Современные социологические теории

Между Райтом и мной не было отчуждения. Мы были отчужденными поначалу. Действительно, на поминальных службах или встрече, организованной в Колумбийском университете после его смерти, я, похоже, был единственным, кто не мог сказать: «Я был его другом, но мы несколько отдалились». Все было скорее наоборот (цит. no: Horowitz, 1983, р. 83).

Миллз был чужаком и знал об атом: «Я чужеземец, и не только географически, но по своей сути, и это навсегда» (Horowitz, 1983, р. 84). В работе «Социологическое воображение» Миллз (Mills, 1959)бросил вызов не только социологическому авторитету своего времени, Талкотту Парсонсу, но и авторитету в методологии Полу Лазарсфельду, также бывшему его коллегой по Колумбийскому университету.

Миллз не ладил не только с людьми; он был не в лучших отношениях с американским обществом в целом и критиковал его по разным позициям. Но, возможно, самым показательным был визит Миллза в Советский Союз, когда его чествовали как крупного критика американского общества, а он воспользовался случаем атаковать советскую цензуру и провозгласил тост за одного из виднейших советских деятелей ранних лет, пострадавшего от чисток и убитого сталинистами: «За день, когда полное собрание сочинений Льва Троцкого будет опубликовано в Советском Союзе!» (Tilman, 1984, р. 8).

Ч. Райт Миллз умер в Найэке, штат Нью-Йорк, 20 марта 1962 г.

ке «замаскировать» основные разногласия между этими двумя теоретическими альтернативами (A. Frank, 1966/1974).

Самой большая проблема теории конфликта заключалась в ее оторванности от теории Маркса, на идеи которой она могла бы опереться. Ведь марксистская теория была создана и развивалась вне социологии и могла бы предоставить ту базу,

на которой следовало развивать сложную социологическую теорию конфликта. Исключение составила работа Ральфа Дарендорфа (род. 1929).

Дарендорф — европейский ученый, хорошо знакомый с теорией Маркса. Он пытался представить свою теорию конфликта в марксистских традициях. В конечном счете его теория конфликта выглядела скорее как зеркальное отражение структурного функционализма, чем как марксистская теория конфликта. Главная работа Дарендорфа «Класс и классовый конфликт в индустриальном обществе» (Dahrendorf, 1959) наиболее влиятельное произведение по теории конфликта, однако это стало возможно только благодаря тому, что она воспринималась скорее как работа по структурному функционализму, что было приемлемо для социологов лидирующего направления. Это означает, что Дарендорф действовал на том же самом уровне анализа, что и структурные функционалисты (структуры и институты) и рассматривал те же самые вопросы. (Другими словами, структурный функционализм и теория конфликта предстают частями одной и той же парадигмы; см. Приложение.) Дарендорф признавал, что хотя аспекты социальной системы могут соответствовать друг другу достаточно четко, между ними также может существовать серьезный конфликт и напряжение.

В конце концов, теорию конфликта следует рассматривать не более как переходный период в истории социологической теории. Она потерпела крах, так как прошла недостаточный путь в направлении марксистской теории. Американская социология в 1950-1960-х гг. была не готова принять вполне сформировавшийся марксистский подход. Но теория конфликта помогла наметить пути к принятию данного подхода в конце 1960-х гг.

Нам следует отметить вклад в теорию конфликта Рэндалла Коллинза (Collins, 1975, 1990, 1993). С одной стороны, изыскания Коллинза имели те же самые недостатки, что и другие работы в традициях теории конфликта: с точки зрения марксистской теории, им не хватает научности. С другой стороны, Коллинз определил еще одну слабую сторону теории конфликта и предпринял попытку преодолеть ее. Проблема заключается в том, что теория конфликта главным образом сосредоточивается на социальных структурах, действующих лицах, а также их мыслях и действиях говорится мало или же вообще ничего. Коллинз, придерживавшийся феноменологическо-этнометодологических традиций, пытался развить теорию конфликта в этом направлении.

Возникновение теории обмена

Другая важная теоретическая разработка — возникновение теории обмена. Главной фигурой в ее развитии признан Джордж Хоманс, социолог, творчества которого мы касались ранее, когда рассматривали психологический бихевиоризм Б. Ф. Скиннера. Бихевиоризм Скиннера — основа как социологической теории обмена, так и теории обмена Хоманса.

Неудовлетворенный дедуктивной стратегией Парсонса в отношении развития теории, Хоманс вел поиски реальной альтернативы, чтобы трактовать социологическую теорию индуктивно. Кроме того, Хоманс хотел остаться вдалеке от культурного и структурного средоточий парсоновской теории и вместо этого сделать акцент

на людях и их поведении. В связи с этим Хоманс обратился к работе своего коллеги по Гарварду, Б. Ф. Скиннеру. Сначала Хоманс не понимал, как утверждение Скиннера, объясняющее поведение голубей, может быть использовано для понимания социального поведения. Но, по мере того как Хоманс все глубже изучал данные социологического исследования малых групп и антропологического исследования первобытных обществ, он начал замечать, что бихевиоризм Скиннера вполне применим и представляет собой теоретическую альтернативу структурному функционализму в стиле Парсонса. Осознание этого привело к написанию в 1958 г. статьи, озаглавленной «Социальное поведение как обмен», а в 1961 г. полномасштабному изложению теоретических позиций Хоманса в книге «Социальное поведение: его элементарные формы». Эти произведения представили теорию обмена как важную перспективу в социологии. С тех пор теория обмена привлекала внимание многих, отзывающихся о ней как позитивно, так и негативно.

Точка зрения Хоманса заключается в том, что суть социологии лежит в изучении индивидуального поведения и взаимодействия. Ученого мало интересовало сознание или различные виды крупномасштабных структур и институтов, которых касались большинство социологов. Его основной интерес затрагивал, скорее, модели подкрепления, историю вознаграждений и последствий, которые заставляют людей делать то, что они делают. Так, Хоманс утверждал, что люди продолжают действовать подобным образом, если их поступки в прошлом были вознаграждены. И наоборот, они воздерживаются от действий, которые в прошлом имели негативные последствия. Для того чтобы объяснить поведение, мы должны прежде всего узнать историю вознаграждений и наказаний индивида. Таким образом, в центре внимания социологии должно быть не сознание и не социальные структуры и институты, а модели подкрепления.

Как следует из названия, теория обмена занимается не только индивидуальным поведением, но также взаимодействием между людьми, включая обмен вознаграждениями и издержки. Предпосылка заключается в том, что взаимодействия, вероятно, продолжаются, когда есть обмен вознаграждениями. И наоборот, взаимодействия, обошедшиеся слишком дорого для одной или обеих сторон, вряд ли будут продолжены.

Другим основным утверждением в теории обмена стала книга Питера Блау «Обмен и власть в социальной жизни», опубликованная в 1964 г. Блау, в целом, следовал идеям Хоманса, но его точка зрения имела одно важное отличие. Если Хоманс довольствовался рассмотрением, главным образом, элементарных форм социального поведения, то Блау хотел дополнить это обменом на структурном и культурном уровнях, начиная с обменов между индивидами и далее переходя к более крупным структурам, которые возникали на основе обмена. Блау останавливался на изучении обмена, происходящем между крупномасштабными структурами. Такой подход полностью отличается от теории обмена, представленной Хомансом. В некотором смысле, он представляет собой возврат к теоретизированию в стиле Парсонса, что Хоманс считал нежелательным. Тем не менее попытка иметь дело как с мелко, так и с крупномасштабным обменом интегрированным способом оказались важным теоретическим шагом.

Хотя его затмили на многие годы Хоманс и Блау, Ричард Эмерсон (Emerson,

появился в качестве центральной фигуры в теории обмена (Соос and Whit- meyer, готовится к изданию; Molm and Cooc, 1995). В частности, он известен благодаря своей попытке разработать более интегрированный микро-макроподход к теории обмена. Теория обмена в настоящее время — важная составная часть социологической теории и продолжает привлекать новых приверженцев и осваивать новые направления (Cook, O'Brien, and Kollock, 1990; Szmatka and Mazur, 1996; CM. также дальше).

Драматургический анализ: творчество Ирвинга Гофмана

Об Ирвинге Гофмане (1922-1982) часто говорят как о последнем крупном мыслителе, который стоял у истоков Чикагской школы (Travers, 1992; Tseelon, 1992); Фаин и Мэннинг считают его, бесспорно, самым влиятельным социологом Америки XX в. Он получил степень доктора философии в Чикаго в 1953 г., спустя год после отъезда Герберта Блумера (который был учителем Гофмана) из Чикаго в Беркли. Вскоре после этого Гофман последовал за Блумером, где вместе с ним разрабатывал центральные положения символического интеракционизма. Однако ситуация, которая складывалась в Беркли, была далека от той атмосферы, которая царила в Чикаго. Тот период, когда Блумер славился как организатор, миновал, а Гофману не удалось собрать вокруг себя группу аспирантов. После 1952 г. символический интеракционизм стал приходить в упадок, хотя и оставался выдающейся социологической теорией.

Несмотря на закат символического интеракционизма, Гофман прочно занял особое место в современной социологической теории (Manning,1992). В период с 1950-х по 1970-е гг. Гофман издал серию книг и очерков, которые дали жизнь драматургическому анализу как варианту символического интеракционизма. Хотя Гофман позднее изменил свои взгляды, он наиболее известен как автор драматургической теории.

Знаменитая работа «Представление себя другим в повседневной жизни», в которой излагается драматургическая теория Гофмана, была опубликована в 1959 г. Гофман видел много общего между театральными представлениями и своего рода «актами», которые мы все совершаем в своей повседневной жизни и, соответственно, взаимодействиях. Взаимодействия, поддерживаемые социальным исполнением, изображены как очень хрупкие. Плохое исполнение или провал рассматриваются как большая угроза социальному взаимодействию, аналогично театральному представлению.

Гофман зашел довольно далеко, проводя аналогию между сценой и социальным взаимодействием. Во всяком социальном взаимодействии есть передний план, который соответствует авансцене в театральном представлении. Считается, что для действующих лиц как на сцене, так и в общественной жизни имеют значение внешний вид, костюмы и используемый реквизит. Кроме того, у тех и других есть задний план, место, куда действующие лица могут удалиться, чтобы приготовиться к исполнению. В глубине сцены или за кулисами, выражаясь театральными терминами, исполнители могут сбросить маски и быть самими собой.

Драматургический анализ четко согласуется со своими символико-интеракционными корнями. Центральное место в процессе анализа отводится действующему лицу, действию и взаимодействию. Работая на той же самой арене, на которой когда-то возник традиционный символический интеракционизм, Гофман нашел блестящую метафору на примере театра, и таким образом смог пролить новый свет на мелкомасштабные социальные процессы (Manning, 1991, 1992).

Сегодня труды Гофмана читаются многими и пользуются признанием благодаря оригинальности и проницательности автора (R. Collins, 1986b; Ditton, 1980). Существует и несколько критических отзывов о его творчестве. Во-первых, некоторые считают, что Гофман интересовался, скорее, эзотерическими темами, чем по-настоящему существенными аспектами социальной жизни. Во-вторых, он был микротеоретиком в эру, когда великие награды ушли к создателям макротеорий. Как говорит Рэндалл Коллинз: «Чем больше мы смотрим на эту [Гофмана] работу... тем больше он видится как ведущая фигура в микросоциологии в наше время» (1981с, р. 6). В-третьих, немногие были способны подвести теоретическую базу под его идеи. В самом деле, некоторые полагали, что творчество Гофмана невозможно брать за основу. Его можно рассматривать как не более чем серию идиосинкратических вспышек блестящей проницательности. Наконец, мало теоретических работ было выполнено другими в драматургических традициях (исключения составляют Lyman and Scott [1970]).

Единственной сферой, где творчество Гофмана оказалось весьма полезным, стало эмпирическое исследование, применившее его драматургический подход (Meyrowitz, 1995; Shirazi-Mahajan, 1995; Sijuwade, 1995).

Развитие социологии повседневности

1960-е и 1970-е гг. стали свидетелями бума (Ritzer, 1975a, 1975b) вокруг нескольких теоретических изысканий, которые можно объединить под общим понятием социологии повседневности (J. Douglas, 1980; Weigcrt, 1981).

Феноменологическая социология и работа Альфреда Шюца (1899-1959)

Философия феноменологии, в центре внимания которой находится сознание, имеет долгую историю. Попытку разработать социологический вариант феноменологии можно проследить на примере «Феноменологии социального мира» Альфреда Шюца, вышедшей в 1932 г. в Германии. До 1967 г. она не переводилась на английский язык, в результате чего только недавно произвела сильный эффект на американскую социологическую теорию. Шюц прибыл в Соединенные Штаты в 1939 г., спасаясь бегством от нацистов, занявших Австрию. Вскоре он получил место в Новой Школе социальных исследований (New School for Social Research) в Нью-Йорке и смог работать над развитием феноменологической, а позднее и эт- нометодологической социологии в Соединенных Штатах.

Шюц опирался на феноменологическую философию Эдмунда Гуссерля, которая была нацелена внутрь, на понимание трансцендентального эго и которая направляла его вовне, к рассмотрению интерсубъективности (Rogers, готовится

к изданию). Шюца главным образом интересовал способ, которым люди постигают сознание других, в то время как живут в пределах своего собственного потока сознания. Шюц также использовал понятие интерсубъективности в более широком смысле, чтобы обозначить отношение с социальным миром, особенно социальной природой знаний.

Многие из трудов Шюца акцентируют внимание на аспекте социальной жизни, называемой жизненный мир или мир повседневности. Это интерсубъективный мир, в котором люди выступают, с одной стороны, в качестве созидателей социальной реальности, а с другой стороны, сдерживаются ранее образовавшимися социальными и культурными структурами, созданными их предками. Несмотря на то что многое в жизненном мире разделяется многими людьми, существуют также частные (биографически определенные) аспекты этого мира. Внутри понятия «жизненный мир» Шюц различал интимные отношения лицом к лицу («мы-отношения») и сдержанные безличные отношения («они-отношения»). Хотя межличностные отношения имеют большое значение в жизненном мире, для социологов гораздо проще исследовать с научной точки зрения отношения более безличного характера. Со временем Шюц перестал интересоваться проблемами сознания и обратился к интерсубъективному жизненному миру, однако он выдвигал предположения о сознании, в частности, в своих размышлениях о значении и людских мотивах.

Шюц интересовался диалектическими отношениями способа, посредством которого люди строят социальную реальность, и жестокостью социальной и культурной действительности, которую они наследуют от своих предшественников в социальном мире.

Середина 1960-х гг. стала критическим периодом в развитии феноменологической социологии. Этот период был ознаменован выходом в свет перевода основного произведения Альфреда Щюца и публикацией собрания его очерков. В то же время Питер Бергер и Томас Лукманн совместно работали над книгой «Социальное конструирование реальности» (Berger and Luckmann, 1967), которая стала одной ив самых читаемых теоретических работ того времени. Она внесла по крайней мере два важных вклада. Во-первых, в этой книге были представлены идеи Шюца в доступной широкой американской аудитории манере. Во-вторых, в ней представлена попытка объединить взгляды Шюца с точкой зрения основного направления социологии.

Этнометодология

Несмотря на существенные различия этнометодологию и феноменологию нередко приравнивают друг к другу (Langsdorf, 1995). Данный факт отчасти можно объяснить тем, что создатель теоретического направления Гарольд Гарфинкель был студентом Альфреда Шюца в Новой школе. Интересно, что Гарфинкель прежде учился у Толкотта Парсонса, и именно объединение идей Парсонса и Шюца способствовало тому, что этнометодология оформилась в самостоятельное направление социологии.

Гилберт (Hilbert, 1992) недавно пролил свет на источники идей Гарфинкеля и основы этнометодологии в целом. Несмотря на то что Гарфинкель был студентом

Парсонса, он отвергал структурно-фукциональные взгляды последнего и лишь постепенно пришел к тем классическим социологическим идеям, которые отражены в трудах Дюркгейма и Вебера (Hilbert, 1992). В частности, соглашаясь с основными идеями Парсонса, например, важностью нормативных предписаний и совместных соглашений, Гарфинкель отклонял главную его предпосылку, которая гласит: нормативный порядок независим от поведенческого порядка и влияет (посредством социализации) на соблюдение правил поведения. Вместо теоретических абстракций Парсонса в центре внимания Гарфинкеля находились эмпирические исследования повседневного мира. Таким образом, Гарфинкель продолжал заниматься парсонианскими проблемами порядка и общества не в теории, а «детально их прорабатывая применительно к действительной ситуации... чтобы эти проблемы разрешить» (Button, 1991, р. 6-7). В своих исследованиях Гарфинкель открыл разнообразие социологических принципов, согласующихся с работами Дюркгейма и Вебера. Во-первых, он обнаружил, что социальный мир не овеществлен. Это не соответствует тенденции Парсонса овеществлять культурные (и социальные) системы, зато перекликается с отказом Вебера материализовать социальную структуру и тенденцией Дюркгейма исследовать, не овеществляя, внешние и принудительные социальные факторы. Во-вторых, обязательное для Гарфинкеля эмпирическое исследование противоречит стремлению Парсонса создать научную теорию и более соответствует склонности Вебера и Дюркгейма к эмпиризму.

Получив в 1952 г. в Гарварде степень доктора философии, Гарфинкель обосновался в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (Heritage, 1984; Rawls готовится к изданию). Именно там Гарфинкель вместе со своими аспирантами разработал этнометодологию. С годами из его окружения вышел ряд крупных этнометодологов. Если мы посмотрим, где в первую очередь развивалась этнометодология, то увидим, что она явилась первым характерным детищем социологической мысли Западного побережья и долгое время занимала там центральные позиции. Сегодня этнометодологов можно встретить и на остальной территории Соединенных Штатов, а также в других уголках мира, особенно в Великобритании.

К этнометодологии широкое общественное признание стало приходить с публикацией в 1967 г. «Исследований в этнометодологии» Гарфинкеля. Хотя книга была написана сложным и непонятным языком, она вызвала большой интерес. Тот факт, что книга вышла одновременно с «Феноменологией социального мира» Шюца, а также с «Социальным конструированием реальности» Бергера и Лукман- на, казалось, указывал, на то, что социология повседневности достигла пика своего развития.

В своей основе этнометодология представляет собой исследование «структуры разумного знания и серии операций и соображений [методов], посредством которых обычные члены общества понимают смысл этого знания, получают к нему доступ и действуют по обстоятельствам, в которых находятся» (Heritage, 1984, р. 4). С большой натяжкой можно сказать, что писатели этого течения работают в направлении исследования повседневной жизни. В то время как социологи-феноменологи стремились сосредоточиться на том, что люди думают, этнометодологов в большей степени интересовало то, что люди делают. Таким образом, этномето-

дологи уделили много внимания подробному исследованию разговоров. Подобные мирские интересы были совершенно противоположны увлечениям многих социологов основного направления такими абстракциями, как бюрократия, капитализм, разделение труда и социальная система. Этнометодологов, возможно, интересовал способ, посредством которого эти структуры воссоздаются в повседневной жизни; сами по себе подобные структуры как феномены их не интересовали.

Этнометодология носит эмпирический характер. Этнометодологи, главным образом, склонны теоретизировать о социальном мире, предпочитая изучать его на месте. Это ставит под сомнение правомерность включения этнометодологии в данную книгу. Как говорит Баттон, «Этнометодология... никогда не была вовлечена в дело теоретизирования» или «Мысль, что Этнометодология есть теория... привела бы в недоумение многих этнометодологов» (1991, р. 4, 9). Но Этнометодология рассматривается в этой книге, по крайней мере, по двум причинам. Во- первых, основной предпосылкой ее возникновения была враждебная критика разных аспектов социальной теории, и из этих нападок мы многое узнаем об этнометодологии (и традиционной теории). Во-вторых, открытия этнометодологических исследований используются для создания теорий повседневной жизни (как мы увидим на примере творчества Энтони Гидденса).

По-видимому, существовало что-то, связанное с этнометодологией, что пугало социологов основного направления, все еще находящихся во власти дисциплины. Фактически, как феноменология, так и, что еще важнее, Этнометодология, были предметами несколько жестоких нападок со стороны социологов основного направления. Вот два примера. Первый взят из рецензии Джеймса Коулмена на «Исследования в этнометодологии» Гарфинкеля:

Гарфинкелю совершенно не удалось проникнуть в суть данного подхода... Возможно, программа была бы более успешной в руках кого-то более проницательного, но в

данном случае она оказалось на редкость неэффективнойЭта глава — еще одно

большое бедствие, в котором сочетается холодный расчет специалистов, вызывающих восхищение своими математическими познаниями, технический сумбур и заблуждения, характеризующие впечатлительного клинициста, а также отсутствие проницательности и технической компетенции способного творчески мыслить и хорошо подготовленного социолога.

Опять же, Гарфинкель хорошо разрабатывает вопросы, которые настолько банальны, что могли бы показаться пошлыми, если бы были сформулированы на простом английском. Поскольку это так, то коэффициент отношения времени чтения ко времени, необходимому для передачи информации, очень высок, так что в процессе чтения тривиальности не замечаешь (Coleman, 1968, р. 126-130)

Второй пример — президентское обращение Льюиса Коузера к Американской Социологической Ассоциации, сделанное в 1975 г.. Коузер находил в этнометодологии мало положительных качеств и подвергал ее жесткой критике, по большому счету очерняя и наклеивая ярлыки «банальной», «массового бегства от действительности», «оргии субъективизма» и «потакающего своим желаниям предприятия». Горечь этих и других нападок может быть показателем того, в какой степени эти нападки представляли угрозу положению дел в социологии.

Сегодня этнометодология преодолела важный этап ранней оппозиции и в значительной степени стала признанным компонентом социологической теории. Например, в настоящее время привычно встречать работы социологов на страницах главных журналов основного направления социологии, таких как «Американское социологическое обозрение» (например, Greatbatch and Dingwall, 1997). Однако это признание далеко не полное, как шутливо заметил Поллнер (Pollner, 1991, р. 370): немногие социологи хотят, чтобы их дети сочетались браком с эт- нометодологом, а тем более были этнометодологами сами, и поэтому редко обращаются к ним. Тем не менее, дисциплина признает и начинает воплощать вклады того, к чему когда-то относилась как к отвергнутому. Другие этнометодологи жалуются на то, что их направление искажено, доведено до абсурда и неправильно понято (Button, 1991).

Последние несколько страниц этой книги были посвящены некоторым микротеориям: теории обмена, феноменологической теории и этнометодологии. Хотя в последних двух теориях разделяется мнение о вдумчивом и творческом действующем лице, подобный взгляд не поддерживается сторонниками теории обмена. Тем не менее все три теории изначально имеют микроориентацию на исполнителей, их действия и поведение. В 1970-х гг. подобные теории упрочились в социологии и были готовы заменить более макроориентированные теории (такие, как структурный функционализм, теория конфликта, неомарксистские теории) в качестве доминантных теорий в социологии (Knorr-Cetina, 1981a; Ritzer, 1985).

Расцвет и упадок (?) марксистской социологии

В конце 1960-х гг. марксистская теория наконец начала «вторжение» в американскую социологическую теорию (Cerullo, 1994; Jay, 1984). На это есть ряд причин. Во-первых, господствующая теория (структурный функционализм) подвергалась враждебной критике по ряду позиций, включая излишнюю консервативность. Во- вторых, радикальная социология Миллза и теория Конфликта, хотя и не представляли собой сложное марксистское учение, заложили основу американской теории в рамках марксистской традиции. В-третьих, 1960-е гг. стали эрой негритянских протестов, пробуждением женского и студенческого движений, а также движения против войны во Вьетнаме. Многих из молодых социологов, обучавшихся в этой атмосфере, привлекли радикальные идеи. Сначала данный интерес проявлялся в том, что тогда называлось «радикальной социологией» (Colfax.and Roach, 1971). Радикальная социология была полезной, поскольку она работала, но подобно творчеству Миллза, она была довольно неубедительной в том, что касалось деталей марксистской теории.

Трудно выбрать какое-либо одно произведение, ставшее существенным для развития марксистской теории в Америке, но «Социология Маркса» Генри Лефев- ра (Lefevr, 1968) на самом деле сыграла важную роль. Ее важность заключалась в основном аргументе, который гласил, что Маркс хотя не был социологом, все же в своих работах затрагивал многие социологические проблемы. Возрастающее число социологов обращались как к работам самого Маркса, так и многих марксистов за идеями, которые могли бы способствовать развитию марксистской со-

циологии. На первых порах это означало, что американские теоретики, наконец, всерьез занялись чтением Маркса, в дальнейшем американские социологи отметили важность многих положений марксистского учения.

Американских теоретиков больше, чем кого-либо другого, привлекала деятельность критической школы, в частности из-за того, что она объединяла теории Маркса и Вебера. Многие произведения были переведены на английский, а некоторые ученые написали книги о критической школе (например, Jay, 1973; Kellner, 1993).

Вместе с тем рост интереса явился институциональной поддержкой для подобного направления. Несколько журналистов уделили значительное внимание марксистской социологической теории, включая «Теорию и общество», «Телос», «Марксистские исследования». Секция марксистской социологии была создана в Американской Социологической Ассоциации в 1977 г. Не только первое поколение теоретиков-критиков стало хорошо известно в Америке, но также получили широкое признание мыслители второго поколения, особенно Юрген Хабермас.

Развитие важных положений американской социологии, сделанных с марксистской точки зрения, имело огромное значение. Так одна группа социологов занималась исторической социологией в соответствии с марксистскими воззрениями (например, Skocpol, 1979; Wallerstein, 1974, 1980, 1989). Другая же группа анализировала экономическую сферу с точки зрения социологии (например, Baran and Sweezy, 1966; Braverman, 1974; Burawoy, 1979). Во многом увлечение традиционной эмпирической социологией диктуется здравым смыслом, заключенным в марксистской теории (например, Kohn,1976).

Однако с распадом Советского Союза и крахом марксистского строя в мире в 1990-х гг. марксистская теория переживала тяжелые времена. Некоторые остались неперестроившимися марксистами; другие создали видоизмененные версии марксистской теории (см. ниже обсуждение пост-марксистов; также существует журнал, называемый «Переосмысление марксизма»). Иные пришли к заключению, что марксистскую теорию следует оставить. Выразителем последней точки зрения стал Рональд Аронсон со своей книгой «После марксизма» (1995). В самом начале книги рассказывается такая история: «Марксизм закончен, и мы теперь сами по себе» (Aronson, 1995, р. 1). И это мы слышим от признанного марксиста! Несмотря на допущение Аронсона, что некоторые продолжат работать с марксистской теорией, он предостерегает, что их деятельность не станет частью более крупного марксистского проекта социальных преобразований. Это значит, что марксистская теория больше не связана, как хотел Маркс, с планом, нацеленным на изменение базиса общества; это теория без практики. Бывшие марксисты сами по себе в том смысле, что не могут больше полагаться на марксистский план, а скорее должны бороться с современным обществом своими «собственными силами и энергией» (Aronson, 1995, р. 4).

Аронсон входит в число наиболее радикальных критиков марксизма, принадлежащих к марксистскому лагерю. Другие признают трудности, но пытаются разными способами адаптировать некоторые варианты марксистской теории к современной действительности (Brugger, 1995; Kellner, 1995). Тем не менее более

крупные социальные изменения поставили под серьезное сомнение теоретиков- марксистов, которые отчаянно пытаются приспособиться к этим изменениям различными способами. Что бы ни говорилось, «дни славы» марксистской социальной теории миновали. Общественные теоретики-марксисты различных типов выживут, но они не достигнут статуса и силы своих предшественников в недавней истории социологии.

Вызов со стороны феминистской теории

Начиная с конца 1970-х гг., как раз в тот момент, когда марксистская социология получила признание со стороны американских социологов, новое теоретическое направление, возникшее за рамками социологии, бросило вызов упрочившимся социологическим теориям и даже самой теории Маркса. Это более поздний вид радикальной социологической мысли — современная феминистская теория, которая расширила свои рамки, стала более сложной и повлияла на социологию в XX в. Развитие современной феминистской теории основано на новом подъеме активности женщин в борьбе за полное гражданское равенство — так называемая «вторая» волна женского движения, начавшегося в 1960-е гг (Первый этап, или волна мобилизации, относится к первым годам столетия и последнему десятилетию; он достиг высшей точки своего развития в 1920, когда женщины добились права принимать участие в голосовании.)

Возникновению новой волны феминистской активности способствовали три фактора: общая атмосфера критического мышления, которым характеризовался тот период; сексизм, проявляемый либералами и радикалами-мужчинами по отношению к стремлению женщин принимать активное участие в движении за гражданские права, в антивоенных и студенческих выступлениях и приводивший лидеров женских движений в ярость (Densimore, 1973; Evans, 1980; Shreve, 1989; Snitov, Stansell, and Thompson, 1983); а также предвзятость и дискриминация, которые женщины постоянно испытывали при найме на работу и получении высшего образования (Bookman and Morgen, 1988; Caplan, 1993; Garland, 1988; MacKinnon, 1979). По этим причинам, в особенности последней, женское движение продолжало существовать и в 1990-х, несмотря на то что многие другие движения 1960-х гг. угасли. Более того, все эти годы политическая активность женщин и во имя женщин стала международным феноменом, который охватил представительниц прекрасного пола многих обществ и живущих в наиболее стратификационных поселениях Северной Америки. Творчество феминистов сейчас переживает свою «третью волну», благодаря произведениям женщин, которым предстоит большую часть сознательной жизни провести в XXI в. (С. Baily, 1997; Огг, 1997).

Главная черта данного международного женского движения — появление новой литературы, посвященной женщинам, что делает открытыми все до сих пор скрытые аспекты женской жизни и переживаний. Эта литература, которую называют исследованиями женщин или новой наукой о женщинах, представлена творчеством писателей из разных стран и различных областей знаний, рожденным как в стенах, так и за пределами университетов, и адресованным как широкой обще-

ственности, так и специфически академической аудитории. Одним из самых ярких примеров последних лет, подтверждающих, что интеллектуальная деятельность активно продолжается, служит тот факт, что феминисты впервые подвергли многосторонней критике ту систему, в которой женщины занимают подчиненное положение, благодаря чему стала очевидной сложность этой системы.

Феминистская теория — теоретическая «нить», проходящая сквозь литературу подобного рода: иногда она прослеживается в произведениях на такие самостоятельные проблемы, как работа (Daniels, 1988; Devault, 1991; Hochschild,

1997; Kanter, 1977; Pierce, 1995; Rollins, 1985) или изнасилование (Sanday,

1996; Scully, 1990), или поп-культура (McCaughey, 1997; Radway, 1984); иногда феминистская теория четко представлена и занимает центральное мес то, как, например, в анализах материнства Адрианны Рич (Rich, 1976), Ненси Чодороу (Chodorow, 1978) и Джессики Бенджамин (Benjamin, 1988); и все в боль шей степени становится единственной, четкой темой ряда произведений. Опре деленные утверждения этих, опубликованных недавно в большом количестве ра бот исключительно теоретического содержания, признаны особенно выдающимися в социологии, потому что они направляются в данную область знаний людьми, хорошо сведущими в социологической теории (Chafetz, 1984; P.Collins, 1990, 1998; LengermannandNiebrugge-Brantley, 1990; Lengermann and Niebrugge, 1995; D. Smith, 1979, 1987, 1990a, 1990b, 1992, 1993; Stacey and Thorn, 1985; Wallace, 1989). В число журналов, представивших феминистскую теорию вниманию соци ологов, входят «Знаки», «Исследования феминизма», «Социологическое исследова ние» и «Тендер и общество», так как этим занимается профессиональная ассоциа ция «Социологи за положение женщин в обществе» (Sociologists for Woman in Society, SWS) и Национальная ассоциация изучения женщин (National Women's Studies Assotiation, NWSA).

Феминистская теория смотрит на мир глазами женщин — ранее не признаваемого и не замечаемого меньшинства. Ее цель — открытие важных, но непризнанных методов, благодаря которым деятельность женщин (находящихся в подчиненном положении по половому признаку и подвергающихся разнообразным воздействиям других стратификационных категорий, таких как класс, раса, возраст, вынужденная гетеросексуальность и геосоциальное неравенство) помогает создавать наш мир. Эта точка зрения коренным образом меняет наше понимание социальной жизни. На этом основании феминисты-теоретики бросили вызов социологической теории.

Те, кто бросает этот вызов, доказывают, что социологи упорно отказывались включать положения нового учения о женщинах в свое понимание социального мира в рамках дисциплины. Напротив, социологи-феминисты были изолированы от основного направления социологии, а исчерпывающая феминистская теория социальной организации сводилась к единственной исследовательской переменной — полу, и простому социально-ролевому образцу — тендеру (Alway, 1995; Laslett and Thome, 1992; Lemert, 1992b; D. Smith, 1990b; Stacey and Thome, 1985, 1996; R. Wallace, 1989; Yetman, 1987). Сначала эти обвинения кажутся обоснован-

• ными. Причины, по которым феминистская теория несколько обособлена от социологии, возможно, кроются в глубоких антиженских, антифеминистских предрассудках и сомнении насчет научной достоверности этой теории, тесно связанной с политической активностью. Также полному принятию феминистской теории метает тот факт, что для социологической теории и практики смысл первой представляется глубоко радикальным, что заставляет относиться к ней с осторожностью. Кроме того, эти феминистские произведения сейчас составляют критическую массу в социологии. Они предлагают существующую парадигму для изучения социальной жизни. А те, чей опыт и восприятие делают их восприимчивой аудиторией для этой теории — женщины вообще, а также женщины и мужчины, находящиеся под влиянием феминизма в частности, теперь, возможно, составляют численное большинство в социологическом сообществе. По всем этим причинам феминистская теория все более проникает в дисциплину, занимая все ее подразделения, влияя на многие из ее давно упрочившихся теорий, как макро, так и микро, и взаимодействуя с новыми постструктуралистскими и постмодернистскими разработками, описываемыми ниже.

Структурализм и постструктурализм

Событием, имеющим отношение к данному вопросу, которое мы уже немного затронули выше, явилсяся рост интереса к структурализму (Lemert, 1990). Обычно наблюдавшийся во Франции (и часто называвшийся французским структурализмом [Clark and Clark, 1982; Kurzweil, 1980]) структурализм в настоящее время стал международным феноменом. Несмотря на то, что его истоки лежат вне социологии, структурализм проложил себе путь в социологию. Проблема состоит в том, что структурализм в социологии еще настолько не разработан, что ему сложно дать точное определение. Ситуация обостряется тем, что хотя структурализм развивается более-менее одновременно в ряде областей знаний; трудно отыскать какое-либо одно последовательное утверждение структурализма. Действительно, разные направления структурализма значительно отличаются друг от друга.

