Помоги проекту - поделись книгой:
— А если кто встанет на пути, то у нас есть шпаги, — вновь оживившись, воскликнул граф Матвеев. — Пиши, князь, петицию!
Кантемиру освободили место за столом. Слуга внес свечи, зажег настенные канделябры.
Но едва Кантемир взялся за перо, как сразу же начались разговоры по поводу содержания петиции. Вновь вспыхнули прежние разногласия, спор грозил затянуться надолго.
— А, что там расписывать! — стукнул кулаком по столу граф Матвеев. — Пиши, что желаем, чтобы государыня правила самодержавно, как исстари повелось на Руси, и что мы, рабы ее, изобьем всякого ее супостата!
Слова Матвеева вызвали шумное одобрение офицеров.
— Надобно сказать и про наши, дворянские, интересы, — возразил Мусин–Пушкин.
В конце концов сошлись на том, чтобы в прошении написать, что Верховный совет беззаконно забрал в свои руки всю власть и не считается с мнением общества и что российское дворянство умоляет государыню созвать совет по два человека от каждой дворянской фамилии, который рассмотрит все мнения, поданные за последний месяц, и решит все по справедливости.
Когда петиция была написана, все присутствующие поставили под ней подписи по старшинству чинов.
Около полуночи, условившись назавтра собраться во дворце к восьми часам утра, начали расходиться. Кроме того, каждый должен был оповестить, кого, сможет, о завтрашнем сборе дворянства. Граф Матвеев, Кантемир и Федор Апраксин взялись объехать с петицией гвардейских офицеров и кавалергардов.
Князь Черкасский отозвал Антиоха в сторону.
— Я поеду ночевать к Шаховскому, — тихо сказал он, — от греха подальше. Ты–то знай, а другим не говори. Береженого бог бережет…
Арестов в ночь на 25 февраля не было, но это уже ничего не могло изменить.
Утром Верховный тайный совет собрался на очередное свое заседание в одной из палат Кремлевского дворца.
Обсуждали регламент коронации.
В десятом часу Василий Лукич Долгорукий вышел из палаты и тотчас вернулся, встревоженный и растерянный.
— Во дворце полно народу…
За ним в палату вошли князь Алексей Михайлович Черкасский, князь Барятинский, генерал–лейтенант Юсупов и генерал–лейтенант Чернышев.
— Желаем довести до сведения государыни наши неудовольствия, — сказал Юсупов.
— Пожалуйста. Вручите Верховному тайному совету прошение, совет его рассмотрит и доложит государыне.
— Мы хотим вручить челобитную лично ее величеству.
— Государыня не может…
Слова Долгорукого потонули в возмущенном гуле за дверьми. В палату, гремя саблей, вбежал Салтыков.
— Ее величество согласна принять вас, господа! — крикнул он.
Анна ожидала депутацию дворянства в Грановитой палате.
Князь Черкасский обратился к Анне с просьбой выслушать мнение дворянства о действиях Верховного совета и государственном устройстве империи.
Анна замялась с ответом: в словах князя Черкасского была какая–то неопределенность, и она не могла сразу понять, что это значит.
Василий Лукич, уловив ее смятение, сделал отчаянную попытку перейти в наступление.
— Кто позволил вам присвоить себе право законодателя? — обрушился он на Черкасского.
В толпе послышался лязг оружия.
Черкасский, заикаясь и выкрикивая, ответил:
— Делаю это потому, что ее величество была вовлечена вами в обман. Вы уверили ее, что кондиции составлены с согласия всех членов государства, но это было сделано без нашего ведома и согласия!
Его слова поддержал одобрительный гул.
Из рядов гвардейских офицеров раздались выкрики:
— Не желаем, чтобы предписывали государыне законы!
— Желаем, чтобы государыня правила самодержавно, как ее предки!
— Тут записаны требования дворянства, — пытался говорить Черкасский, но его уже не слушали.
