Избранные произведения в одном томе [компиляция]

— Погодите, магистр, — запротестовал Лейн, увидев, что пророческая риторика увлекает Гло далеко от реальности. — Не хочу выглядеть пессимистом, но ведь нет гарантии, что в ближайшее время мы произведем хоть какое-то количество пригодных для использования кристаллов. Наш лучший пикон на сегодня имеет чистоту всего лишь на одну треть. И халвелл немногим лучше.

Гло возбужденно рассмеялся.

— Это лишь оттого, что король нас недостаточно поддерживал. При соответствующих ресурсах мы быстро решим эту проблему. Я уверен! Слушай, король даже позволил мне отправить посыльных за Сисстом и Датхуном. Они представят отчеты о последних достижениях. Твердые факты — вот что произведет впечатление на короля. Практические данные. Заявляю тебе, мой мальчик, времена меняются. — Вдруг Гло побледнел. — Мне дурно. — Он грузно упал в кресло, так что закачалась декоративная керамика на ближайшей стенке.

Вместо того чтобы подойти и предложить помощь, Лейн непроизвольно попятился. Магистр выглядел так, будто его сейчас вырвет, и одна мысль о том, что он окажется рядом в этот момент, вызвала у Лейна отвращение. Хуже того, вены, бешено пульсирующие на висках Гло, казалось, вот-вот лопнут. А вдруг из них действительно брызнет красное? Лейн попытался представить, как он совладает с собой, если на него попадет хотя бы капля крови другого человека, и его желудок предупреждающе сжался.

— Вам чего-нибудь принести? — беспокойно спросил он. — Воды?

— Еще вина, — просипел Гло, поднимая бокал.

— Вы уверены?

— Не будь таким занудой, мой мальчик, — это лучшее тонизирующее средство на свете. Если бы ты чуть больше пил, у тебя, возможно, наросло бы побольше мяса на… гм… костях… в нужных местах. — Гло проследил, чтобы бокал наполнился до краев, и потихоньку стал приходить в себя. — Так о чем я говорил?

— Может быть, о близком возрождении цивилизации?

— Ты что, издеваешься?

— Простите, магистр, — сказал Лейн, — просто сохранение бракки всегда было моей страстью — это тема, из-за которой я часто становлюсь несносен.

— Я помню. — Гло оглядел комнату, отмечая те предметы из керамики и стекла, которые в любом другом доме были бы вырезаны из черного дерева. — Ты не думаешь, что ты… гм… немного перебарщиваешь?

— Мне так больше нравится. — Подняв левую руку, Лейн показал кольцо из бракки, которое носил на шестом пальце. — Я и кольцо-то ношу только потому, что это свадебный подарок Джесаллы.

— Ах да, Джесалла. — Гло обнажил торчащие в разные стороны зубы, изображая развратную улыбку. — В одну из ближайших ночей, клянусь, в твоей постели побывают гости.

— Моя постель — твоя постель, — с легким сердцем произнес Лейн. Он знал, что магистр никогда не пользовался правом вельможи брать любую женщину из той социальной группы, в которой является династическим главой. Эта старинная традиция Колкоррона еще соблюдалась в высших семействах, но если Гло время от времени отпускал шутки на эту тему, то просто чтобы подчеркнуть таким образом культурное превосходство ученого сословия, которое подобную практику давно оставило.

— Я помню о твоих крайних взглядах, — продолжал магистр, возвращаясь к первоначальной теме, — но не мог бы ты более лояльно отнестись к совещанию? Разве ты не рад ему?

— Да, рад. Это шаг в правильном направлении. Но мы опоздали. Бракка достигает зрелости и вступает в фазу опыления за пятьдесят — шестьдесят лет, и даже если бы мы уже умели выращивать чистые кристаллы, временной зазор все равно останется. А он пугающе велик.

— Тем больше причин планировать будущее, мой мальчик.

— Верно. Но чем план нужнее, тем меньше вероятность, что его примут.

— Это очень глубокая мысль, — сказал Гло. — А теперь скажи мне, что она… гм… означает.

— Еще лет пятьдесят назад Колкоррон, наверно, мог уравновесить производство и потребление, введя несколько элементарных предохранительных мер, но и тогда принцы ничего не желали слушать. В теперешней ситуации требуются действительно радикальные меры. Вы представляете себе, как отреагирует Леддравор на предложение прекратить производство вооружений на двадцать — тридцать лет?

— Лучше об этом и не думать, — согласился Гло. — Но ты не преувеличиваешь трудности?

— Посмотрите на графики. — Лейн подошел к шкафу с плоскими ящиками и, вынув большой лист, разложил его на столе так, чтобы видел Гло. Он объяснял цветные диаграммы, избегая, насколько возможно, трудной математики, анализировал, каким образом растущие потребности страны в энергетических кристаллах и в бракке связаны с возрастающей нехваткой и другими факторами — например, с транспортными задержками. Несколько раз во время этой речи ему приходило в голову, что здесь опять попадаются те самые общие задачи, о которых он размышлял накануне. Он с горечью осознал, что стоял на пороге нового направления в математике, но опять был побежден материальными и человеческими проблемами.

И одна из них, кстати, та, что магистр Гло, главный представитель ученых, утратил способность воспринимать сложные аргументы и вдобавок к этому пристрастился к ежедневным попойкам. Магистр энергично кивал и сосал свои зубы, стараясь изобразить заинтересованность, но мешки его век опускались все чаще.

— Это очень серьезно, магистр, — с особым жаром сказал Лейн, чтобы привлечь внимание Гло. — Хотели бы вы рассмотреть работы моего отдела о мерах, необходимых для выхода из кризиса?

— Стабильность, да, стабильность — вот главное. — Гло резко поднял голову и на секунду, казалось, совершенно растерялся; его бледно-голубые глаза уставились на Лейна, словно Гло видел его впервые. — На чем мы остановились?

Лейн уже просто испугался.

— Возможно, будет лучше, если я пришлю письменный реферат вам в Башню, где вы сможете просмотреть его на досуге. Когда состоится заседание Совета?

— Утром двухсотого. Да, определенно, король сказал, что двухсотого. А какой день сегодня?

— Один-девять-четыре.

— Да, времени маловато, — с грустью сказал Гло. — Я обещал королю, что внесу существенный… гм… вклад.

— Так и будет.

— Это не то, что я… — Гло поднялся, слегка покачиваясь и улыбнулся Лейну странной дрожащей улыбкой. — Ты это серьезно?

Лейн моргнул, не понимая, к чему, собственно, относится вопрос.

— Магистр?

— Насчет того, что я… парю выше… вижу дальше?

— Конечно, — ответил Лейн с досадой. — Искреннее не бывает.

— Это хорошо. Это значит, что… — Гло выпрямился и выпятил пухлую грудь, неожиданно обретая обычное благодушие. — Мы им покажем. Мы им всем покажем. — Он прошел к двери, но остановился, положив ладонь на фарфоровую ручку. — Пришли мне реферат как можно… гм… скорее. Да, кстати, я дал указание Сиссту привезти с собой твоего брата.

— Это очень любезно с вашей стороны, магистр, — произнес Лейн, хотя радость от предстоящей встречи с Толлером омрачалась мыслью о реакции Джесаллы на эту новость.

— А, пустяки. Мне кажется, мы слишком сурово с ним обошлись. Я хочу сказать, заслали на целый год в такую дыру, как Хаффангер, лишь за то, что он щелкнул по подбородку Онгмата.

— От этого щелчка его челюсть оказалась сломана в двух местах.

— Ну, это был такой сильный щелчок. — Гло издал хриплый смешок. — Кроме того, приятно, что Онгмат хоть на время замолчал. — Все еще хихикая, он вышел из кабинета, и некоторое время слышалось шарканье его сандалий по мозаичному полу коридора.

Лейн отнес почти нетронутый бокал на стол, сел и начал крутить его, любуясь игрой света в черном водоворотике. Похвалить грубость Толлера было вполне типично для Гло — таким способом он напоминал членам ученого сословия, что у магистра королевское происхождение и, следовательно, в жилах его течет кровь завоевателей. Раз он шутит — значит почувствовал себя лучше, восстановил самообладание, и все же Лейн серьезно беспокоился о телесном и умственном здравии старика.

Всего лишь за несколько последних лет Гло превратился в самодовольное, рассеянное и беспомощное существо. Большинство глав отделов терпели его некомпетентность, ценя дополнительную свободу, которую им это давало, но все без исключения ощущали деморализацию и потерю престижа ученого сословия. Стареющий король Прад пока еще сохранял всепрощающую любовь к Гло, и злые языки говорили: раз уж к науке относятся как к анекдоту, то вполне логично, что ее представляет придворный шут. Однако заседание высшего Совета — дело нешуточное, сказал себе Лейн. Человек, представляющий тех, кто рекомендует строгие меры по сохранению бракки, должен выступить красноречиво и убедительно, выстроить сложные доводы и подкрепить их неопровержимой статистикой. Позиция Лейна вызовет всеобщее неодобрение, а в особенности — амбициозного Чаккела и дикаря Леддравора.

Если Гло не возьмет себя в руки за то короткое время, что осталось до совещания, от его имени, несомненно, должен будет выступить заместитель — то есть он, Лейн. От перспективы бросить вызов, пусть даже словесный, Чаккелу и Леддравору Лейна сначала прошиб холодный пот, а потом покрыла испарина. Его мочевой пузырь начал подавать угрожающие сигналы. Вино в бокале отражало теперь рисунок из дрожащих концентрических кругов.

Отставив его, Лейн сделал глубокий и равномерный вдох, ожидая, пока перестанут дрожать руки.

Глава 4

Толлер Маракайн проснулся с приятным и одновременно тревожным ощущением, что он в постели не один.

Слева он чувствовал тепло женского тела, чья-то рука легла ему на живот, а нога — поперек бедер. Ощущения тем более приятные, что непривычные. Он лежал совершенно неподвижно, смотрел в потолок и пытался вспомнить, при каких обстоятельствах в его аскетических апартаментах в Квадратном Доме появилась гостья.

Свое возвращение в столицу Толлер отметил тем, что обошел все оживленные таверны в районе Самлю. Он начал заниматься этим накануне утром и планировал завершить свой обход до окончания малой ночи, однако под воздействием винных паров каждый встречный в конце концов стал казаться ему лучшим другом, поэтому Толлер продолжал пить весь вечерний день и значительную часть ночи. Празднуя свое освобождение от пиконовых чанов, он вскоре начал подмечать, что в людской толчее рядом с ним раз за разом оказывается одна и та же женщина — намного чаще, чем можно приписать случаю.

Она была высокая, с медовыми волосами, полной грудью и широкими плечами и бедрами — как раз такая, о какой Толлер мечтал во время ссылки в Хаффангере. Кроме того, она с независимым видом грызла веточку приворожника. Ее круглое, открытое и простое лицо с румяными от вина щечками украшала белозубая улыбка, которую чуть портил лишь крошечный треугольничек — на одном из передних резцов отломился кусочек; а когда Толлер обнаружил, что с ней приятно говорить и легко смеяться, то и самым естественным показалось провести ночь вместе.

— Я голодна, — вдруг сказала она и села на постели, — я хочу позавтракать.

Толлер с восхищением оглядел ее прекрасный обнаженный бюст и улыбнулся.

— А если я сначала хочу чего-то другого?

На мгновение она надула губки, но потом улыбнулась и, наклонившись, коснулась сосками его груди.

— Будь осторожен, иначе я заезжу тебя до смерти.

— Попробуй, попробуй, — благодарно рассмеялся Толлер. Он привлек ее к себе, они поцеловались, и приятное тепло разлилось по его телу. Однако через мгновение Маракайн ощутил легкое беспокойство и, открыв глаза, тотчас понял, в чем дело: в спальне было совсем светло, а значит, после восхода прошло уже много времени. Это было утро двухсотого дня, а ведь он обещал брату встать пораньше и помочь перевезти плакаты и стенды в Большой Дворец. В общем-то работа для слуг, с которой мог справиться кто угодно, но Лейн просил, чтобы это сделал именно Толлер. Возможно, он не хотел оставлять его наедине с Джесаллой на время долгого заседания Совета.

Джесалла!

Толлер едва не застонал вслух, вспомнив, что даже не видел Джесаллу накануне. Он прибыл из Хаффангера рано утром и после короткого разговора с братом — причем Лейна в основном занимали плакаты — отправился кутить. Джесалла, как постоянная жена Лейна, являлась хозяйкой дома и была вправе рассчитывать на некоторое почтение со стороны Толлера во время вечерней трапезы. Кто другой, может, и не обратил бы внимания на такую бестактность, но требовательная и самолюбивая Джесалла наверняка пришла в ярость. Во время полета в Ро-Атабри Толлер поклялся себе, что не станет создавать брату проблем и постарается поладить с Джесаллой — а начал с того, что провинился перед ней в первый же день. Прикосновение влажного языка неожиданно напомнило Толлеру, что его прегрешения против домашнего этикета даже больше, чем подозревает Джесалла.

— Извини, — сказал он, высвобождаясь из объятий, — но ты должна немедленно отправиться домой.

У женщины отвисла челюсть.

— Что?

— Давай, давай, быстрее. — Толлер встал, сгреб ее одежду в легкий комок и сунул ей в руки, а потом открыл шкаф и начал выбирать чистую одежду для себя.

— А как насчет завтрака?

— Некогда — ты должна уйти.

— Вот это здорово, — с горечью сказала она, начиная рыться в тесемках и кусочках полупрозрачной ткани, из которых только и состояло ее облачение.

— Я же сказал «извини», — произнес Толлер, с трудом натягивая тесные брюки, которые, казалось, решительно настроились сопротивляться вторжению.

— Большое утешение… — Она остановилась, стараясь прикрыть грудь узкой повязкой, и оглядела комнату от пола до потолка. — А ты правда здесь живешь?

Вместо того чтобы рассердиться, Толлер развеселился.

— А ты думаешь, я выбрал первый попавшийся дом и пробрался туда, чтобы воспользоваться постелью?

— Мне вчера ночью показалось немного странным… всю дорогу мы ехали в экипаже… держались очень тихо… Ведь это Зеленая Гора, правда? — Ее откровенно подозрительный взгляд прошелся по мускулистым рукам и плечам Толлера. Он догадывался, о чем она думает, но лицо ее не выразило осуждения, так что он не чувствовал себя задетым.

— Сегодня прекрасное утро для прогулок, — сказал он, поднимая девушку на ноги и подталкивая ее — с еще не совсем застегнутым платьем — к единственному выходу из комнаты. Толлер открыл дверь именно в тот момент, когда Джесалла Маракайн проходила по коридору. Похудевшая Джесалла была бледна и выглядела неважно, но взгляд ее серых глаз ничуть не утратил твердости и был явно сердитым.

— Доброе утро, — с ледяной корректностью сказала она. — Мне говорили, что ты вернулся.

— Приношу извинения за вчерашний вечер, — сказал Толлер. — Я… я задержался.

— Я вижу. — Джесалла оглядела его спутницу с нескрываемым презрением. — Итак?

— Что итак?

— Ты не собираешься представить свою… подругу?

Толлер мысленно выругался, понимая всю безвыходность ситуации. Даже принимая во внимание вчерашние обильные возлияния, как мог он совершить такой промах, забыв спросить у дамы сердца ее имя? Джесалла была последним человеком на свете, которому он рискнул бы объяснить атмосферу предыдущего вечера, а значит, нечего и думать о том, чтобы умиротворить драгоценную хозяйку. «Извини, милый брат, — пронеслось в голове у Толлера, — мне жаль, что так вышло».

— Эта ледяная особа — моя невестка, Джесалла Маракайн, — сказал он, приобняв гостью за плечи и демонстративно запечатлев поцелуй у нее на челе. — Ей не терпится узнать твое имя, а учитывая наши ночные похождения, я тоже был бы не прочь выяснить его.

— Фера, — представилась девушка, внося последние штрихи в свой гардероб. — Фера Риву.

— Вот и славно. — Толлер широко улыбнулся Джесалле. — Теперь нас троих водой не разлить.

— Будь добр, проследи, чтобы ее вывели через черный ход, — надменно произнесла Джесалла. Она повернулась и, высоко подняв голову, устремилась прочь, ступая удивительно ровно.

Толлер покачал головой.

— Как думаешь, что это с ней?

— Некоторых женщин легко вывести из себя. — Фера выпрямилась и оттолкнула Толлера. — Так где здесь выход?

— Мне казалось, ты хотела позавтракать.

— А мне казалось, ты из кожи лезешь, чтобы выпроводить меня.

— Ты все неверно поняла, — решился Толлер. — По мне, так оставайся здесь сколько угодно. Или у тебя есть неотложные дела?

— О, я, знаешь ли, занимаю очень высокий пост на рынке в Самлю — потрошу рыбу. — Фера протянула ладони, испещренные мелкими красными следами от порезов. — Откуда, думаешь, у меня это?

— Забудь о рынке. — Толлер накрыл ее ладони своими. — Возвращайся в постель и жди меня. Я пришлю тебе завтрак. Можешь есть, пить и спать весь день, а вечером прокатимся на прогулочном катере.

Фера улыбнулась, потрогав кончиком языка треугольную щелочку между зубами.

— Твоя невестка…

— Всего лишь моя невестка. Я родился и вырос в этом доме, я имею право приглашать гостей. Ну как, останешься?

— А будет свинина со специями?

— Уверяю тебя, что в этом доме ежедневно превращают в свинину со специями целые свинарники, — сказал Толлер, уводя Феру обратно в комнату. — Итак, оставайся здесь, пока я не вернусь, и мы продолжим с того места, на котором остановились.

— Хорошо. — Она легла на кровать, устроилась поудобнее на подушках и вытянула ноги. — Только прежде чем уйти…

— Да?

Она улыбнулась ему ясной белозубой улыбкой.

— Может, и ты мне скажешь, как тебя зовут?

Выйдя на лестницу в конце коридора и спускаясь в центральную часть здания, откуда доносилось множество голосов, Толлер все еще посмеивался. Общество Феры освежало, но слишком долгое ее присутствие в доме может стать вызовом для Джесаллы. Пожалуй, хватит двух-трех дней — чтобы показать Джесалле, что она не имеет права оскорблять деверя или его гостей, а ее попытки помыкать им так же, как братом, обречены на провал.