер беззастенчиво эксплуатировал лояльность Гудериана, не давая ничего взамен.

Именно в отношениях с главой государства и правящей элитой, в которую входили некоторые очень талантливые люди, и обнаружились существенные изъяны в характере Гудериана, в определенной степени противоречащие наиболее взыскательным требованиям Уэйвелла. Как и Уэйвеллу, Гудериану не удалось установить удовлетворительные рабочие отношения со своим политическим шефом. Конечно, для Уэйвелла, риск, связанный с этим, был гораздо меньшим: когда он резко, хотя и безуспешно, выступил против Черчилля, то поставил под угрозу лишь собственную карьеру. Гудериан же рисковал своей жизнью и жизнями членов своей семьи. Именно в свете того факта, что оппозиция Гитлеру, особенно в последние дни войны, могла повлечь за собой фатальные последствия и не принести ни малейшей пользы, и следует рассматривать политическую позицию Гудериана, которую он занимал в последние годы.

Гудериан, несомненно, был очень искушен и дальновиден в военных делах, что являлось результатом почти исключительного военного образования. В политике он тоже разбирался прекрасно, что доказывает его поведение в критические моменты карьеры. И все же нельзя утверждать, что Гудериан обладал врожденным политическим нюхом, характерным для таких политически ориентированных военачальников, как, например, фон Шлейхер и фон Рейхенау.

Часто Гудериан не мог уловить признаков приближающихся перемен, не мог, как говорили о фон Рейхенау, «услышать шум растущей травы». Не то чтобы Шлейхер или Рейхенау, помогавшие нацистам укреплять их власть, могли безошибочно читать будущее, но они хотя бы распознавали опасности, таящиеся в нацизме, и принимали меры, пусть даже запоздалые и неадекватные, для их обуздания. Гудериан же, наоборот, доверчиво следовал за официальной линией и делал это слишком долго – не просчитав последствия. Иронично то, что он, сформулировавший радикально эффективные военные планы, был склонен к восприятию радикально пагубных политических идей. Готовность встать на сторону экстремистов в прибалтийских государствах в 1919 году, поддержка нацистской программы в середине 30-х, согласие с гитлеровскими догмами и дипломатическими уловками носят на себе печать поверхностности в понимании политических мотиваций и их значения. Следует, однако, добавить, что Гудериан – всего лишь один из многих в Германии и за ее пределами, кого Гитлеру удалось провести. И хотя у него уже вошло в привычку выступать против взглядов в области военного искусства, противоречащих его собственным, случаи, когда он распознал бы и отверг отвратительную в политическом отношении идею, очень редки.

Было бы ошибочно полагать, что германские офицеры закрывали глаза на то, что происходит за воротами казарм. В генеральном штабе квалифицированные специалисты регулярно выступали с лекциями по важнейшим вопросам. Система рухнула, потому что многие видные интеллектуалы бежали из страны либо пожертвовали своей идейной независимостью и честностью, поменяв их на нацистскую идеологию ради личного выживания. Непредвзятую объективную диссертацию невозможно было написать в то время, когда наиболее талантливые представители всех профессий замолчали или искажали свои взгляды и суждения. Явная слабость диссидентов, проявленная в момент становления нацизма, во многом способствовала скатыванию Германии в пропасть угодливой беспринципности и конформизма. Гудериан, рядовые сотрудники генерального штаба и простой народ оказались беззащитными перед разлагающим влиянием зла, особенно в политическом плане. Они попали в ловушку, типичную для немцев, когда поиски Идеала заводят на ложный путь, а затем начинается поспешное практическое воплощение ложного идеала, и никто не задумывается о последствиях. Широко распространено мнение, что, став в 1944 г. главой отделения Н1 штаба оперативного руководства, Гудериан имел лишь весьма слабые шансы круто изменить политический курс или хотя бы оказать на него какое-то влияние, ведь с 1938 года Гитлер, урезав полномочия военного министра, главнокомандующего сухопутными силами и начальника штаба, стал единовластным диктатором. После войны Гудериан писал: «…более молодые офицеры просто в голову взять не могли, как это их старшие начальники могли безропотно смириться с курсом, который, как теперь эти же начальники утверждают, уже тогда распознали как опасный и даже гибельный. Однако случилось именно это, и случилось в то время, когда еще было можно сопротивляться – в мирное время».

И все же, комментируя быстрое возвышение главного командования вооруженных сил – ОКВ, начавшееся в период перевооружения и продолжавшееся в годы войны, когда ОКВ существовало как бы над громоздкой системой из независимых командований трех видов вооруженных сил, Гудериан в послевоенных документах, похоже, не в полной мере оценил последствия устранения жизненно важного политического противовеса. Он принижает деструктивное значение политической стороны этого процесса и в то же время говорит о преимуществах военного фактора. И когда он стал главой в политическом отношении обесценившейся организации – ОКХ, то оказался в очень неблагоприятных условиях, поскольку был лишен возможности оказывать прямое влияние на главу государства, в чем крайне нуждался. Иронично, но по этой причине ему пришлось втянуться в те самые политические интриги, на которые косо смотрел Сект, да и сам Гудериан в прошлом явно не одобрял. Однако в обреченных на неудачу попытках подчинить своему влиянию правительство и закончить войну до того, как Германия будет оккупирована, о правилах и принципах Секта пришлось забыть. Впрочем, неудача ждала не только Гудериана, но и любого другого реформатора, который выступил бы против окопавшейся нацистской иерархии того времени. Просто не осталось никого, кто обладал достаточным мужеством и влиянием, чтобы убедить Гитлера изменить курс или свергнуть этого умственно деградировавшего демагога и его клику. Разумеется, не возбраняется задать вопрос, а смог ли бы Гудериан организовать успешное сопротивление в 1938 году? Однако размышления на эту тему бесплодны. Чтобы преуспеть там, где потерпели провал Бек, Браухич и Гальдер, и тем самым соответствовать самым жестким критериям Уэйвелла, Гудериан должен был обладать престижем и высоким воинским чином – но это пришло к нему лишь во время войны. К тому времени Гитлер относился к нему, как и к остальным, с «презрительным равнодушием».

Пародия истории, хотя, возможно, это проходящая фаза, заключается в том, что германский народ едва ли осведомлен о достоинствах своих генералов, которых клеветники облили грязью. Существует постоянно подпитываемый страх перед кастой. В 1965 году газета «Ди Цайт» подвергла критике предложение бундесвера присвоить армейским казармам имя Гудериана, заявив, что его личность не может являться символом и что он неподходящий пример, потому что его поведение не всегда было на высоте. Журналисты поспешили возродить старые домыслы о поведении Гудериана летом 1944 года, и хотя они же допускают, что отказ от участия в заговоре ему нельзя ставить в вину, потому что это вопрос совести, здесь явственно проглядывают плохо замаскированные инсинуации насчет предательства Гудериана. Остается загадкой, почему он решил не рассказывать никому (даже сыну) о своей осведомленности о заговоре и молчаливом согласии, о том, что, возражая против убийства как средства достижения политической цели, скорее, выражал отрицательное отношение своего народа к этой идее, чем ее одобрение.

За пределами Германии к Гудериану отнеслись более великодушно. Там его знают, главным образом, как автора книги «Воспоминания солдата», провидца и создателя таких приемов ведения войны, ставших теперь ортодоксальными. Когда бы танки и бронетанковые силы ни одерживали новые победы, обязательно всплывает имя Гудериана. Как его тогда можно классифицировать? Пророк? В строго военном смысле ответ может быть «да», если говорить о том, что он предвидел новые формы боевых действий в будущем. Техник? Конечно, поскольку постарался с самоотдачей, характерной для многих лиц его профессии, воплотить свои понятия в структуры, почти идеально функционировавшие на войне. Гений? Что ж, никак нельзя игнорировать его врожденную способность превращать идеи в действительность через мнения, оказавшие огромное влияние, чувства, дух и методы, как нельзя игнорировать и личность. Его последний начальник штаба, Томале, назвал Гудериана «самым лучшим и ответственным генералом Германии». Однако это суждение заинтересованного человека, а вот мнение беспристрастных людей со стороны, американских офицеров, допрашивавших его после войны в тюремных камерах, чей первоначальный скептицизм в отношении врага перерос в уважение, если не восхищение к этому человеку: «Военной карьеры Гейнца Гудериана самой по себе достаточно, чтобы определить его способности организатора, теоретика и боевого командира». По их мнению, его отличает исключительнейшая интеллектуальная целостность, твердая бескомпромиссная позиция, невозмутимость в трудных обстоятельствах и сплав вежливости и язвительного юмора. Он «человек, который пишет то, что думает, и не меняет своих мнений в угоду своей аудитории». Подобная оценка в совокупности с известной стойкостью этого человека более чем удовлетворяет требованию Уэйвелла, гласящему, что полководец «…должен иметь характер… должен знать, чего хочет, и обладать мужеством и решительностью, чтобы добиться своего. Он должен знать людей, все, из чего складывается его профессия, и, что важнее всего, должен обладать тем, что мы называем боевым духом, волей к победе».

Однако что можно сказать в конечном счете о человеке, не чуждом состраданиям, который писал своей жене нежные письма и жалел Гитлера, человека, лишенного «…дружбы с прекрасными людьми, чистой любви к жене, привязанности к собственным, детям»? Гудериан дарил другим тепло и умел радоваться жизни, и это отличает его от других великих полководцев. Отдав всего себя своему призванию, он честно исполнял свой долг в самых опасных и сложных ситуациях.