Глядя на растерянного князя Черкасского, Кантемир подумал, что петиция в его руках да и все мнения и проекты, писанные на многочисленных собраниях, в этот самый момент стали всего лишь пустыми бумажками. Русское дворянство, сделав несколько первых шагов по новому пути, легко и радостно соскользнуло в старую колею.
Граф Матвеев выступил вперед, отодвинув Черкасского.
— Ваше императорское величество, мы все верноподданнейше просим всемилостивейше принять самодержавство, какое Петр Великий и остальные ваши славные предки имели, а присланные от Верховного тайного совета пункты уничтожить.
Анна повернулась к Василию Лукичу Долгорукому и медленно, отделяя одно слово от другого, проговорила:
— Как, разве пункты, которые мне поднесли в Митаве, были составлены не по желанию целого народа?
— Нет! Нет! — закричали в толпе.
— Значит, князь, ты меня обманул? — продолжала она.
Долгорукий пытался что–то сказать в оправдание, но его никто не слушал.
— Принесите бумаги, — приказала Анна.
Кондиции были тотчас же доставлены.
Анна подняла бумагу над головой так, чтобы все видели, и надорвала ее.
— Ура! Виват самодержавной императрице!
И в ту же минуту вокруг верховников образовалась пустота, как вокруг зачумленных.
По Кремлю раздавались крики: «Виват самодержице!» Солнце било в разноцветные стекла, и от этого вся комната — старая светлица, в которой живала еще ее мать, — казалась Анне великолепным праздником, в котором отныне ей предназначалось жить.
Анна велела подать укладку с драгоценностями, набелилась, нарумянилась, насурьмила редкие брови, надела жемчужную нитку на лоб, вдела в уши золотые серьги с красным камушком и радостно подумала, что теперь — стоит ей захотеть — у нее будет бриллиантовая диадема, какую она видела на государыне невесте Катьке Долгорукой.
А полчаса спустя курьер ускакал в Митаву — за Бироном.
Часть третья. В чужом пиру похмелье
Глава 1. Новые времена — старые нравы
— Как друг твоего отца я имею право говорить с тобой об этом, и ты должен меня выслушать.
— Я вас слушаю, Алексей Михайлович.
— Саксонский посланник Лефорт написал в донесении своему правительству: «Все непостоянства мира нельзя сравнить с непостоянством русского двора». И он прав.
— К чему вы говорите мне это?
— Государыня очень расположена к тебе и помнит услуги, которые ты оказал ей. Но память с течением времени ослабевает — таков закон натуры. Поэтому надо спешить. А ты совсем не спешишь позаботиться о собственном будущем.
— Государыня уже наградила меня.
— Тысяча дворов, что ее величество пожаловала тем членам Вашего семейства, которые не получали своей доли отцовского наследства, — не награда, а всего лишь справедливое возмещение утраты.
— Я просил ее величество.
— О чем ты просил? Место в Академии наук? Разве Академия наук — поприще для тебя?! Тредиаковскому, конечно, честь, когда его причисляют к академии. Но ты же не попович какой–нибудь. Ты сиятельный князь!.. Ну, не чувствуешь влечения к военной службе — переходи в статскую: звание канцлера или генерал–прокурора не хуже фельдмаршальского.
— В чужих краях да и у нас при Петре Великом знатные люди занимались науками и искусствами. Вот взять хотя бы графа Якова Вилимовича Брюса…
— Так граф через свою трубку на звезды смотрит и календари составляет в часы досуга. Это не помешало ему выслужить чин генерал–фельдмаршала и звание сенатора.
— Но я не пренебрегаю служебными обязанностями и отдаю научным и литературным занятиям свободные часы.
— Сейчас у тебя не должно быть досужных часов, одним исправным отбыванием строя и караула ты ничего не добьешься.
— Его преосвященство Феофан Прокопович высказал мне одобрение. Он даже обратился ко мне со стихотворным посланием, которое известно всему обществу:
— А когда ты получил послание преосвященного?
— Вы же знаете, в апреле прошлого года.
