Парикмахерские ребята [Сборник остросюжетной фантастики]

Видеофон в кабинете Волжина не смолкал ни на минуту. Комитет по охране Зоны Тоннеля был временно превращен в комитет по ее ликвидации и реализации ценностей, так что работы у председателя хватало.

Но звонили почему-то все время не по работе. Сначала позвонила дочка.

Раскрасневшаяся после тенниса, она была одета в белую маечку и короткую юбчонку и все еще держала в руках ракетку.

— Папахен! — закричала она. — Сегодня Джонсон обедает у нас! Ты слышишь меня? Когда мы были вчера в отеле, я его позвала, и он сразу согласился. А ты уже уехал тогда.

— Ты матери-то сказала? — спросил Волжин.

— Да. Мама не против. Слушай, папахен, Джонсон рассказал мне, для чего ему девять миллиардов. Он собирается создать по примеру Хьюстона спортивные центры во всем мире. Оказывается, он возглавлял подпольное движение «Спортсмены мира — за идеалы спорта», а теперь движение станет легальным. Ты представляешь, папахен, какую поддержку получит Джонсон по всей планете после своего подвига?!

Как раз что-то подобное Волжин и представлял себе.

— Постой, Галка, — сказал он дочери. — Ты это серьезно?

— Ну, — растерялась немного дочка, — если он мне серьезно говорил…

— Хорошо, — перебил Волжин, мыслями он был уже далеко. — Я тебе сам потом перезвоню.

«Надо связаться с Клодом Дюкерком», — подумал он.

Клод Дюкерк был председателем Международного комитета по контролю. Но позвонить не удалось. Видеофон снова просигналил, и на экране появилась Эльза Гудинес.

— Синьор Волжин, доброе утро. Поздравьте нас. На сегодняшнем заседании Совета проект директивы ВКЗ о полном запрещении профессионального спорта приобретет силу международного закона, — она всегда любила говорить напыщенно. — Я уже знаю мнение большинства членов Совета. Ваш голос не станет решающим. Так что отныне ни один миллионер не сможет финансировать спортивные клубы старого образца.

«А миллиардер?» — чуть было не спросил Волжин и вдруг почувствовал, что ему перехватило дыхание.

— Простите, синьора, — сказал он, — мне что-то нехорошо. Я перезвоню вам попозже.

— Нехорошо — это по моей части! — Эльза была весьма игриво настроена.

— Простите, синьора, но мне кажется, это не совсем тот случай.

И Волжин отключился. Некоторое время он сидел, пытаясь собраться с мыслями и тупо глядя в серое стекло, а потом под аккомпанемент звонка на экране появилось лицо жены.

Жена интересовалась, как принимать Джонсона, кого звать еще, пускать ли журналистов, жаловалась на нехватку времени и спрашивала, не боится ли он, то есть Волжин, за Галку, не слишком ли она увлекается этим сомнительным героем.

Волжин отвечал невпопад и под конец уже традиционно извинился и пообещал перезвонить сам.

Следующим был Брайт.

— Старик! — заговорил он. — Слушай, что я тебе расскажу. Ты обалдеешь. Ты, наверно, думаешь, что подтвердилась шутка Корвадеса и под Тоннелем ничего не оказалось. Так вот: там было не двести пятьдесят мегатонн, а пятьсот. Ты представляешь, каков мерзавец этот Дэммок!

— Сколько? — равнодушно переспросил Волжин.

— Пятьсот.

— Изрядно.

— «Изрядно»! — обиделся Брайт. — Да это черт знает что!

— Слушай, Джонни, — сказал Волжин, — вы все так часто звоните и все говорите на разных языках. Я уже ни черта не соображаю. Я тебе сам позвоню. Попозже. Хорошо?

Брайт исчез, а вместо него как-то странно (вроде бы и звонка даже не было) возник на экране Джонсон.

— Игорек, — сказал он («Какой я ему, к черту, Игорек?» — подумал Волжин), — хочешь я подарю тебе девять миллиардов долларов? У меня тут в номере случайно обнаружились лишние девять миллиардов. Тебе не нужны?

Джонсон говорил по-английски, и это было очень странно.

— Ты что, Боб? — спросил Волжин. — Ты пьяный, что ли?

На это Джонсон разразился потоком трудно переводимой испанской брани, и в этой словесной помойке отчетливо были различимы только три имени: Иисуса Христа, девы Марии и Эльзы Гудинес.

Потом Джонсон внезапно иссяк и продекламировал по-русски:

— На наших мускулах кровь и пот, На наших зубах — песок. Еще один последний бросок, Еще один поворот. На наших мускулах пот и кровь. Зато результат высок! А финиш будет, как выстрел в висок, Но все повторится вновь.

Это были стихи Джеймса Тайлера в его, волжинском, переводе, и он никогда не думал, что они могут так звучать, как звучали сейчас в устах пьяного спринтера.

— Знаешь, Игорь, что я хотел сказать им всем сегодня вечером, когда они сядут у экранов своих стереоящиков и будут пялить на меня глаза?

Джонсон поправил на шее воображаемый галстук, прокашлялся и вдруг закричал, как на митинге:

— Я! Последний спринтер уходящего мира! Призываю всех, кто еще не окончательно погряз в мелких заботах о своем здоровье и благополучии: спасите спорт! Спорт умирает, но он безумно хочет жить. Спасите его. Начните все сначала. Еще не поздно. Каждому из вас, кто захочет стать настоящим профессиональным спортсменом, я, Роберт Джонсон, буду платить деньги, хорошие деньги, и уж я научу вас, как надо отдавать спорту всего себя, всего без остатка. Спорт не признает компромиссов.

В спорте надо раствориться. И тогда он щедро вознаградит тебя за твою преданность. Я, Роберт Джонсон, призываю всех создавать новые настоящие спортивные клубы! Я, Роберт Джонсон, буду финансировать эти клубы! И это будет прекрасно. Но все зависит от вас. Судьба спорта в ваших руках, люди планеты! Спасите спорт! Ради красоты, ради силы, ради отчаянного духа борьбы, ради счастья — величайшего на свете счастья преодоления предела — спасите спорт! К этому призываю вас я, последний спринтер уходящего мира. А теперь, Игорь, я ничего им не скажу. Ничего. Так тебе нужны девять миллиардов или я их выбрасываю?

— Нет, Боб, — сказал Волжин, — мне не нужны эти деньги.

— Хорошо, — Джонсон достал откуда-то из-за кадра бутылку виски и, сделав большой глоток, спросил: — А выпить ты не хочешь? Ах да, ты же в телевизоре! Тогда давай поиграем.

— Давай, — согласился Волжин.

— Чиверс, — предложил Джонсон.

— Третьяк, — отпарировал Волжин.

— Эспозито.

— Бобров.

— Гретцки.

— Харламов.

— Пэгги Флэминг, — внезапно перескочил Джонсон.

— Водорезова.

— Не то.

— Хорошо. Роднина.

— Бабилония.

— Не то, ох, не то!

— Хэмилтон.

— Фадеев.

— Таулер — Форд.

— Пахомова — Горшков.

— Ладно, — сказал Джонсон и снова сделал перескок: — Джон Томас.

— Владимир Ященко.

— Ренальдо Нехемиа.

— Андрей Прокофьев.

— Не то. Боб Джонсон.

— Кто?

— Боб Джонсон.

«Ну и что ты хочешь, чтобы я сказал?» — подумал Волжин.

— Не молчи, Игорь, — сказал Джонсон.

— Мне некого назвать, — голос Волжина стал глуховатым.

— Тогда возьми девять миллиардов.

— Нет, — сказал Волжин.

— Ну, тогда давай выпьем.

И Джонсон протянул ему бутылку виски.

Ант Скаландис

Скажите там, чтоб больше не будили

1. Генератор, Джойс и стихи

Они шли по осенней раскисшей Тверской и говорили каждый о своем, почти не слушая друг друга, как в пьесах Чехова. Геннадий излагал друзьям свою полусумасшедшую идею биоэлектрического генератора эмоций, Вадим долдонил что-то о Кэроле Джойсе и о его теории параллельных миров, и Ленька то и дело принимался читать стихи, как правило, совершенно не к месту. Погода стояла скверная: в воздухе висела какая-то хмарь, а из-под колес автомобилей большими грязными брызгами летел таявший, преждевременно выпавший снег.

— Вы понимаете, — говорил Геннадий, — я не предлагаю имитировать какие-то отдельные эмоции, создавать какие-то фальшивые ощущения. Я предлагаю, в конечном счете, генерировать идеально завершенный комплекс эмоций, приводящий человека в состояние счастья, которого ему так не хватает. Подключаясь к моей машине, человек получит невиданную, непредставимую раньше возможность для абсолютного отдыха, для полного расслабления души и тела. Генератор эмоций — я в этом уверен, вытеснит постепенно из обихода и водку и наркотики, а сам он будет совершенно безвреден. В разумных дозах, конечно, — добавил Геннадий.

— Бред, — сказал Ленька. — Эрзац-наслаждение. Квазиудовольствие. Псевдосчастье. Иными словами — духовная мастурбация.

— Да ну тебя! — обиделся Геннадий.

А Вадим вдруг спросил:

— Генка, ты Джойса читал?

— А при чем тут Джойс?

— А при чем вообще все?

— Резонно. Ты имеешь в виду писателя?

— Нет, я имею в виду ученого, Кэрола Джойса, автора теории параллельных миров, — объяснил Вадим.

— А, — сказал Геннадий, — эта дурацкая статья в «Вопросах философии»?

— Не только. У нас перевели его книжку «Вещество. Энергия. Информация». Рекомендую почитать. Да и статья, между прочим, вовсе не дурацкая. Я бы сказал, грандиозная статья.

— Джойс — примитивный идеалист, надевший маску революционера науки, — отчеканил Ленька звонкую формулировку «застойных» лет.

Вадим не удостоил его ответом.

— У Джойса есть гипотеза, — говорил он, — что в моменты, когда человек испытывает счастье, то есть субъективно абсолютно удовлетворен, какая-то часть общей суммы информации, составляющей его собственное «Я», переписывается в параллельный мир по такому же, в сущности, механизму, как это происходит во сне или в момент смерти. Ты чуешь, насколько это новый взгляд на информацию и на понятие счастья?

— Информация, — сказал Геннадий, — это энтропия со знаком минус.

— Чего-чего? — не понял Вадим.

— Это не я, это Норберт Винер.

— Бросьте, мужики, — вмешался Ленька. — Это несерьезный разговор. Послушайте вот лучше:

И вечный бой. Покой нам только снится…

— Да мы же это в школе учили, — засмеялся Геннадий. — В десятом классе, если не ошибаюсь.

— Нет, дорогой, — спокойно возразил Ленька, — такого вы в школе не учили.

И он упрямо повторил, теперь уже с продолжением:

И вечный бой. Покой нам только снится. И пусть ничто не потревожит сны…

Вторая строчка ошарашивала, и Геннадий невольно начал слушать.