Мы можем получить предварительное представление о структурализме, описывая основные различия, существующие между сторонниками структуралистского направления. Одни делают акцент на «глубинных структурах разума», как они именуют данный феномен. Их точка зрения заключается в том, что эти подсознательные структуры заставляют людей думать и действовать так, как они и поступают. В качестве примера этого течения может быть рассмотрено творчество психоаналитика Зигмунда Фрейда. Другие структуралисты во главу угла ставят незримые более крупные структуры общества и рассматривают их в качестве детерминант действий людей, а также общества в целом. Иногда полагали, что этот вид структурализма применял Маркс, акцентировавший внимание' на невидимых экономических структурах капиталистического общества. Еще одна группа рассматривает структуры как модели социального мира, которые эти структуры создают. Наконец, ряд структуралистов занимается изучением диалектических отношений между индивидами и социальными структурами. Они рассматривают

связь между структурами разума и структурами общества. С этой точкой зрения часто связывают имя антрополога Клода Леви-Стросса.

По мере того как структурализм развивался в рамках социологии, вне социологии разрабатывалось движение, выходившее за пределы ранних предпосылок структурализма: постструктурализм (Lemert, 1990). Основной представитель постструктурализма — Мишель Фуко (J. Miller, 1993). В своих ранних работах Фуко заострял внимание на структурах, но позже вышел за границы структур, чтобы сосредоточиться на власти и зависимости между знанием и властью. В общих словах, постструктуралисты принимали важность структуры, но выходили за ее пределы, чтобы охватить более широкий диапазон других интересов.

Постструктурализм важен не только сам по себе, но еще и потому, что его часто рассматривают в качестве предвестника социальной теории постмодернизма (которая будет обсуждена позднее в этой главе). На самом деле, очень сложно, если не сказать невозможно, провести четкую линию между постструктурализмом и социальной теорией постмодернизма. Таким образом, Фуко, постструктуралист, часто рассматривается как постмодернист, тогда как деятельность Жана Бодрийа- ра (Baudrillard, 972/1981), к которому часто приклеивают ярлык постмодерниста, на самом деле имела постсруктуралистский характер, особенно в начале его карьеры.

Развитие социологической теории в наши дни

Если до сих пор мы обсуждали многие события, не потерявшие свою важность в конце XX в., в этом разделе мы будем иметь дело с тремя крупными наиважнейшими движениями: микро-макроинтеграцией, интеграцией действия и структуры и теоретическим синтезом.

Микро-макроинтеграция

Многие из последних работ в социологической теории были посвящены изучению зависимости между микро- и макротеориями и уровнями анализа. Я доказал, что микро-макрозависимость занимала центральное место в американской социологической теории в 1980-х гг. и продолжала оставаться в центре внимания в 1990-х (Ritzer, 1990a). (Появлению современного американского учения о микро-макрозависимости предшествовало творчество европейского социолога Норберта Элиаса, внесшего большой вклад [Elias, 1939/1994] в наше понимание отношений между микроуровневыми способами действий и макроуровневым состоянием.)

Существует целый ряд примеров попыток связать микро-макро уровни анализа и/или теорий. В своей работе (Ritzer, 1979, 1981а) я пытался разработать интегрированную социологическую парадигму, которая объединяет микро- и макроуровни как в объективных, так и в субъективных формах. С моей точки зрения, необходимо иметь дело сразу с четырьмя основными уровнями социального анализа: макросубъективность, макрообъективность, микросубъективность и микрообъективность. Джеффри Александер (Alexander, 1982-1983) создал «многомерную социологию», предмет которой — модель уровней анализа. В ее основе

(Alexander, 1987) лежат проблема порядка и проблема действия. Порядок, согласно Александеру, имеет индивидуальный (микро) и коллективный (макро) уровни. Действие, как считается, обладает материалистическим (объективным) и идеалистическим (субъективным) уровнями. Из этих двух постоянных Александер выводит четыре основных уровня анализа: коллективно-идеалистический, коллективно-материалистический, индивидуально-идеалистический и индивидуально-материалистический. Несмотря на то что полная модель, разработанная Александером, поразительно похожа на мою, Александер отдает приоритет коллективноидеалистическому уровню, в то время как я настаиваю, что мы должны заниматься диалектическими отношениями между всеми уровнями. Схожие подходы разрабатывались Норбертом Уайли (Wiley, 1988), который также описывает четыре очень похожих основных уровня анализа — личность или индивид, взаимодействие, социальная структура и культура. Однако если Александер и я делаем акцент как на объективном, так и на субъективном уровнях, уровни Уайли чисто субъективные. Джеймс Коулмен (Coleman, 1986) сконцентрировался на проблеме «от микро к макро», тогда как Аллен Лиска (Liska, 1990) расширил подход Коулмена, чтобы изучить также проблему «от макро к микро». Чуть позже Коулмен (Coleman, 1990) расширил свою «от микро- к макро» модель и разработал намного более сложную теорию микро-макроотношений, основанную на подходе рационального выбора, заимствованного из экономики (см. ниже).

1

Интеграция действия и структуры

Параллельно развитию интереса в Соединенных Штатах к микро-макроинтеграции в Европе наблюдался рост внимания к агент-структурной интеграции (Sztomp- ka, 1994). Точно так же как я рассматривал микро-макро проблему в качестве центральной задачи американской теории, Маргарет Арчер (Archer, 1988) считает тему действия и структуры основным вопросом в европейской социальной теории. Несмотря на то что в литературе, посвященной микро-макро и агент-структурной интеграции, можно отыскать много схожих черт (Ritzer and Gindoff, 1992,

, между ними также существуют значительные отличия. Например, такие коллективы, как трудовые союзы, также могут выступать и в качестве агентов, которые обычно рассматриваются на микроуровне. И, наоборот, структуры, обычно представляющие собой макроуровневые феномены, можно обнаружить и на микроуровне. Таким образом, мы должны быть очень осмотрительными, когда ставим знак равенства между двумя этими направлениями.

В современной европейской социальной теории существуют четыре основные точки зрения на проблему интеграции действия и структуры. Первая — структура- ционная теория Энтони Гидденса (Giddens, 1984). Ключевым моментом в подходе Гидденса является то, что он рассматривает действие и структуру как «дуальность». Это означает, что они не могут быть изолированы друг от друга: агент вовлечен в структуру, а структура включена в агента. Гидденс отказывается счи-

тать структуру просто сдерживающей принуждающей (как, например, Дюрк- гейм), но видит ее как сдерживающей, так и дающей возможность. Маргарет Арчер (Archer, 1982) не считает, что к агенту и структуре можно подходить как к дуальности, а скорее рассматривает их как дуализм. Это означает, что действие и структура могут и должны быть изолированы. Различая их, мы начинаем лучше анализировать соотношение одного к другому. Арчер (Archer, 1988) знаменита еще и потому, что, подняла в литературе по агент-структурной интеграции вопрос о соотношении между культурой и действием, а совсем недавно развила более общую агент-структурную теорию (Archer, 1995).

Если Гидденс и Арчер из Британии, то третьей основной фигурой современности, имеющей отношение к интеграции действия и структуры, является француз Пьер Бурдье (Bourdieu and Wacquant, 1992; Swartz, 1997). В творчестве Бурдье проблема действия-структуры преобразуется в интерес к соотношению между габитусом и полем. Габитус — интернализованная психическая, или когнитивная, структура, посредством которой люди взаимодействуют с социальным миром. Габитус формирует общество, но в то же время и сам создается им. Поле — это сеть отношений между объективными состояниями. Структура поля служит для сдерживания агентов, будь они представлены индивидами или же коллективами. В целом, Бурдье интересует-отношение между габитусом и полем — диалектическое отношение.

Последний основной теоретик агент-структурной зависимости — немецкий социальный мыслитель Юрген Хабермас. Мы уже упоминали Хабермаса как современника, внесшего важный вклад в критическую теорию. Хабермас (Habermas, 1987а) также занимался проблемой интеграции структуры и действия, рассматривая ее в рамках проблемы «колонизация жизненного мира». Жизненный мир — это микромир, в котором люди взаимодействуют и общаются. Истоки системы лежат в жизненном пространстве, но, в конечном счете, она приходит к развитию своих собственных структурных характеристик. Так как эти структуры развиваются самостоятельно и интенсивно, возникает необходимость усиления контроля над жизненным пространством. В современном мире система пришла к «колонизации», т. е. контролированию жизненного пространства.

Теоретики, которых мы рассматривали в этом разделе, признаны не только ведущими специалистами по проблеме интеграции действия и структуры, но, несомненно (особенно Бурдье, Гидденс и Хабермас) ведущими теоретиками в мире в наши дни. После долгого периода господства американских теоретиков (Мида, Парсонса, Хоманса и др.) центр социальной теории, кажется, возвращается к месту своего рождения — в Европу. Более того, Недельман и Штомпка доказали, что с окончанием холодной войны и падением коммунизма, мы становимся «свидетелями Золотой эры европейской социологии» (Nedelmann and Sztompka, 1993, p. 1). О справедливости данного утверждения свидетельствует тот факт, что произведения, к которым сегодня приковано внимание большинства теоретиков мира, написаны европейцами. Пример тому — «Общество риска: на пути к новой современности» Ульриха Бека (Beck, 1992), где он обсуждает беспрецедентные риски, с которыми сталкивается общество сегодня. Ясно, что,

по крайней мере на сегодняшний день центр социологической теории переместился обратно в Европу.

Теоретический синтез

Направления микро-макро и агент-структурной интеграции возникли в 1980-х гг. и оба продолжали занимать прочные позиции в социологии 1990-х гг. Они явились ступенькой перехода к более обширному течению — теоретическому синтезу, который ведет отсчет приблизительно с начала 1990-х гг. Льюис (Lewis, 1991) предположил, что относительно низкий статус социологии может быть результатом чрезмерной раздробленности и что движение по пути большей интеграции, возможно, повысит статус данной дисциплины. Здесь мы сталкиваемся со смелой попыткой синтезировать две или сразу несколько разных теорий (например, структурный символизм и символический интеракционизм). Подобные попытки имели место в истории социологической теории (Holmwood and Stewart, 1994). Вместе с тем существуют два отличительных аспекта новой синтетической деятельности в социологической теории. Во-первых, она получила широкое распространение и не сводится к каким-либо единичным попыткам синтеза. Во-вторых, ее цель, главным образом, — относительно узкий синтез теоретических идей, а не развитие большой синтетической теории, которая охватывала бы все социологические теории.

Синтезирующая деятельность может протекать внутри какой-либо теории, а также заключаться в попытках синтезировать несколько теорий (и идей ряда теоретиков; см. в качестве примера требования Левайна [Levinc, 1991a] синтезировать идеи Зиммеля и Парсонса). Это в равной мере относится как к тем теориям, на которых мы уже останавливались в данной главе, так и к тем, которые мы еще упомянем. Примерами служат неофункционализм (Alexander, 1998a; Alexander and Colomy, 1985,1990а), пытающийся преодолеть многие из ограничений структурного функционализма путем интеграции идей широкого круга теорий; символический интеракционизм, который «создал новую теорию на основе других теоретических подходов [например, феминистской теорией и теорией обмена]» (Fine, 1990, р. 136-137); теория обмена, в которой предприняты попытки синтезировать идеи, почерпнутые из таких источников, как символический интеракционизм и сетевая теория (Cook, O'Brien, and Kollock, 1990). Сюда же можно отнести постмарксистов, искавших способы включения идей традиционной социологии в теорию Маркса (Elster, 1985; Mayer, 1994; Roemer, 1986с); и представителей постмодернистского марксизма, которые, как следует из названия, попытались привнести в марксистскую теорию постмодернистские взгляды (Harvey, 1989; Jameson, 1984; Laclau and Mouffe, 1985).

Также существуют попытки привнести в социологическую теорию разработки, лежащие вне социологии. Были работы, направленные на включение в социологию биологических идей, с тем чтобы создать социобиологию (Crippen, 1994; Maryansky and Turner, 1992). Рациональный выбор возник на основе экономики, однако он затронул и ряд других областей знаний, включая социологию (Coleman, 1990). Корни системной теории уходят в естественные науки, но в конце XX в.

Предыдущая глава

10

Следующая глава