— То–то и оно. Всему свое время. Когда твои сочинения пришлись ко времени, преосвященный тут как тут с одобрением. А ныне сатиры способны только повредить и тебе, и их почитателям. Преосвященный прежде всего политик, оттого ты и не слышишь больше его одобрений. И не услышишь. Мой тебе совет: используй свободные от дежурств часы с большей пользой для себя и не испытывай крепость памяти государыни… Кстати, о чем ты говорил вчера на балу с Бироном?
— Мы беседовали о милосердии к врагам.
— Тогда понятно, почему его так корчило…
Минули почти два года, как на русском престоле воцарилась Анна Иоанновна.
Новые люди стали у трона, осыпанные милостями: князь Черкасский, Новосильцев, Трубецкой. Из прежних твердо держался один вице–канцлер Андрей Иванович Остерман. С каждым днем все большее влияние на дела Российской империи приобретал Бирон, возведенный Анной в графское достоинство.
Князь Голицын, по настоянию которого российская корона была вручена Анне, и фельдмаршал Василий Владимирович Долгорукий, столь решительно отстранивший с ее пути государыню невесту Екатерину Долгорукую, пока еще держались, но милости императрицы к ним шли на убыль. Заслуги забывались, вины помнились.
Награды и повышения одних сопровождались казнями и падением других. Пали Долгорукие.
Сначала их обвинили в расхищении имущества, принадлежащего казне, и при обыске действительно обнаружилось немало присвоенного: драгоценностей, посуды, лошадей, собак. Но начатый розыск очень быстро добавил к первоначальному обвинению еще один пункт: государственная измена.
И вот — князь Василий Лукич Долгорукий уже в секретной темнице Соловецкого монастыря; князь Алексей Григорьевич с князем Иваном и бывшей государыней невестой — под караулом в Сибири, в дальнем Березовском остроге, в котором всего год назад умер Меншиков.
Сначала все радовались падению Долгоруких. Но когда первая радость прошла, а розыск по их делу потянул за собою сотни людей, совершенно неповинных в их преступлениях, стало страшно.
Люди к власти пришли новые, нравы остались старые.
…Кантемир смотрел на лежавшие перед ним на столе аккуратными стопками переписанные набело и вложенные каждая в свою обложку рукописи — труды последних двух лет: сатиры, «Петрида» — поэма о Петре Великом, переложения псалмов, басни, переводы стихов и прозы и с удовлетворением думал: «Как много все–таки сделано».
В комнату тихо вошла княжна Мария.
— Ну что? — спросил Антиох.
— Нет, не было, — ответила княжна.
— Давно бы уж пора…
Две недели назад Кантемир передал императрице рукопись всех пяти сочиненных за последние три года сатир: «На хулящих учения», «На зависть и гордость дворян злонравных», «О различии страстей человеческих», «На человеческие злонравия вообще», и «К Музе своей». Он просил разрешения напечатать их книгой. И вместе с рукописью подал также прошение о назначении его на службу в Академию наук.
Ответа все не было. Не кроется ли за этим молчанием какой–нибудь неожиданной неприятности? Ведь нынче милость и немилость по одной дорожке ходят…
— Из имения опять прислали челобитную, — сказала княжна. — Мужики просят не брать с них за этот год оброка, так как, по их словам, они лишены хлеба насущного.
— Это правда, у них второй год неурожай, — не отрываясь от рукописей, ответил Антиох.
— Конечно, не только наши мужики так бедны — у других тоже не богаче, но рука не поднимается отнимать у них последнее. А денег нет. Прямо не знаю, что делать…
Кантемир посмотрел на сестру и улыбнулся ей.
— Можно сократить расходы. Зачем, например, мне новая карета, которую ты собираешься заказывать?
— Тебе для карьеры требуется бывать в свете. Чтобы друзья не заснули и не забыли нас, надо часто напоминать им о себе.
— Князь Алексей Михайлович Черкасский сегодня целое утро тоже говорил мне о необходимости делать карьеру…
Поделиться книгой: